Почтовая станция Ратсхоф. Приют контрабандиста

Я вздрогнула от неожиданности. Забыла, что он идёт за мной.

– Сейчас-сейчас, – прошептала я, силясь с ходу разобраться с нахлынувшими догадками.

Вихра не упоминала цвет и шахматный порядок кафеля. Разумеется, для неё в подобных деталях не было ничего важного, а я сразу вспомнила одну из шести книг Смирнова. В «Золотой цепи» у Грина события разворачивались в громадном особняке с кучей всевозможных механизмов, потайных комнат, и главный герой блуждал по нему, пока не угодил в лабиринт, где владелец дома спрятал свою распрекрасную золотую цепь. Так вот проход в лабиринт открылся из библиотечного шкафа. Пройдя через шкаф, главный герой попал в коридор, оформленный точно как и коридор, в котором мы стояли! Или не точно… Может, я что-то напутала и плитка тут совершенно ни при чём.

Одержимая загадками Смирнова, я теперь во всём угадывала скрытое значение. Кажется, в психологии был подходящий термин. Я встречала его во «ВКонтакте». Силилась вспомнить. Термин ускользал от меня, и я злилась на дырявую память. Мотнула головой, отгоняя неуместные мысли, и поднялась на ноги. Наскоро отряхнулась и шагнула вперёд. Вновь вспомнила о Глебе, терпеливо ждавшем, пока я пропущу его к стеллажам, и обернулась. Хотела рассказать ему о своих подозрениях и поискать в смартфоне соответствующую цитату из «Золотой цепи» – не зря же закачала себе книги Смирнова, – но увидела, что Глеб стоит со скучающим лицом, и как-то осеклась. К стеллажам он не рвался. Будто заглянул в библиотеку, пока мы с Настей отдыхали под скалой. Всё там облазил, изучил и успел разочароваться в том, что обнаружил. Может, и успел, только нам не сказал.

Уверившись, что горную библиотеку построил именно Смирнов, я ожидала увидеть нечто невероятное. Перебирала в памяти детали из «Золотой цепи» и других книг в надежде, что они помогут с ходу решить какую-нибудь выставленную напоказ, однако прошлыми посетителями не считанную загадку, потому что считать её мог лишь человек, посвящённый в тайны Смирнова, когда же коридор закончился, я увидела, что библиотека пустует. В ней не нашлось ни двух обещанных стеллажей с книгами, ни чего-либо ещё, способного вознаградить нас за долгое восхождение.

Закруглённые стены были снизу выложены кафелем, сверху оштукатурены. Свод потолка шёл несимметрично, выдавая естественный рельеф базальтовых глыб, между которыми образовалась пещерка, и клином уходил ввысь метра на три. Кажется, в его заострённой макушке когда-то светилось отверстие, выводившее наружу, то есть на самую вершину. Строители заделали отверстие, чтобы защитить книги от дождя, однако за полтора года вода просочилась внутрь, и на отсыревшей штукатурке проступили чёрные пятна плесени.

Под стенами пол был выложен чёрными и белыми плитками в узнаваемом шахматном порядке. Из них получился непропорциональный овал, в центре которого красовался пропорциональный прямоугольник, собранный из серых, пятнадцать на пятнадцать сантиметров, плиток с общим узором. Я не сразу поняла, что он означает, потому что к нашему приходу кто-то хорошенько его расковырял.

– Здесь поработали перфоратором, – сказал Гаммер.

– Искали проход, – кивнула я.

– Или тайник, – добавила Настя.

– Тайник? – удивилась Вихра.

– Мало ли дураков, – уклончиво объяснил Гаммер. – Подумали, что тут спрятаны сокровища. Зачем ещё сверлить пол?

– Не знаю. – Вихра и сама выглядела озадаченной. – Раньше такого не было. Может, просто вандалы?

Опустившись на колени, я подметила первую странность. На внешнем овале перфоратор безжалостно раздробил плитку – она раскололась на кусочки, – а внутренний прямоугольник вандалы отчасти пощадили: прежде чем сверлить бетонную стяжку пола, вынули и отложили мешавшие им квадратики кафеля. Две стопки таких квадратиков при неверном свете фонарей напоминали то ли угловатые грибы, то ли крохотные сталагмиты.

По нетронутым плиткам внутреннего прямоугольника я наконец догадалась, что из них складывалась незамысловатая карта мира с подписанными по-английски странами, городами и реками. Надписи и линии были вырезаны, закрашены чёрной и белой краской и покрыты прозрачной эмалью или чем там обычно покрывают кафель.

