В поте лица своего. Люди

– А слышали, говорят, что на ордене Александра Невского изображен профиль Николая Черкасова, – хорошо поставленным голосом светской львицы осторожно начинала новую – безопасную – тему княжна.

– Вот уж никогда не обращал внимания на то, кто там изображен, – снисходительно отвечал Вашецкий. Он был кавалером ордена Трудового красного знамени, а потому считался знатоком в государственных наградах. Никому иному из присутствующих награждение орденами не грозило.

– А я слышал, что Невский сражался как раз против какого-то ордена, – острил Лев.

– Может, Невский и сражался против, а вот Черкасов был за, – улыбался Вашецкий. – И в результате у него уже два Ленина…

– И, черт возьми, пять Сталинских премий! – сотрясал стол мощный кулак Александра Ивановича. – А ведь и я мог сыграть Невского… – Супруга обеспокоенно смотрела на него. Когда-то Девич был актером театра Ермоловой в Москве, подавал надежды. Жизнь поломал анекдот, рассказанный за столом на театральном междусобойчике. Хорошо хоть теперь, после восьми лет лагерей, он работает по специальности и, надо сказать, пользуется успехом: на него ходит даже пятый начальник Дальстроя, Иван Лукич Митраков.

– Никому не надо завидовать, – успокаивал актера Вашецкий. – Ведь известно, что Товарищусталину очень не понравилась вторая серия «Ивана Грозного». Да ведь и было даже постановление какое-то… В общем, показ ее запретили, – заканчивал он почти виноватым шепотом.

– Короче, еще немного – и сейчас бы товарищ Черкасов сидел и выпивал вместе с нами, – качал головой Лев.

– С нами, не с нами, но сесть может любой, – дернув мужа за рукав, предупреждала Валентина.

– А, знаю я это постановление, – вспоминал Девич. – Нам его зачитывали на политинформации. Там говорится… что во второй серии фильма допущено невежество в изображении исторических фактов, потому что прогрессивное войско опричников Ивана Грозного представлено в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-клукс-клана, а сам Грозный, обладавший сильной волей и характером, показан как слабохарактерный и безвольный человек вроде Гамлета…

Тут вставлял свои «пять копеек» Арей. Откашлявшись, он тихо, но отчетливо произносил:

– Похоже на цитату из обвинительной речи Сафонова[11]. И то, и другое – насчет прогрессивных опричников и сильной воли Грозного – одинаково лживо.

Вашецкий, будучи, пожалуй, самым трезвым из всей компании, удивленно смотрел в сторону Арея, но так и не увидев его, не заметив даже легкого дрожания воздуха в том пространстве, где располагалось тело непрошенного гостя, говорил задумчиво, с таким видом, будто его голову только что посетила свежая мысль:

– Похоже на цитату из обвинительной речи Сафонова…

На этот раз проявляла беспокойство Людмила, и ее твердый локоток вреза́лся в мягкий бок супруга.

– Да это и было обвинение, – продолжал Арей. – Только Черкасову повезло. Пока дело разворачивали, умер Эйзенштейн, началась борьба с космополитизмом… – в общем, в сорок восьмом уже было не до него. А в сорок девятом он опять на коне: четыре роли за один год!

Теперь удивлялся Девич. Он тоже внимательно смотрел в сторону Арея и, подобно Вашецкому, ничего не видел в том месте, откуда, как ему казалось, раздавался голос.

– Четыре роли за один год! – возмущался он. – А тут… Удар княжны, приобретшей свой навык на лесоповале, всегда бывал точным и своевременным. Александр Иванович переводил дыхание несколько секунд, а отдышавшись, надолго задумывался, сидя, как царь со скипетром, с поднятой ко рту вилкой…

Так вот обычно и проходили посиделки, и никто не замечал присутствия и активного участия в них Арея, как никто не видел его, заходя в «ванную», где он жил в течение нескольких лет. Непонятная слепота не относилась только к Борьке с Галей. Они-то видели его не раз и любили поговорить с ним. Отчего же именно четырехлетнему мальчонке и расконвоированной заключенной дано было видеть Арея, а другим – нет? Впрочем, никакого секрета тут не было. Всё началось вот с чего…

Однажды Арей, пребывавший в своей «ванной», как всегда в полусне раздумий, очнулся от детского вопля, послышавшегося из кухни. В квартире было четыре ребенка разного возраста. Каждый из них в течение дня имел по нескольку серьезных – с их, детской, точки зрения – причин для слез, а потому плач, сопровождаемый соответствующим звуковым оформлением, здесь не был редкостью и обычно не вызывал моментальной реакции взрослых. В данном случае, однако, характер детского крика, сразу перешедшего в хрип, был таков, что заставил Арея забыть свои сны и выскочить из «ванной». Буквально влетев в кухню, он увидел лежащего на полу Борьку – мальчонку, больше всех досаждавшего ему в «ванной» – и Галю, беспомощно стоявшую перед ним на коленях; в руках она держала бутылку с какой-то жидкостью. Борька теперь не хрипел: лицо его посинело, а рот судорожно открывался, как у выловленной из воды рыбешки, – все говорило о том, что он из последних сил борется за жизнь; Галя же, наоборот, побелела лицом – ясно было, что свою жизнь она уже ни во что не ставит и готова вот-вот упасть в обморок.

