- -
- 100%
- +
О коллегиальности…
– Как дела? Можете не отвечать, я знаю, что нормально. Пацан сказал – пацан сделал. А подключичный катетер25 я все-таки воткнул, уже под наркозом. Хотя по уму нужно было до операции. Пожалел. Зря.
– Доктор, а меня в реанимации сегодня оставят?
– Да на хер ты тут нужен? Нозокомиальную флору26 собирать?
– Вот заебись! Это лучшая новость на сегодня! – кажется два анестезиолога – один уже прооперированный, а другой пока еще нет, и познакомившиеся только позавчера, на предоперационном осмотре, слишком увлеклись беседой, поэтому так называемый «обход» в реанимации смотрит на них укоризненно…
За сутки до описываемых событий.
– Страшно? Ничего с этим не сделать. Но в любом случае план у нас на сегодня такой – сейчас заснем, потом проснемся, операция будет сделана. Возражения есть?
– Вы хорошо сказали, доктор, про план. Это лучшее предложение на сегодня.
– М-да. А вены у вас – говно. Может подключичный катетер?
– Смотрите, доктор. Я тут вам не советчик. Решайте и делайте все, что считаете нужным.
– Ладно, попробуем так. Пока вена есть…
За двадцать часов до описываемых событий.
– Чего смотрим? Ждем чего-то хорошего? На стол надо перекладывать и открываться.
– А если сухо будет?
– Сухо? Столько крови по дренажу и сухо? Блядь, дожили – анестезиолог хирургу необходимость послеоперационной ревизии объясняет. Я не первый день работаю. Быстре-е.
– Обратно такую тушу перекладывать. Сто двадцать килограмм вдвоем?
– Первый раз, что ли?..
О правом и левом…
«Мы не для того, чтобы нас любить, – ответил я с искренней улыбкой. – Мы для того, чтобы давать людям сладкую радость признания в грехах.» Я. Пекара
– Не наше. Уходим. Только гинеколога пригласим посмотреть. – Хирурги. Мне. Оповещают, значит.
– Закрываем карту, протокол наркоза напечатаю, пока кожу шьют. – Это уже я своей анестезистке.
Ну как, своей? Свои в овраге лошадь доедают, а отрицательный ответ гораздо более своего консультанта по Клинике Федерального Подчинения – не только же им консультантов по социопатам и девиантам иметь, процесс жизнедеятельности-то всегда обоюдоострый – на вопрос о возможности поворачивания к кому-нибудь в этом заведении спиной я таки помню. Хотя раз на сегодня ко мне приписана, значит в какой-то мере своя. «Закрываем» – значит больше ничего из особо учетного не вводим и время введения, начальное и конечное, с подсчетом суммы введенного можно смело вписывать в бумажный тугамент, красиво именуемый «Наркозной картой». Эту карту я еще подписью заверять должен. Я ее и заверяю. Обычно пустую и до начала наркоза – а то могу забыть от радости окончания трудового процесса, дык потом как любимые, так и не любимые замы главного врача по написанию бумаги от возмущения слюной брызжут и пятками себя по жопе колотят. А «напечатаю» – это значит наше учреждение тоже в тренде и подвергнуто, извините за выражение, компьютеризации. То есть вместо того, чтобы писать во время, я теперь печатаю после. Чтобы читать было удобнее. Ну и отчитываться правильно. Печатать же документацию до окончания этапа лечебного процесса тоже не страшно, ибо как только Страну Советов сменила Страна Отчетов, наркоз кончился не тогда, когда он кончился, а тогда, когда я время окончания проставил. Поэтому просто плюсуем десять минут – пока дошьют, пока заклеят…
Во время печатания в соседней протокольной из операционной стал слышен какой-то шум. Понятно, что движуха пошла интересная, а меня там нет. Грустно. Но не прерывать же процесс отчета о проделанной работе, ибо главная работа отечественного здравоохранения – производство говна и отчетов. К тому же немного осталось – у меня уже все в шаблоне напечатано, остается расставить количество ампул и время. А то, что давление с пульсом при вывозе у всех одинаковое – так кто эти протоколы рядом класть будет? А если и положат, то кто прочитает? А если и прочитает, то, как докажет, что не так было – мастерство-то не пропьешь? Нормальный ход. Но все-таки интересно, что там за вопли?