Я попробовала вернуть на место несколько квадратиков и подметила вторую странность. Если кафель внешнего овала надёжно крепился к бетонному основанию, то во внутреннем прямоугольнике он лежал свободно – по его тыльной стороне тянулись витиеватые, будто искусственно нанесённые, а главное, чистенькие трещины! На них не было даже следов клея!

Строители нарочно приподняли стяжку под картой мира, чтобы вся напольная плитка в библиотеке, с клеем и без, легла вровень. Затирка зафиксировала в действительности не закреплённый кафель, а вандалы и не подумали о сохранении карты – лишь позаботились о собственном удобстве: зачем сверлить плитку, если можно убрать её и сразу взяться за бетон, под которым, как они предполагали, спрятано нечто важное?

Вихра следила за мной с недоумением, а Глеб безучастно стоял на выходе из библиотеки в коридор – судя по всему, считал, что нас опередили другие охотники за сокровищами. Если тут и лежало нечто ценное, необходимое для продвижения по головоломке Смирнова, то теперь оно пропало. И всё же мы с Настей и Гаммером не сдались. Восстановили внутренний прямоугольник. Осветили его в три фонарика. И… ничего важного не подметили. Схематичная карта мира с искажёнными континентами и островами. Великобритания получилась чуть ли не больше Австралии. Названия выбраны наобум, без видимой логики. Некоторые столицы, например Пекин, не отмечены, зато крупно выведены малоизвестные города вроде какой-то Дацьенфы. Ни Москвы, ни Парижа. А Калининград я нашла! Это нам не помогло, но было приятно. Ещё я обнаружила ошибку: Гренландию подписали как Grinland вместо Greenland.

– Зануда, – прошептала Настя, когда я указала на ошибку.

– Сделано в Китае? – усмехнулся Гаммер.

Подобная карта хорошо смотрелась бы на кухонной стене. Не хватало лишь дополнительных рисунков: всяких домиков, оливок и чего-нибудь ещё не менее идиллического. Непонятно, зачем её собрали на полу горной библиотеки и почему сделали съёмной.

– А где стеллажи? – спросил Гаммер.

Вихра сказала, что по весне ходили слухи, будто какой-то особо предприимчивый цыган, живший неподалёку от Маджарова, завладел бесхозным фондом горной библиотеки, но до сегодняшнего дня она не придавала им значения. Об участи книг оставалось гадать. Желательно на кофейной гуще. Или на бобах.

– Он что, и стеллажи утащил? – удивился Гаммер.

– Получается, утащил.

Вихра позабыла, какие тут хранились книги, да толком и не разглядывала их. Только запомнила, что на стеллажах попадались и настоящие бумажные томики, и пластиковые муляжи. Глупо, но для перформанса в самый раз.

Мы пофотографировали карту, отметили угловую плитку с эмблемой производителя – шляпа с именем «Daniel Doom» на тулье и растительным узором на широких полях – и побрели наружу. Выбравшись, с наслаждением вдохнули чистый горный воздух.

Я, конечно, расстроилась, но слишком устала, чтобы по-настоящему переживать из-за того, что головоломка Смирнова завела в тупик. Чувствовала, как дрожат неверные ноги, и боялась на спуске грохнуться с валуна, а Гаммер с прежним пылом носился по скалам. Ловил возможность вскарабкаться на какой-нибудь выступ, чтобы постоять на нём в полный рост и покрасоваться на фоне раскалённого неба. Вихра уже не пыталась его окрикнуть, но просила не убегать далеко – предупредила о старых вентиляционных стволах. Они зияли бездонными провалами по всем окружавшим Маджарово горам.

Когда местный рудник ещё работал, внешние зевы стволов были огорожены. Запечатать их после закрытия рудника никто не догадался. Ограда со временем обвалилась, подступы к зевам спрятались за кустами, и даже старожилы не могли сказать, где они расположены. Вот так пойдёшь через заросли и шагнёшь в пустоту – полетишь в недра горы, а лететь тут долго, метров триста-четыреста.