С одного взгляда Арей понял, что Борька, уже имевший опыт проведения экспертизы вкусовых свойств брусничной настойки, решил распространить его на ту жидкость, которую Галя использовала для чистки раковины и, видимо, неосторожно поставила на пол, в зону досягаемости ребенка.

– Что в бутылке? – от непривычно долгого молчания наедине с собою голос Арея теперь прозвучал как паровозный гудок.

Увидев неизвестно откуда появившегося, тучей нависшего над ней злого демона (а кто бы это мог быть еще?), услышав его вопрос, трубным гласом прозвучавший из-под прокопченного потолка кухни, несчастная женщина подумала, что настал ее судный час, и таки свалилась без чувств.

К счастью, на бутылке имелась этикетка, на которой значилось, что в ней содержится раствор каустической соды. Терять время было нельзя: быстро приведя Галю в чувство с помощью пригоршни холодной воды, не терпящим возражений тоном он потребовал от нее найти уксус. Команды начальства заключенные выполняют без раздумий, а потому необходимое средство было мгновенно обнаружено на полке со специями. Продолжая выполнять непрерывно поступающие указания, Галя дрожащими руками приготовила слабый раствор уксусной кислоты в то время, пока Арей делал ребенку искусственное дыхание по методу «изо рта в рот». Затем, усадив Галю на табурет, Арей, уложил Борьку к ней на колени, так что голова его свесилась вниз, и приказал вконец испуганной женщине закрыть глаза. Она закрыла, но не плотно, а потому видела, как демон ладонями раздвинул плоть Борькиного горла и, удерживая пальцами одной руки края образовавшегося отверстия, другой начал вливать в него – непосредственно в гортань – раствор уксусной кислоты, струями выливавшийся из открытого рта ребенка. Это было страшно, но не настолько, как немного погодя, когда демон запустил руку в гортань и стал делать осторожные движения, словно расправляя внутри нее складки тонкой, очень непрочной ткани.

Борька открыл глаза, когда рука Арея была еще внутри его горла. Мальчонка закашлялся, и Арей быстро извлек руку наружу. Борька сразу начал дышать легко и свободно, щеки его порозовели, он приподнял голову и удивленно, но без страха посмотрел на Арея. Галя тоже, избавившись от снедающего ее ужаса, с изумлением и обожанием рассматривала и незнакомца, и своего любимца Борьку, которого чуть не потеряла навсегда. Самое удивительное заключалось в том, что, спустя минуту, она уже совершенно не помнила подробностей «операции», проведенной незнакомцем по спасению ребенка. Тем более что о ней ничего не напоминало, кроме лужи воды, посредине которой Галя с Борькой на руках продолжала сидеть на табурете. Скажи ей сейчас кто-нибудь, что руки незнакомца, с доброй улыбкой стоящего напротив, побывали в гортани ребенка, она бы этому не поверила – тем более что и каких-либо следов манипуляций Арея на горле Бориса не осталось. Однако она навсегда запомнила, что этот незнакомец спас ее любимца от смерти, а ее саму – от очень серьезных неприятностей.

– Горло у него пару дней еще поболит, – сказал Арей. – Как при ангине. Надо будет пополоскать содой. Только смотрите мне, чтобы не каустической. Никогда не бери в рот всякую гадость, – улыбнулся он Борьке. – Ты понял меня?

Тут, на взгляд Гали, произошло чудо: только что погибавший, только что вышедший из комы ребенок улыбнулся в ответ и произнес достаточно отчетливо, хоть и хриплым, как при сильной ангине, голосом:

– Понял. А ты никуда не уйдешь? Ты теперь всегда будешь жить с нами?

С тех пор, выполняя обещание, данное ребенку, Арей не скрывался ни от Гали, ни от Борьки; остальные жители третьей квартиры не были с ним знакомы, потому что им он не позволял себя видеть.

Конечно, Борька многим рассказывал о волшебнике, живущем в «ванной». Первым, кому он поведал о нем, естественно, был Мишка. Тот поднял на смех маленького врунишку, но все же согласился на уговоры пойти с ним в «ванную», чтобы удостовериться в правдивости рассказа о существовании волшебника: ну а почему бы и не сходить – это же не край света, правда?