– Пал Палыч, а чо это вы орали, будто гинекологиня вас за нескромное место укусила?
– Да она… То не так ей яичники показываю, то оперировать не умею… Кандидат наук… Преподает она… Это она мне…
– Возмутительно!
– (Согласно) Да…
– Просто безобразие!
– (Опять согласно). Да…
– Даже я себе такого не позволяю!
– (Менее уверенно) Да…
Сзади хихикнула вроде как своя анестезистка. Ну да, ну да. Мы же тогда с ней стояли. И он оперировал. Помнится операционная сестра тогда же от рева в операционной за свой столик спряталась…
– Да, [censored], какая [censored] радикальная операция? Анастомоз27 [censored] развалится, даже если я ее [censored] со стола живой сниму! Вы [censored] [censored] совсем?
– Ну вот же у вас нормально все. Давление уже восемьдесят.
– У нее [censored] и пульс тридцать два. А давление восемьдесят [censored], потому что [censored] адреналин идет запредельно. Чуть убавлю [censored] бабке. Выводите колостому28, дренируйте гнойник и [censored] [censored] отсюда. – Если канал не сформируется для оттока – она может умереть!
– Может умереть [censored], может не умереть [censored], как получится. А если через полчаса не уйдете [censored] – точно квакнет [censored]!
Ну вот как-то так. Не дословно, за давностью, но очень близко к стенограмме. Кстати, и в этот раз Алексей Романович оказался прав… «А я всегда прав. Знали бы вы, как тяжело быть всегда правым» (с)
О дурных и полезных привычках…
«Не пылит дорога, не дрожат листы. Подожди немного, отдохнёшь и ты» (М. Ю. Лермонтов)
– Ну что, как дела? – это мы во время так называемого «обхода» подходим к источнику приключений.
– А я разговор хирургов слышал. – Ой, слышал! А то я этого не знаю, ведь в последний час операции, когда давление уже исключительно зубами держали и введение чего-либо усугубляло его обвал. Просто приходилось помнить цитату из одного неплохого анестезиолога «Помнят только живые». – Я знаю. Вы вполне могли его слышать.
– Но я его помню! – товарищ несколько возмущён. Я бы тоже возмущался.
– Скажите спасибо, что помните… – голос из-за спины. Похоже, не я один этого анестезиолога цитирую. Я уже упоминал, что экс-интернесс у нас две – «отличница» и «разъё… э-э-э… барышня с элементами легкомыслия». Кто произнёс преисполненную глубокого смысла фразу, я знаю, но не скажу. Из вредности.
Мы веселимся. Мы пока не знаем, что сегодня будет дубль два, продлившийся ещё дольше. И самого главного компонента лечебного исхода Алексею Романовичу не хватит. А на классе он сможет только дотащить не очень, но живого клиента до палаты реанимации, да и то потому, что все-таки повезёт. Не очень, но повезёт… Л
адно. У Алексея Романовича счёт с надпочечниковой недостаточностью неплохой – два: один в её пользу. И матч не окончен. Многие проигрывают всухую и с разгромным счетом.
О личном опыте борьбы с эпидемиями
«Всякая революция делается для того, чтобы воры и проститутки стали философами и поэтами» (Л.Д.Троцкий)
Однако эпиграф особенно удался. Больше всего люблю двусмысленность. Потаенность этакую. Декадент, бля.
Хотя начинать надо издалека – с эпидемии гепатита (кстати, следует отметить, что с эпидемией нам повезло – у погранцов29 брюшняк30 был). Количество заболевших в нашем регименте считалось сотнями. Да и сотен этих было гораздо больше чем две. На двух наличествующих врачей (которые должны были заниматься и диагностикой, и эпидемиологическими мероприятиями, а еще отчеты писать и в округ по телефону докладывать) – меня и Васю, который периодически выпадал из реальности в алкогольную прекому. Игорек свалил в Тифлис в интернатуру (у военных свой сериал «Интерны» и первичная специализация – это не унылая рутина, а совсем даже награда). Посему отозвать его было невозможно. Прислали капитана-инфекциониста из Ленкоранских субтропиков, дык он в первый же день порвал связки на колене, мы его обратно в самолет на Баку и засунули. Потом приезжали два санэпидотрядовских полковника из Тифлиса – те только рукой махнули: Вася как раз в алкогольную лету на пару дней занырнул, а меня и трезвого драть бесполезно.