Вихра описала, как в вентиляционные стволы сигают коровы, потом вспомнила парочку страшных историй про заброшенные надшахтенные строения. Мы с Гаммером вспомнили не менее страшные истории о катакомбах Балтийска. В разговорах я и не заметила, как мы миновали выбеленный солнцем плакат, проскочили обзорную скалу и продрались через густой подлесок к дубу с приколоченными к нему указателями. Получасом позже мы спустились к дому Вихры, и нас вышли поприветствовать её родители – Страхил и Станка. Они вернулись в Маджарово, пока мы пропадали на Моминой скале.

Станка тепло обняла меня, грязную, исцарапанную, с растрёпанными волосами, и по-болгарски сказала что-то ласковое. Чтобы завоевать мою любовь, большего и не потребовалось. Закрыв глаза, я на кратенькую секунду представила, что обнимаю свою маму, что мы стоим на заднем дворе нашего дома в Безымянном переулке, – и чуть не расплакалась от накатившей слабости.

Родители Вихры привезли из Пловдива её десятилетнего двоюродного брата Богдана, чтобы он познакомился с нами и попрактиковался в общении на русском языке. Мама Богдана, родившаяся в Нижнем Новгороде, вышла замуж за брата Станки и превратилась в настоящую болгарку, даже имя поменяла с Марии на Марушку, но хотела, чтобы её сын вырос двуязычным, о чём Богдан, поздоровавшись, тут же нам рассказал. Добавил, что мама называет его Богданчиком.

Говорил он с едва уловимым акцентом, почти без ошибок, а потом выяснилось, что Богданчик долго воевал с мамой за «Твич» и сторговался на русскоязычных стримерах – тех, чью речь она признала не слишком грубой. Литературные слова из книжек у него перемешались с разговорными словами из стримов, и звучало это забавно. Станка передала мне заживляющую мазь для царапин, и Богданчик радостно назвал мазь подхилом. Вместо «посмеяться» сказал «покекать», вместо «пропустить» – «скипнуть». Картошку почему-то назвал по-украински картоплей. Нашу овчарню обозвал «домом из говна и палок», затем обрушил на Гаммера целую россыпь имён – взахлёб перечислил любимых стримеров: Артура с Дашей, которые теперь из Краснодара, а вообще были из Уфы, Артёма с Таней из Харькова и Диму с Евой, которые точно жили в России, но где конкретно – Богданчик не знал. И они замечательно играли поодиночке, а уж когда собирались вшестером, стрим шёл огненный, и они называли его «6D-кооп», то есть «кооп шести дураков». Богданчик сомневался в точной расшифровке этого названия, но, судя по всему, расшифровывалось оно именно так. Мы с Настей недоумённо переглянулись, а Гаммер понял, о ком идёт речь, и обсудил с Богданчиком недавнее прохождение карандашного «Мундауна» на канале «БлэкУфа».

Станка взялась приготовить нам праздничный ужин, и я бы ей помогла, но валилась с ног после восхождения к горной библиотеке и при первой возможности убежала в овчарню. Отдохнуть всё равно не получилось. Гаммер рвался в Маджарово – хотел прочувствовать местный постапокалиптический вайб. Настя и Глеб его поддержали. Мне бы махнуть им на прощание рукой, но я, поворчав и поохав, выползла во двор.

Неподалёку от дома нас встретил кудлатый пёс. Унюхав в руках у Гаммера недоеденную баницу, он начал вилять хвостом и так разошёлся, что вскоре завилял всем своим худеньким телом. Гаммер бросил ему последний кусок пирога, и пёс взвизгнул от счастья, но тут же принялся выкусывать блох. Искусал себя и не сразу вспомнил, где тут и что ему предлагали. Наконец обнаружил под лапами баницу, тряхнул слюнявой мордой и с жадностью схватился за угощение.

Мы шли по сельскому пригороду, и я заглядывала в полуразрушенные дома. В раззявленных комнатах угадывались отблески некогда отлаженного быта. На перекошенной оконной раме болталась занавеска, на растрескавшейся стене висел старенький радиоприёмник. В сарае на первом этаже лежали с виду целёхонькие и только чуть облупившиеся ульи. В саду, заросший бурьяном, плодоносил инжир. Им никто, кроме муравьёв, не интересовался. А вдоль изгороди тянулся ежевичник со спелыми ягодами, обречёнными без толку высохнуть под солнцем – их, как и плоды инжира, собирать никто не торопился.

После мимолётного дождичка явственно запахло кошачьей мятой. Из-под зарослей вербы, перевитой диким виноградом, выползла сухопутная черепаха – крохотулька в игрушечном панцире и с загрубевшей мудрой мордочкой. Мы с Настей фотографировали её и норовили погладить, однако черепаха не обрадовалась нашему вниманию и предпочла вернуться в заросли.

