Зверь 44

© Рудашевский Е. В., текст, 2023

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2023

Поляна была плоская, как глаз мертвеца. Не приметив ни кустов, ни оврагов, я ускорился. Хотел быстрее пройти участок дороги, рассекавший поляну, и добраться до леса. Вдали от «Зверя» открытое пространство меня пугало.

– Долго ещё? – громко спросил Фара.

Сивый шикнул на него, и Фара спросил потише:

– Долго?

Мы привыкли к непрестанному грохоту «Зверя» и в вылазках иногда на автомате кричали друг другу. Сивый злился и шикал, будто не понимал, что нужно заранее предупреждать всех о нашем появлении. Сивый единственный в отряде ходил без шумихи – консервной банки с болтами. Остальные крепили её на пояс, и она гремела, когда мы шли. У Фары было сразу две банки, а ещё он весь ватник обшил велосипедными катафотами и по ночам в свете фонарей сиял, как подожжённый. Катафоты болтались даже на банной шапке, которую Фара в холод натягивал прямиком на шапку шерстяную, отчего выглядел немного придурочно.

Раньше я ругался с Сивым из-за шумихи. Не то чтобы переживал за него. Хочет нарваться на неприятности – пожалуйста, плевать. Но я возглавлял поисковый отряд и не мог молчать. Ничего не добился. Зато сегодня навесил несколько банок на телегу. Она и без того скрипела так, что нас слышали за сотню метров. Леший одобрил, а Сивый бросал на меня недовольные взгляды.

Пустая телега хорошо шла по грунтовой дороге. Когда-то в телегу запрягали лошадь, но лошадь сдохла, и теперь мы сами запрягались – вставали за перекладину, соединявшую передние концы оглоблей. Мы с Сивым сменялись у левой оглобли, а возле правой бессменно пыхтел Кирпич. Он в любую погоду пёр как танк, а когда остальные выдыхались, смещался к середине, упирался в перекладину грудью и тянул телегу один. Его не смущали ни кочки, ни выбоины. Сейчас на грунтовке Кирпич особо не жилился и явно скучал.

– Долго? – не прекращал ныть Фара.

– Да долго, долго! – не сдержался Сивый. – Подохнуть успеешь!

– А это сколько в километрах?

Леший рассмеялся и подмигнул мне. Я понадеялся, что Сивый психанёт и полезет в драку, но Фара притих и дальше плёлся молча. Он бы не отказался лечь в телегу. Ему бы хватило ума нарочно расшибить себе ногу и взять меня жалостью, но я его предупредил, что в телегу он ляжет только мёртвый.

Поляна осталась позади, и дорога устремилась через непроглядную чащобу. Лишь редкие просеки вскрывали её коряжистые внутренности. Тут укрытий было предостаточно, но дорога петляла в обход болотистых озёр, и я разблокировал на колёсах трещотки – не хватало нарваться на кого-нибудь за слепым поворотом. Разблокированные, трещотки цокали громче любой шумихи. Язычок, цеплявшийся за спицы колеса, быстро изнашивался, и я приберегал трещотки для затаённых мест вроде этого леса.

Дорога вывела на мост, перекинутый через русло убогой речушки – слишком убогой для такого моста и такого русла, прежде, наверное, принимавшего куда более внушительный поток. Там что-то мудрили с дамбами, и вот результат. А может, тут другое, с дамбами не связанное, трудно сказать. В сводках недавно объясняли, но чересчур путано, да и сигнал тогда был слабый. Я только понял, что удалось затопить пару сёл и радиоведущие остались довольны. Они там всегда чем-то довольны, иногда аж захлёбываются, как им хорошо. Жутко бесит, но радио мы всё равно слушаем, потому что больше слушать нечего.