Зайдя в «ванную», Мишка со скукою во взоре оглядел хорошо знакомое, тускло освещенное, захламленное помещение, привычно запустил руку в мешок с шишками, отпустил подзатыльник брату и вышел, лягнув дверь и погасив свет. Стало темно, но не надолго: постепенно, как в кинозале, разгорелся новый свет – яркий и радостный, похожий оттого на солнечный. Для Борьки это было так же удивительно, как и в первый раз, когда он, спустя несколько дней после своего приключения с каустиком, зашел в «ванную» за порцией шишек (горло его зажило поразительно быстро). Свет он никогда не зажигал, так как выключатель был расположен слишком высоко, а мешок ему отыскать ничего не стоило даже в темноте, наощупь. И вот тогда в «ванной» впервые сам собой загорелся свет, и в лучах его Борька увидел своего спасителя, который полулежа покачивался в роскошном кресле-качалке, чуть отталкиваясь ногой от пола, будто играя с самой Землей, как играет хозяин с любимой, повизгивающей от избытка чувств собакой. На нем был надет красный, покрытый восточными узорами шлафрок, из кармана которого он тут же достал колоду карт, развернул их веером в воздухе, разложил перед собой, озабоченно глянул на результат, улыбнулся и хитро подмигнул Борьке:

– Ну что, малец, на каустик больше не тянет?

– Не-а. Я больше чай с жимолостью люблю, – серьезно сказал Борька. Он подошел к огромному, от потолка до пола, обрамленному атласными шторами и волной ламбрекенов окну, выглянул в него: – Ух ты, са-а-ад, – удивился он.

– Откуда ты знаешь, что это сад? Ты разве видел когда-нибудь фруктовый сад? – с сомнением в голосе спросил Арей.

Борька кивнул:

– Я в прошлом году был у бабушки. У нее там большой сад. А в нем и яблони, и вишни, и… это… Что-то еще, забыл уже, как это называется…

– А хочешь вишни? Свежие, прямо с дерева? – поинтересовался Арей, лениво оторвав голову от подушки кресла.

– Не-е-е-е, – печально сказал Борька.

– Почему?!

– Я их объелся тогда. Целый день играл в саду и ел вишни. А ночью мне стало плохо. Меня стошнило. И больше я их не ем.

– Вот как, – посочувствовал Арей.

– Зато Мишка не ест помидоров, – засмеялся Борька.

– Что, тоже объелся?

– Ага. Мы ехали к бабушке на поезде. На какой-то станции папа вышел и принес ведро помидоров. Так Мишка съел полведра, наверно, и ему тоже стало плохо.

– Несчастные дети, – покачал головой Арей. – Значит, вишни ты не любишь…

– Люблю. Но не могу, – вздохнул Борька.

– Что ж, так часто бывает в жизни… Скажи мне, а есть такое, что ты не любишь, а кушать приходится?

– Еще бы. Почти все, – признался Борька.

– Ну например?

Борька набрал в грудь побольше воздуха и не задумываясь начал перечислять:

– Рыбий жир в ложке с солью, особенно если облизывать заставляют; манная каша, когда с края тарелки капает; восстановленное молоко, такое горячее, что губы жжет; пюре из сушеной картошки – когда еще с комками; куриная кожа – в пупырышках и с колючками; жир и лук в супе – если во время не заметишь, стошнить может; пенки в молоке – то же самое; омлет из яичного порошка, суп молочный и запеканка с макаронами – это… – он брезгливо поморщился…

Движением руки Арей остановил Борькин поток сознания:

– Ну хорошо, я понял: жизнь действительно сплошная борьба. Но ведь есть, наверно, и такое, что тебе нравится, правда?

Взгляд Борьки стал вдохновенным, как у юного лицеиста Пушкина, читающего стихи на Царскосельском экзамене:

– Жимолость, морошка, голубика, малина, шишки молодые и картошки, запеченные в костре, ну там еще яблоки и орехи разные…

– В общем, вкус у тебя, как у лесной зверушки. И это правильно, – заключил Арей.

Так они подружились. И как обычно бывает в дружбе, она давала обоим одинаково много. Арей, давно привыкший к полному одиночеству, вдруг открыл смысл понятия «друг»: он обнаружил возле себя живое существо, человека, с которым можно было говорить о чем угодно, не таясь, ничего не скрывая, и при этом совершенно не опасаясь, что эта беспрецедентная для бессмертного откровенность будет иметь для обоих какие-либо негативные последствия – зато сразу появилась масса позитивных. Во-первых, он больше не тосковал от одиночества, а значит, его не тянуло напиться или найти на вечер что-нибудь ласковое, легкое, кудрявое (как результат завивки «перманент») и, хорошо бы, немногословное – от того, и от другого наутро наступала расплата: чувство, похожее на похмелье, которое, как известно, лучше всего излечивается «клином». Во-вторых, в его затянувшемся ожидании («покое или полете – в зависимости от выбора системы координат») появился достаточно глубокий смысл: пока суд да дело Арей задумал заняться парнем, к жизни которого после его спасения он вдруг почувствовал свою сопричастность. И в-третьих, считая себя по-прежнему ученым, Арей подумал, что неплохо было бы поглубже исследовать данный исторический период, раз уж он в него окунулся…