Я бы и дальше бродила по усыпанным козьими какашками тропинкам, но Гаммер рвался в городской центр, и мы двинулись к отделению почты, с которого вчера началось наше знакомство с Маджаровом. Увидели новенькую коммунальную технику «Комацу», жёлтый школьный автобус с табличкой «Превоз за собствена сметка» под лобовым стеклом, свеженькие «шкоды» с приоткрытыми окнами, и Маджарово показалось не таким уж запущенным, но мы добрались до центра и сполна прочувствовали постапокалиптический вайб, о котором грезил Гаммер.

На башенке городской администрации висели сломанные электронные часы советских лет. В одном помещении «Народно читалище» виднелись запылённые книжные полки, а в другом открывался свал всевозможного барахла – прильнув к оконной решётке, мы разглядели цветные ульи, шкафы, велосипеды, инвалидные кресла, гантели и стопки перевязанных бечёвкой книг. По соседству с библиотекой в том же здании красовались разбитые витрины и проржавевшая дверь бара «Скай Клаб». И чем дольше мы гуляли по городу, тем чаще нам попадались следы тех лет, когда Маджарово процветало, а его улицы наполнялись отдыхавшими после смены шахтёрами.

Прошлись по пустынному парку капитана Петко-воеводы. За кустами обнаружили парочку облезлых палаток с ещё различимыми вывесками вроде «Кафе „Кодима“» или «Кафе-аперитив „Памела“». Всё это навевало уныние, как и парадный стенд «Туристически обекти в община Маджарово» с растрескавшейся картой местных достопримечательностей. Мы с Настей и Глебом быстро заскучали, а Гаммер фотографировал прогнившие газетные киоски, норовил отодрать на память какой-нибудь плакат, выискивал новые развалки и называл их чудесными образцами ретропостапокалипсиса.

Самым ухоженным зданием была школа. Мы поглазели на её ровненькие стены, на аккуратный дворик с баскетбольной площадкой и велопарковкой, словно по ошибке занесёнными сюда из более современного европейского уголка, затем побрели обратно в пригород. Напоследок отметили красивенькие урны, понатыканные по всему центру в таком количестве, будто власти Маджарова надеялись на возрождение города и ждали наплыва переселенцев, подобного тому, что случился после открытия рудника.

Солнце опустилось за вершины Моминой скалы. На тропинках, гремя колокольчиками, показалось стадо тщедушных овечек, разбавленное десятком чуть более добрых коз. Пастух подгонял их спокойным словом, изредка срываясь и хрипло гаркая на непокорный молодняк. Козы с готовностью отвечали ему задорным «бе-е», а овцы нехотя отзывались басовитым «бэ-э». Проводив их взглядом, мы вошли в калитку, и нас поймала обеспокоенная Станка – ужин стыл.

Мы подождали, пока Вихра приведёт двух стареньких соседок, и поднялись на веранду второго этажа. В другой день я бы порадовалась шумному застолью, но сейчас, вымотанная, больше молчала. Глеб тоже молчал, рассеянно смотрел в пустоту и лишь изредка, взглянув на Настю, улыбался самыми кончиками губ, а Настя вовсю отдувалась за нас – отвечала на все обращённые к нам вопросы.

Станка и Страхил плохо говорили по-английски, соседки английского не знали вовсе, но изредка выдавали что-нибудь по-русски. Вихра и дед Кирчо вразнобой переводили их болгарские слова, и разговор превратился в трёхъязычную какофонию. Ну или четырёхъязычную, если учесть, что одна из соседок зачем-то бросала фразы по-немецки. Гаммер между тем обсуждал с Богданчиком компьютерные игры. Богданчик время от времени распевал «Тихо в лесу кто-то жрал колбасу», подмигивал Гаммеру и был просто-таки счастлив, что рядом нет мамы, ругавшей его за такие песни.

Когда дед Кирчо заговорил о том, как его брат Данчо помогал отстраивать столицу Македонии после страшного землетрясения в шестьдесят третьем году и там познакомился с молодыми ребятами из Новосибирска, я выскользнула из-за стола. Поняла, что ещё чуть-чуть – и я помру.

Доплелась до овчарни и повалилась в кровать.