За мостом мы свернули к берегу, чтобы пополнить фляги и умыться. Вода была студёная, но я достал из вещмешка ковш, разделся по пояс и окатил себе голову, потом окатил Лешего – он не побоялся раздеться целиком. Фара и Сивый лишь ополоснули лицо. Кирпич вообще не захотел спускаться к речушке и задержался у телеги. Кирпича пепел и сажа не смущали. И ладно сажа – она жирными пятнами оседала на одежде, а вот пепел проникал повсюду. Мелкий, как пыль, он намертво забивался под ногти, собирался за ушами и в ушах, копился в складке верхних век, за щеками и под нижней губой. Пепел изнутри тонкой плёнкой выстилал ноздри, и я сморкался до гула в голове, пока не вычистил нос. Продрогнув, наскоро освежил подмышки и заторопился к телеге. Вытираясь запасными портянками, смотрел, как неспешно, будто в бане, моется Леший. Тот ещё недовесок, и рёбра выпирают, хоть цепляйся за них мясницким крюком, а холод переносил стойко, по нему и не скажешь, что речушка ледяная. Даже смотреть на него было зябко.

Стоя по щиколотку в воде, Леший раздёргивал патлы самодельным металлическим гребнем. Ждать его я не собирался. Мы с Фарой, Кирпичом и Сивым побросали вещмешки в сетку, протянутую между оглоблями, и, чтобы согреться, быстрее покатили телегу по дороге. Под усилившийся шум трещоток и шумих миновали старый указатель.

– Два километра, – прочитал Фара.

– Уже близко, – кивнул я.

Леший нагнал нас на выкате из леса. Волосы у него были по-прежнему грязные. Подул студёный ветер, и он нехотя натянул шапку, а я в очередной раз подумал, какие же у нас на «Звере» говённые фильтры. Пусть Кардан и дальше твердит про очищающие скрубберы с подщелочённой водой и дополнительную очистку активированным углём, а фильтры всё равно говённые. Может, они действительно охлаждали дым, чтобы дымососные вентиляторы не поплавились, но с пеплом не справлялись. Про запах я вообще молчу. По запаху нас вычисляли и те, кто знал о нас лишь понаслышке. Оно и к лучшему. И никаких трещоток не надо.

– Там! – Фара заметил покошенную изгородь и створки распахнутых ворот.

На всякий случай я заглянул в навигатор и сверился с проржавевшей вывеской. Не дожидаясь команды, Сивый пробрался под опрокинутым на съезд деревом. Даже Леший не приближался к воротам без моего разрешения, хотя не входил в наш отряд и мне, по сути, не подчинялся, а Сивый повсюду лез без спроса, будто работал сам по себе.

Телегу мы бросили на грунтовке. Я показал Кирпичу, какие ветки срубить под упавшим деревом. Не хотел возиться с ними на обратном пути. Пока Кирпич размахивал топором, мы с Лешим и Фарой пошли вперёд.

Нас встретил обычный посёлок с рядами одинаковых улиц и разномастных домов – то кирпичных и добротных, то деревянных и хибаристых. Бояться здесь было нечего, и я свернул направо. Меня интересовал третий дом на пятой улице. Мы его быстро нашли. И сразу приметили у калитки пузырь.

Двухэтажный бревенчатый дом с металлочерепицей и трубками снегозадержателей на скатах крыши отчасти напомнил дом, в котором я родился и куда надеялся вскоре вернуться. У нас снегозадержателей не было, а вот оцинкованная труба дымохода торчала такая же, и стены мы тоже красили в зелёный.

Леший говорил, что ждать осталось недолго. Месяца два, не больше, – и всё перевернётся. Но Леший вообще много чего говорил. Вчера сказал, что раньше попадались старики с электронным стимулятором в сердце. Стимулятор якобы работал на литиевых батарейках, а они взрывались не хуже противопехотной мины. Леший красочно описал, как старикам выворачивало грудину и какой они устраивали переполох. Кирпич пришёл в восторг, а Фара возразил, что ничего подобного быть не могло. Они с Лешим заспорили. Я отмалчивался, в спор не лез. Только посмеивался и гадал, правда ли, что всё перевернётся через какие-то жалкие два месяца.

Когда в калитку вошёл Кирпич, я отмахнулся от мыслей о скором возвращении домой и сбросил с себя плащ-палатку – отстегнул загнутый угол, развязал тесёмки и превратил её в квадратное полотнище. Кирпич расстелил свой плащ, и мы взялись за первый пузырь. Ещё четыре пузыря лежали на ступеньках крыльца. Другие два я обнаружил под скелетом выгоревшей теплицы.