Так что как могли, так и боролись. И даже почти победили (хотя, может, и само прошло) – вместо десятков желтых каждый день, ловились единицы и не ежедневно. Да и сами сохранили какое-никакое здоровье. Я это относил к военной народной мудрости «Красные глаза не желтеют», но хренушки…
Сначала подумал, что умудрился загрипповать – температура небольшая, озноб, слабость. Попробовал полечиться народными средствами – стаканом чистейшей тутовой водки под персиковым деревом на свежем горном воздухе, что вызвало в моем организме довольно необычную реакцию – обблевывание розового куста, из под которого с недовольным шипением уползла гюрза небольших размеров. Видимо, ошпарило соляной кислотой несчастное пресмыкающееся. И тут я не насторожился, хотя засланный по пищеводу продукт обычно у меня в организме укладывался намертво и в соревнованиях по метанию харча в длину я уже давно не участвовал из принципиальных соображений. А может и догадался, но верить не хотел. Вот когда пошел попысать спозаранку и глянул на мочу цвета вкусного пива «Гиннес» все стало понятно, осталось только перед зеркалом нижнее веко оттянуть. Температура поднялась до тридцати девяти. И пошатывало. Да, еще думательный процесс был несколько замедлен. То ли из-за температуры, то ли из-за билирубина, который через неделю был под двести, а уж к моменту пожелтения точно сотни четыре31 микромоль на литр составлял, только кто его тогда определял?
Дальше был решен вопрос с командиром – либо я прямо сейчас в Кировобад, в инфекционную палатку (в прямом смысле этого слова – здание стационара было давно забито и больных лечили в развернутых во дворе палатках), либо все дела доделаю – и в отпуск по семейным обстоятельствам, а уж там внезапно заболею. Понятно, что выберет разумный человек. Через неделю я стоял на Агдамском вокзале и ждал поезда на Баку, чтобы убыть в отпуск.
Колбасило по-прежнему. Приходилось предпринимать определенные усилия, чтобы не шататься. Чтобы думать тоже приходилось некоторым образом напрягаться. Осталось сесть в поезд, но в этот момент моя могучая фигура привлекла внимание местного революционного патруля – четырех представителей физического труда с ружьями, опоясанных патронташами, словно матросы Гражданской пулеметными лентами, и возглавляемых явно сельским интеллигентом – то ли учителем истории, то ли редактором районной многотиражки. До сих пор они, преисполненные чувства собственной социальной значимости, словно нынешние профессиональные блогеры или общественные деятели, своих трясли, а тут узрели чувака в форме, который уже за поручень вагона взялся.
– Документы! – уже с тренированной требовательностью брезгливо произнес бывший представитель умственного труда. Представители физического труда сгрудились не очень грамотно, с перекрытием друг другу секторов обстрела, но пути отступления отсекли полностью.
– Это с хуя ли? – вежливо, как и положено при общении с интеллигентным человеком, поинтересовался я.
Еще я заметил, что если держаться за поручень, то удерживать равновесие легче, правда на быстродействие мыслительного процесса поручень не влиял. В это время в жопе начинало закипать ее содержимое, которое в соответствии с нарушениями печеночного метаболизма было грязно-белым, словно мартовский снег.
Живым этому охреневшему блядву сдаваться не хотелось. Но даже измученному бушевавшем в организме инфекционно-токсическим процессом мозгу было ясно, что особо не подергаешься, ибо неживым не хотелось сдаваться еще больше.
– Мы из народного фронта! – гордо заявил мне сельский интеллигент. – Имеем право проверять документы у всех.
– А мне по херу… – вежливо ответил я, помня об этикете, необходимом при контакте с хрупкой психикой интеллигенции. – Я из антинародного тыла, и поэтому обязан предъявлять документы только военному патрулю…
– Они тоже военные… – гордо ткнул альфа-самец в сопровождающих его ружьеносцев.
– Тогда, бля, как они стоят перед офицером! – Продемонстрировал я знание уставов.