Ноги гудели, голова пухла, но сон не приходил, и я достала смартфон. Зашла в посткроссерскую группу. Там жизнь шла обычным ходом. Никаких головоломок, приключений и сокровищ. Девочки писали, что из-за пандемии открытки не доходят до Финляндии, хотя официальных ограничений не появилось. У меня у самой висела потеряшка с финским адресом, и я поплакалась об этом в группе, посмотрела на новые ягодные марки с облепихой, поворчала, что в Калининграде для них не подготовили штемпели специального гашения. Ненадолго отвлеклась от лабиринта мертвеца, но следом открыла на смартфоне «Золотую цепь» Грина и нашла нужный фрагмент текста.

«Коридор был в ширину с полметра да ещё, пожалуй, и дюйма четыре сверх того». «По разным местам этого коридора, слева и справа, виднелись тёмные вертикальные черты – двери или сторонние проходы, стынущие в немом свете». «Стены коридора были выложены снизу до половины коричневым кафелем, пол – серым и чёрным в шашечном порядке, а белый свод, как и остальная часть стен до кафеля, на правильном расстоянии друг от друга блестел выгнутыми круглыми стёклами, прикрывающими электрические лампы».

Я не ошиблась! Коридор горной библиотеки в точности копировал коридор особняка из «Золотой цепи»! Ну хорошо, не в точности. Детали, конечно, отличались. В нашей пещерке не нашлось ни дверей, ни сторонних проходов, ни электрических ламп, и, главное, у Грина коридор привёл к лабиринту с сокровищами, а в Моминой скале он привёл к облицованному кафелем тупику с простенькой картой мира. Не могли же мы проморгать спуск?! Там и без перфоратора видно, что никакого спуска нет. Да и куда бы он вёл? В заброшенные шахты?

Перечитав описания библиотеки и лабиринта у Грина, я открыла сделанные в Калининграде конспекты шести книг Смирнова. Пробежалась по отдельно выписанным деталям вроде тайного прохода за шкафом с вымышленными книгами в рассказе Честертона «Злой рок семьи Дарнуэй». Вспомнила, что, по словам Вихры, в горной библиотеке наравне с обычными книгами стояли муляжи. Отсылка к «Злому року»? Но опять же – куда там идти через базальтовые глыбы?!

Или вот история Честертона о князе Отто, который приехал в Пруссию искать золото и построил у себя в замке настоящий лабиринт. Ещё одна отсылка? Князь искал сокровища и забрался в пещеру отшельника. Вход в неё чернел, «полускрытый колючим кустарником и совсем низкий, даже не верилось, что туда может войти человек». Слуги отшельника – да, у того отшельника были свои слуги! – напали на князя и завязали ему рот. Он сбежал, но с завязанным ртом не смог ответить часовому и получил пулю. Поучительная история. Жажда золота погубила князя. Замковый лабиринт его не спас. Тоже ведь, выходит, лабиринт мертвеца. Но головоломку Смирнова так назвали уже после его смерти, а значит, никакой связи тут нет. Да и мы шли по подсказкам «я таджика»! Выбрали более простой путь и вообще не должны были попасть в горную библиотеку, стоявшую на пути более сложном! Почему же в ней обнаружилась отсылка к «Золотой цепи»?!

Перечитывая фрагменты из электронных Грина и Честертона, я пожалела, что не взяла в Болгарию бумажные книги, хотя… они были самые обычные, советские, изданные громадными тиражами. Папа, увидев «Золотую цепь», сказал, что в детстве читал точно такое издание с парусным кораблём на обложке, а наш сосед дядя Витя отыскал в домашней библиотеке «Оцеолу» из такого же детгизовского собрания сочинений. Выделялся лишь «Потерянный горизонт» Хилтона, изданный в две тысячи седьмом году, однако он пользовался популярностью и раньше. Папа, например, в мои годы прочитал Хилтона, отпечатанного на пишущей машинке.

– Хватит! – Я сунула смартфон под подушку.

Закрыв глаза, задремала.

В тревожной дрёме продолжила метаться по книжным страницам, рассматривать чернильное пятно на развороте Майн Рида и щупать коленкоровый переплёт Честертона, затем вспомнила слово, днём вылетевшее из головы, и проснулась.

Апофения!

Одержимость, заставляющая видеть несуществующие взаимосвязи. Или как-то так.

Вспомнив слово, я почему-то успокоилась. Напряжение ушло. Мысли перестали кружить вокруг загадок «я таджика», и меня накрыла умиротворяющая тишина.