Мы так и работали вдвоём. Лешего пузыри не интересовали. Он отправился обыскивать богатые дома, и я слышал, как Леший выламывает замки́ и разбивает окна. Фара сидел на крыльце и вносил записи в букварь, то есть в книгу учёта. Он единственный справлялся с этой задачей. Открыв букварь, делался серьёзным, почти суровым, и не верилось, что полчаса назад он доставал всех нытьём. А Сивый пропал. Заблудился, пока искал пятую улицу. Ну конечно! Чтобы Сивый – и не заблудился? Хотел бы я знать, чем он занимается, когда вот так пропадает.

Мы с Кирпичом управились с пятью пузырями, а теплицу оставили Сивому. Когда он заявился, мы курили на крыльце. Помогать Сивому никто не вызвался. Он и не попросил. Сам нашёл теплицу, расстелил перед ней плащ-палатку, вытащил первый пузырь, а со вторым застрял – не протиснулся с ним в крохотную дверь.

Вздохнув, я кивнул Кирпичу. Он выломал дверь, заодно раскурочил половину теплицы, и мы вернулись на улицу. Тащили за собой три плащ-палатки. У меня и Сивого лежало по два пузыря, у Кирпича – три. Мы с Сивым тащили рывками, огибали ямы, а Кирпич пёр напролом без остановок и вскоре скрылся за поворотом. Фара вился возле меня, словно надеялся подыскать себе местечко на плащ-палатке и наконец прокатиться лёжа.

Лешего мы не ждали. Он мог застрять на всю ночь, а нам предстояло с гружёной телегой нагнать «Зверь». Я планировал пересечься с ним километрах в восьми отсюда. «Зверь» заложил громадный крюк в обход леса, что упростило нам задачу, однако сон ему не требовался и темнота его не пугала, а мы должны были к закату найти место для стоянки. Разгуливать ночью с телегой, набитой пузырями, я не собирался.

Мы ещё помучались, протаскивая плащ-палатки под стволом опрокинутого дерева, потом выдвинулись по грунтовке. К счастью, воронки не встретились, и маневрировать с телегой не пришлось.

Дождь сёк ледяной дробью. Небо в корчах взрывалось световыми вспышками, и гром глушил нас даже под покровом леса. Когда же дорога вывела на луговину, слева ударил ветер. Телега с пузырями накренилась, осела на правое колесо, и Кирпич зарычал от натуги, стараясь выровнять её ход.

– Назад! – прокричал я между громовыми раскатами.

Мы вчетвером насилу развернули телегу и покатили её обратно в лес. Опасаясь прятаться в глухой чащобе, я приказал разбить стоянку у дороги и отправил Кирпича за дровами. Пока Кирпич валил хлипкий сухостой, мы с Сивым и Фарой занялись плащ-палатками. Сцепили их парами, изнутри подпёрли тут же наструганными шестами, закрепили растяжки деревянными колышками и получили две тесные палатки. Побросали вещмешки внутрь и наскоро выдолбили вокруг палаток желоба для отвода дождевой воды. Телегу оставили открытой. Пузырям ливень не мешал.

Кирпич натаскал дров, и мы развели на обочине костёр – так, чтобы подсветить и палатки, и телегу. Я нарочно выбрал сквозной участок грунтовки, подальше от изгибов и поворотов. Теперь нас было хорошо видно метров на пятьдесят в обе стороны дороги. Кирпич хотел соорудить над костром навес, но я ему запретил – опасался прятать стоянку от тех, кому взбредёт в голову шастать по ночному лесу. Огонь неплохо защищала и разлапистая ель.