Услышав командный голос, народные ополченцы изобразили нечто вроде стойки «вольно» и подтянули висевшие вниз стволом карамультуки. Кстати, весьма неудобное положение для перевода оружия в положение для немедленной стрельбы. Пассажиры прекратили посадку и образовали второй круг. Зрелище, хуле. Цирк. Битва гладиаторов. И я в роли Спартака, то есть ЦСКА. В гладиаторском бою. С самопровозглашенным Динамом. Словом, балет Хачатуряна «Спартак». Но произносить вслух армянскую фамилию композитора на азербайджанском вокзале точно не стоило. Да и зрители революционному вожаку пока мешали но терять лицо тоже не хотелось. Это позже вожаки стесняться перестали…
– Предъявите паспорт, пожалуйста. – Твердо, очевидно для зрителей, произнес он.
Мне это тоже, мягко говоря, анастопиздело – хотелось забраться в вагон и лечь на полку, потому что стоять становилось все тяжелее.
– Нет у меня паспорта. Не существует. Но если очень хочешь – удостоверение, так и быть, покажу. Из моих рук.
Интеллигент остался доволен и даже воспрял. Про «воспрял» я понял, когда он попытался выцепить удостоверение из моей цепкой лапки. Отчасти я его понимаю, потому что все, кроме фотографии, было прикрыто пальцами, желтыми, как у уроженца Центральной Азии.
– А следующую страницу! – кстати, по-русски он шебуршал практически без акцента.
– «Пожалуйста» забыл… Там должность. Информация секретная. – Чего бы жути не нагнать?
– А дальше?
– А дальше оружие. Информация секретная. – Я продолжал веселиться. А потом догадался. – Прописку что ли ищешь? Так нет ее там. Не-ту. Даже если обложку отодрать. Вот размер противогаза показать могу. Хочешь?
Так и разошлись мы краями, вполне довольные друг другом. Он командовать фронтом, а я в госпиталь, переживший, начиная с Петра I всех императоров, потом Советскую власть, потом, кратковременно, белочехов (читаем «Гадюку» А.Н.Толстого), потом опять Советскую власть и наконец-то закрытый.
Чуть позже одухотворенные революционной борьбой пацаны, действительно, разгулялись. Понятно это стало, когда начали находить тела уезжавших в отпуск.
Кстати, а города с ласкающим ухо практически каждого советского студента названием «Агдам» больше нет. Не существует. Последствия вывода войск, между прочим.
Считаю это невосполнимой утратой, поскольку семисотмиллитровая «бомба» стоила два рубля шестьдесят советских копеек в магазине, а на заводе у сторожа – рупь ведро. И это были таки совершенно разные напитки…
О вопросах языкознания…
Среди многочисленных достоинств Алексея Романовича, так и не оцененных благодарным человечеством (к чему он относится совершенно спокойно, поелику вся жизнь, служба и работа прошли под девизом «Чем лучше ты работаешь – тем меньше о тебе знают»), есть некоторые, стоящие особняком. Например, филологические изыскания, проводимые несмотря на отсутствие противоестественного, то есть, гуманитарного образования. Речь не об умении материться на семнадцати языках, включая китайский (причем, смысл того, что я делал с восемью предыдущими поколениями, китаисты понимают – проверено в эксперименте на себе). Речь о взаимообогатительных процессах при переводе с русского и на русский. Баловался я данным видом деятельности не только с английским, на котором читаю и перевожу. Со словарем…
В операционной все шло своим чередом. Хирурги, а точнее урологи, работали руками, анестезиолог, а точнее я, как и положено по функциональным обязанностям – головой. Откуда-то из угла фоном доносится беседа операционных санитарок, которые у нас сплошь из столицы почти прилегающего района. Между прочим, тоже города. Ну как города, коровы в нем в речку Казанку, ниже по течению которой серый селезень плывет, гадят вполне полновесно и с удовольствием.
– … И тут я говорю «Батащь!»…
– А что такое «батащь»? – откликнулся оперирующий.
– Ну, это на русский не переводится. Так говорят, когда удивляются.