Вторым человеком, кому Борька поведал тайну о месте проживания волшебника, была Галя. Как известно, у нее в отличие от Мишки были веские основания поверить Борьке – и в самом деле частенько выдумывавшему небылицы, – а потому домработница тут же направилась в «ванную» для проверки его сведений, тем более что у нее давно уже вызрело намерение навести там порядок. Как только Галя вошла, лампочка на потолке погасла, и она даже успела мысленно обвинить в баловстве Мишку, но заметив, что загорается другой свет, источника которого видно не было, поняла, что это не его проделки. Впрочем, настоящий «проказник» и не думал скрываться – знакомый уже Галине незнакомец лежал, закинув ногу на ногу, поверх сказочно красивого лоскутного одеяла, застилавшего невероятных размеров кровать с невиданной матерчатой крышей под потолком. На «проказнике» был спортивный костюм фирмы «Адидас», хотя еще никто, включая и самого Ади Дасслера, не имел ни малейшего представления о существовании таких нарядов[12]. Арей улыбнулся и хитро подмигнул Галине:

– Можешь звать меня Андреем, хотя, по правде говоря, мое имя звучит несколько иначе, – сказал он. – Да ты садись, – похлопал он по одеялу, впрочем деликатно, подальше от себя. – Я вообще-то гостей не ждал, потому и стульями пока не обзавелся.

Галина, без долгих раздумий направившаяся в «ванную» на рандеву с незнакомцем, вдруг почувствовала себя неловко, что случалось с ней крайне редко, – несмотря на дозволение называть его Андреем, она все-таки не знала, как к нему обращаться: на «вы» или на «ты». На «вы» она обращалась исключительно к лагерному начальству, на «ты» – ко всем остальным, включая своих молодых «хозяев», Валентину и Льва. Галина рассудила, что, приравняв незнакомца к лагерному начальству, тем самым оскорбит его, а потому отважилась обратиться к нему по-простому, по-свойски, как, впрочем, все обращаются в своих молитвах к начальству высшему, – и ей сразу стало легче.

– А ты чего днем валяешься? Захворив, что ли? – спросила она, усаживаясь на самом краюшке кровати, в ногах у Арея.

Тут Арей поинтересовался, не украинка ли случайно Галя – украинизм «захворив» с головой выдавал ее. Выслушав обстоятельный ответ о месте «народження», о «батька́х», Арей попросил ее говорить с ним «на ридний мови», на что Галя таинственно заявила: «Побачимо» – и пообещала ему как-нибудь «заспиваты».

– Вот и заспивай сейчас, – предложил Арей.

– За́раз, – кивнула Галя. Она подошла к маленькому оконцу, отодвинула занавеску, наклонившись, глянула сквозь темное стекло. – «Нич яка мисячна, зорэнькы сяють…» – пропела она густым контральто и вдруг рассмеялась: – На двори дэнь, а в тэбэ ничь. У людей «ванна», а у тебя шо?

– Вот как: «У людей ванна»! По-твоему, выходит, я не человек? Кто ж тогда?

Галина помрачнела:

– Це мэни нэ видомо, – быстро проговорила она. – Знаю тилькы, що нэ людына.

– А может, я просто врач, применяющий незнакомые тебе методики?

– Может, и врач, но только не человек, – решительно сказала Галина. – Дай-ка мне руку. Интересно посмотреть на твою линию жизни.

– А ты что, гадалка?

– А может, я просто человек, умеющий видеть судьбы других людей? – храбро передразнила Галина своего собеседника.

– Как же ты увидишь мою судьбу, если я не человек? – ухмыльнулся Арей.

– Я и не собираюсь предсказывать твою судьбу. Я просто хочу взглянуть на твою линию жизни, – отрезала Галина.

Арей рассмеялся, довольный настойчивостью собеседницы.

– Ладно уж, гляди, – он протянул ей раскрытую ладонь.

– Ну вот, что-то подобное я и подозревала. У тебя, вон, вообще она отсутствует – линия жизни! – едва взглянув на ладонь, объявила Галина. – Зато холм Марса прямо-таки выдающийся… Такого я ще нэ бачыла, – после недолгого осмотра покачала головой она. Потом, взглянув прямо в глаза Арея, спросила, забавно копируя кого-то: – Ну что, будем признаваться или продолжим запираться?

Арей расхохотался. Потом задумался. И вдруг рассказал ей все…