Сивый первый сел в дозоре, а мы с Кирпичом и Фарой закинулись тушёнкой и галетами, затем разбрелись по палаткам. Поначалу я лежал один, потом ко мне завалился Леший. Он, конечно, больной на всю голову. Если задержался в посёлке, так лучше бы там и ждал рассвета. Плохо, что ли, под крышей? Но я ничего не сказал, только высветил Лешего фонарём и убедился, что с ним всё в порядке. По его лицу не понял, нашёл он в домах что-нибудь стоящее или нет, да мне и не хотелось лезть в дела снабженцев. Отряд снабжения отчитывался напрямую перед Сухим – ну, когда тот появлялся на «Звере», а появлялся он редко, и проще сказать, что Леший вообще ни перед кем не отчитывался.

От палатки ощутимо разило пузырями. Нам в поисковом отряде доводилось нюхать кое-что похуже, а Леший мог бы и пожаловаться на запах. Не пожаловался. И не посоветовал чаще стирать плащ-палатки.

– Хорошо, телега дырявая, – промолвил Леший.

Я хмыкнул в ответ. Прислушался к дождю и представил, как бы телега наполнилась водой. Вот всплывают пузыри. Они валятся наружу, скользят вниз по дороге. Мы бежим за ними, ловим их сетками, как в городе ловят крыс, а пузыри вдруг взлетают и, поднявшись над деревьями, бабахают, каку Лешего бабахали старики с литиевыми батарейками в сердце. Нас окатывает волной гнили, и Фара блюёт. Кирпич смеётся. Я тоже смеюсь, пока не замечаю, что Фару раздуло. Ватник и штаны на нём разошлись по швам, катафоты осыпались. Он превратился в пузырь. Значит, нужно грузить его в телегу. Но грузить некому. Нас с Кирпичом и самих раздуло.

Я проснулся отболи в кишках. Говорил же Черпаку, что тушёнка палёная! Меня вспучило, как ханурика, пролежавшего денёк на открытом воздухе. Ну вы знаете, как это бывает с хануриками. Другие команды называли их мертвяками, жмуриками, гнилушками, колодами или брёвнами. Хотя про колоды и брёвна точно не скажу. Так вот гниль начиналась в животе, и кишки у них распирало от газов, совсем как у меня сейчас. Неудивительно, что во сне мы с Фарой и Кирпичом превратились в пузыри. Только мне до пузырей было далеко. Ханурику нужно недельки две поваляться, чтобы у него раздуло шею, руки, ноги – того и гляди лопнет. Вот вам и пузырь. У нас их – семь штук в телеге.

Леший дрых какубитый, а я не могуснуть. Мне бы отдохнуть, но кишки ворочались и хотелось выть от боли. Я слушал, как дождь лупит по скатам палатки, и время от времени попёрдывал. Мы с Лешим лежали бок о бок, однако его никакой пердёж не будил, и меня взяла такая досада, что захотелось нарочно двинуть Лешего локтем в бок, ведь это Черпак из его отряда подсунул мне палёную тушёнку, но я, конечно, ничего подобного не сделал, а вскоре вышел сменить Сивого у костра.

Посидел в дозоре, и меня попустило. И погода присмирела. Уступив место Кирпичу, я вернулся в палатку и быстро уснул. На рассвете почувствовал себя сносно. Дождь ещё накрапывал, но мы свернули стоянку и впятером двинулись прочь из леса.

Телега шла туго. В неё будто подкинули парочку хануриков. После ливня ватники на пузырях потяжелели. Нам бы вчера перед погрузкой раздеть их, но времени возиться с одеждой на раздутых телах не нашлось.

Лес остался сзади, и дорога повела мимо открытых полей. Я опасался застрять в грязи, но грунтовка попалась на удивление крепкая, а после обозначенной проржавевшими указателями росстани мы миновали старое пожарище и выбрались на асфальт. Несмотря на мелкие трещины и выбоины, идти стало легче. Телега бодро катила к месту, где нам предстояло нагнать «Зверь», и пузыри в ней, покачиваясь, хлюпали в такт каждой пойманной рытвине.

Путь изредка преграждали поваленные электрические столбы, баррикады из сплющенных машин, один раз встретилась брошенная застава с бетонными блоками и мотками колючей проволоки. Мы вынужденно сходили на обочину или вовсе закладывали крюк через кочкарные поляны, однако не бухтели. По крайней мере, не тащили хануриков волоком, и на том спасибо.