– Чо это не переводится? – возмутился со своей табуретки, ибо сидя головой работается гораздо лучше, чем стоя, Алексей Романович – То, с чем не может справиться отдел лексикографии Института языка, литературы и искусства имени классика татарской литературы Галимжана Ибрагимова Академии наук Республики Татарстан, легко справится человек, в молодости ездивший в этнографические экспедиции. Данный возглас по-русски будет «Еба-а-ать!»…
Такое длинное предисловие собственно было к тому, что именно этот возглас и издал Алексей Романович, окидывая взглядом палату (для непричастных – именно так на профессиональном арго называется палата отделения реанимации на всем постсоветском пространстве), в которой ему и предстояло оказывать медицинские услуги, а потом продолжил:
– Каловый перитонит, сепсис, ИВЛ (для непричастных – именно так на профессиональном арго называется искусственная вентиляция легких, и значит, что patient – произносится как пэшнт, находится в медикаментозной или общечеловеческой коме). Перитонит, сепсис, ИВЛ. Каловый перитонит, сепсис, ИВЛ. Пневмония, искусственная почка, ИВЛ. Перитонит, ВИЧ, активный туберкулез, ИВЛ. И две бабки в маразме (для непричастных – именно в реанимацию и сгружают заслуженных пенсионеров в деменции подзае… э-э-э… утомивших окружающих – родственников, знакомых, а потом и персонал профильных отделений). Чо-то я все больше и больше ощущаю себя бригадиром передовой селекционной бригады колхоза «Красный овощевод»…
О том, из чего, как правило, и состоит медицина…
Как-то отдежурил двое суток в роддоме. Потому что работать люблю, и мечтаю, как больным, а в роддоме – почти здоровым, помочь. Еще потому, что народ подставлять не хотелось – некому было дежурить. Ну и еще, чтобы немного приблизиться по окладу жалованья к принародно-телевизорно объявленной руководством средней зарплате врачей по стране. А то у них – у руководства – выборы скоро, им врать нельзя. Кстати, в этом есть своя прелесть. Пятничным говоришь, что их много, а меня мало, меня беречь надо, да еще сутки дежурить; субботним говоришь, что их много, а меня мало, меня беречь надо, да еще сутки уже отдежурил. В это время падаешь на диван в позу дежурного анестезиолога и читаешь книги по специальности. Хотя если честно – то харю плющишь.
Наша бригада в тот день (и ночь) была особо раздолбайской. Я и медсестра Анна Владимировна. Впрочем, так я звал ее по настроению, обычно дежурное имя мигрировало от возвышенной «Анны», через сермяжно-домотканную «Аню» до хиджабо-покорной «Нурии», но «Нурию» нужно было особо заслужить.
Все было, как всегда, порожали, порожали, да и хренушки. Плод страдает, пошли в операционную. Дальше нормальный бардак, вначале клизма, потом быстренько-быстренько. Положили, обезболили, разрезали, извлекли, зашили, переложили, отвезли. Можно было нарушить трудовую дисциплину, сходив покурить. После перекура трудовой энтузиазм просыпается вновь – и я пошел еще раз посмотреть больную, уже в послеоперационной палате.
В результате увлечения контактными видами спорта, запахи я ощущаю не очень. Но здесь, на ближних подступах к палате, почувствовал. И даже, по-моему, глаза ело. Мимо меня, чуть не сбив с ног, пронеслась санитарка.
– Ань, а что здесь, собственно, происходит? – на всякий случай осторожно спросил я.
– Матка не давит, клизма сработала, а санитарка работать больше не хочет, вот и мою, – лапидарно доложила Анна Владимировна, отмывая уделанную до дерматома Т4 (то есть до линии сосков) пациентку.
Перчатки надевать не хотелось, но пришлось. Нужно было помочь в повороте родильницы, чтобы перестелить простыню, что мы и сделали. Все чисто. Оставалось только мочевой катетер закрепить. Анна Владимировна приступила к завершению гигиенического процесса, но клизма продолжала работать. Прямо в подставленные ладони. И мимо. Перемывать и перестилать.
– Ну, Алексей Романович, нет ну… Ну что это? – простонала Анна Владимировна, приближаясь ко мне и выставив перед собой сложенные лодочкой ладони вместе с тем, что в них находилось.
– Это, видимо, к деньгам, Нюра…
О мастерстве в эпистолярном жанре…
«Вам в постельку лечь поспать бы, вам – компрессик на живот, и тогда у вас до свадьбы все, конечно, заживет.»