За выгоревшей бензозаправкой я разглядел новенькое кладбище. Ну как – кладбище… Возле продырявленных автоцистерн стояли сколоченные из брёвен и до нелепого чистые кресты. Я отправил Кирпича и Сивого тянуть телегу дальше, а сам снял с борта лопату и свернул на кладбище. Фара и Леший из любопытства пошли со мной.

Мы насчитали тридцать пять безымянных крестов. Ни табличек, ни опознавательных знаков. Я сделал парочку раскопов и убедился, что земля плотная, слежавшаяся – тут явно никого не хоронили, просто вбили кресты.

– Зачем? – спросил Фара, поправляя на плече брезентовую сумку.

– Не знаю, – я пожал плечами.

Леший провёл ладонью по гладко вытесанному основанию креста и улыбнулся с таким видом, будто, в отличие от нас с Фарой, всё понял. Может, и понял. А может, и сделал вид.

Я выдернул из земли лопату и пошёл назад к дороге. Нагоняя телегу, размышлял о кладбище, потом плюнул. Впереди уже виднелся перелесок, за которым я надеялся выйти к «Зверю», и рядом не было ничего, кроме торговой палатки с треплющимся полотнищем козырька, а Фара наткнулся на причиндал поинтереснее безымянных крестов – обнаружил в канаве руку. Нет, рука обычная, ничего особенного, вот только, когда Фара за ней полез, в грязи нашлась ещё одна. Потом ещё две. Фара добрался до кустов, и там этих рук валялось не меньше тридцати.

Разорванных хануриков мы называли членистоногими. Я их повидал немало. Невпопад найти какую-нибудь ногу или голову было привычным делом, но целая свалка оттяпанных по самое плечо рук мне встретилась впервые. Обшарив кусты, мы с Кирпичом убедились, что тел поблизости нет.

Кирпич поднял руку посвежее, с глупой улыбкой помахал ею Фаре и выжидательно посмотрел на меня. Я и сам не знал, как поступить. Сивый, конечно, предложил бы пройти мимо и не душить себя лишними проблемами, однако Сивый пропал.

Я подбежал к телеге. Запрыгнул на неё и огляделся. Сивого не увидел.

– Где он? – спросил я Лешего, беззаботно отдыхавшего на обочине.

– Ушёл.

– Ясно…

– Я думал, он хочет отлить.

– Ничего ты не думал. Как будто не знаешь Сивого.

Я ещё постоял в телеге. Надеялся, что Сивый объявится. Может, он в самом деле пошёл отлить? Ну да… С невозмутимой рожей срёт у всех на виду, а тут вдруг застеснялся.

– Паскуда ты, Сивый, – прошептал я и спустился на асфальт.

Кирпич предложил забрать бесхозные руки с собой. Сказал, что Кардан им обрадуется.

– Ему ведь там не хватает рук? Вот! Целая куча, пусть выбирает! Длинные, короткие. Толстые, тонкие. С набитыми партаками. Без пальцев. – Кирпич, как торгаш на развале, поднимал то одну руку, то другую.

В отряде обеспечения движения, как и в отряде снабжения, работали только два человека, и Кардан в самом деле часто жаловался на нехватку рук, но пошутил Кирпич тошнотно. Захотелось долбануть его по бритой голове. А Фара рассмеялся. Леший подхватил. И я не сдержал смеха, потому что шутка всё же получилась неплохая, да и Кирпич стоял с такой довольной миной, что нельзя было не рассмеяться.

Руки мы в итоге побросали в ближайшую воронку. Накрыли их полотнищем козырька с торговой палатки, присыпали землёй и вернулись к телеге. Из-за мороси и низких туч я не понимал, далеко ли от нас «Зверь», однако не сомневался, что нам следует поторопиться. Ещё минутку подождал Сивого, затем в раздражении сплюнул и взялся за перекладину.

– Идём, – скомандовал я, и Кирпич поспешил к правой оглобле.