Владимир Владимирович. Маяковский
В обязанности дежурного анестезиолога родильного домика вообще-то входит и ведение послеоперационных мамашек в первые сутки. А значит – вечерний обход:
– Та-а-ак, сударыни!.. Что-то сильно, подчеркиваю – сильно, беспокоит?.. Что?.. Нет совсем без боли не получается. Даже в обществе потребления. Поэтому вас обезболили, катетер из мочевого пузыря убрали, ноги работают. И чего лежим пластом как смертельно раненые татарской стрелой на Куликовом поле?.. Ой, какие тапочки красивые… Ваши?.. Дадите сфотографироваться?
А потом я перебрался в соседнюю комнату к операционным, поскольку у них письменный стол большой и заниматься своим основным делом – писаниной – за ним гораздо удобнее. Параллельно с писаниной я еще и болтал с оперсестрой:
– Алексей Романович, а вы знаете, что Ирина Мефодиевна пробегала? Вроде оперировать собирается. У нее опять руки чешутся… – Вдруг порадовала дежурная операционная сестра Фира.
– У нее не только руки чешутся. Она вся зудит. Особенно в нескромных местах. Подскажи лучше медицинское слово на «А».
– Анальгин, – сказала, практически не думая Фира, а потом поинтересовалась – Кроссворд что ли отгадываете?
– Почти, – ответил я, продолжая свою писанину в истории болезни. – О!.. Аналгезия!
Все, как всегда. До операции я проявил некоторое напряжение остатков серого вещества: – Рост сто пятьдесят восемь… Маркаин32изобарический, всплывет вверх… десяти миллиграммов хватит… И двести микрограмм мезатона в банку. А во время операции – периодически подавал голос из-за наркозного аппарата, унижая человеческое достоинство смежников акушорского происхождения.
– Все веселитесь, Алексей Романович? – Злобно поинтересовались операторы.
Ответилось само. Двусмысленно. Фразой из когда-то модных псевдобелогвардейских стихов Владимира Раменского:
– Не надо грустить, господа офицеры,
Что мы потеряли – уже не вернуть…
Пусть нету отечества, нету уж веры,
И кровью отмечен нелёгкий наш путь.
Уже в конце операции, при зашивании кожи:
– Ну что, сударыни, наконец-то кончаете?
– Заканчиваем…
– Для меня разницы никакой. В обоих случаях – чувство опустошенности и выполненного долга!
А писал я в истории болезни дневник, иногда растягивая, иногда сжимая буквы, чтобы каждое предложение выходило в одну строчку. Думаю, что все равно никто читать не будет, но если прочтут, то не жалко. Кстати, вряд ли кто-то догадается в чем сама мораль, не подозревая о существовании термина «акростих», точнее в нашем случае «акропроза». Запись-то вот:
За время наблюдения состояние отн. удовлетворительное.
Адинамична, малоактивна.
Естественные отправления в норме.
Болевой синдром не выражен.
Аналгезии не требует.
Лапаротомная рана сухая.
Особых жалоб не предъявляет.
О хрониках пикирующего бомбардировщика…
8:15 АМ.
– Отдежурившая смена – барышня с радиопозывным «отличница», барышня с радиопозывным «ещё одна разъё… э-э-э… легкомысленная особа» и юноша, я бы даже не побоялся этого слова, человек (и пароход) -легенда с радиопозывным «Алексей Романович» – как-то странно-радостно переглядываются и тупо подхихикивают.
– Стакан бы сейчас накатить… – мечтательно мечтает юноша, человек и пароход-легенда. – Но мне к частным онкологам до глубокого вечера. Не поймут.
– А я на лекцию. – грустно соглашается отличница.
– А я… – задумывается девушка с самым длинным радиопозывным. – А сейчас приду домой и коньячку выпью…
– С утра? – слышен голос прогрессивной общественности, явно потрясённой разлагающим влиянием старого, мудрого и морально нестойкого воина на неокрепшие умы начинающих трудовой путь молодых (это не недостаток, это наоборот) докториц анестезиологического призвания.
– Не с утра, а перед сном – барышня с самым длинным радиопозывным, проведшая совместную ночь в веселой компании наглядно продемонстрировала прогрессивной общественности всю глубину нравственного падения…
Примерно 11:15 РМ (Примерно за девять часов до описываемых событий).
– Алексей Романович, как ночь делить будем? – барышня с радиопозывным «ещё одна разъё… э-э-э… легкомысленная особа» интересуется особенностями совместного проведения предстоящей ночи.