Перелесок приблизился, оставалось пройти совсем немного. Я на ходу судорожно придумывал, как оправдать отсутствие Сивого. Сдать бы его с потрохами, но мне же и достанется, а Сивый опять выкрутится. Он всегда выкручивался. Лучше вообще ничего не говорить. Докапываться никто не будет. Разве что Кардан. Но я с ним справлюсь. Мой отряд – моё дело. А вот Сухой, если нагрянет на «Зверь» с проверкой, точно сдерёт с меня шкуру.

Сказать ему, что Сивый приболел? Или подвернул ногу. Отлежится пару дней в посёлке и нагонит «Зверь». В телеге места не нашлось, а в сетке ехать неудобно. Логично? Ну… да. А вдруг Сухой отправит к Сивому крестов? Тогда всё вскроется и нас распнут. И Лешему достанется, и ещё кому-нибудь, кто попадёт под горячую руку. Уж лучше набрехать, что мы в вылазке услышали о большом и старом захоронении. Очень большом и очень старом! И я отправил Сивого разнюхать, что к чему. Потом скажем Сухому, что наводка оказалась ложной. Мало ли трепачей. Главное, чтобы Сивый вообще вернулся.

Вот куда его понесло? Я бы не удивился, узнав, что Сивый просто сбежал. Я бы даже вздохнул с облегчением. Но бежать-то некуда. Было бы куда, я и сам, наверное, давно сбежал бы.

– Куда дальше? – спросил Кирпич разложившимся голосом.

Он умудрился простыть после вчерашней ночёвки в лесу.

– Туда, – я махнул рукой в сторону пригорка.

– Уверен? – уточнил Кардан.

Кардан с Калибром, Сифоном и Малым отправились с нашим отрядом в вылазку. Работы предстояло много, и мы вышли от «Зверя» с тремя телегами. Кардан выполнял мои команды – зря, что ли, весь мозг вынес разговорами про дисциплину? – но ловил любую возможность усомниться в правильности каждого принятого мною решения и этим подбешивал. Сказалось и отсутствие Сивого. Кардан не поверил словам про наводку на старое захоронение.

– Уверен, – спокойно ответил я.

– Отлично! – Кардан кивнул Малому.

Загремев шумихами, они потащили телегу на подъём.

За пригорком начался спуск, но идти стало тяжелее. Прогонистые сосны целились в небо штыками горелых макушек, а под ними пластался песчаный зыбун. Колёса вязли. Берцы погружались по щиколотку, и шаги давались с натугой. Кардан с осуждением посмотрел на меня, будто я нарочно выбрал путь посложнее. Он бы сперва разобрался с клапанами на регенераторах, а потом бы строил из себя умного. Тоже мне механик… Хотя чего тут, у нас в команде все были такие: Черпак – тоже мне повар, Сыч – тоже мне механик-водитель, Фара – тоже мне грамотей. Не мы решали, чем заняться на «Звере».

– Опять пропал? – поравнявшись со мной, спросил Калибр. Он стоял за своей перекладиной справа, а я за своей – слева.

В команде каждый успел расспросить меня о Сивом. Даже Малой, обычно молчаливый и замкнутый, ночью приходил поболтать о том о сём, а на прощание как бы невзначай бросил: «Сивый-то где?» Всем было любопытно. Они бы и Фару растерзали вопросами, да только я после вчерашнего не отпускал Фару ни на шаг. И Кирпичу запретил болтать лишнее. К нему особо и не приставали.

– Мародёрит, наверное? – не успокаивался Калибр.

Я пожал плечами. Калибру нас малость отбитый и с приступами, но, если не показывает отбитость и не валится в судорогах на землю, в целом неплохой. В любом случае откровенничать с ним я не собирался. А Сивый, да, мог и мародёрить. За ним подобное водилось. Ну, многие подозревали, что он мародёрит, хотя с поличным не ловили. У Сивого и щелкунчик имелся. Приблуда вроде навороченных пассатижей, чтобы перекусывать колючую проволоку. Это по словам Сивого. Черпак болтал, что щелкунчиком ханурикам разжимают челюсти, выдёргивают золотые зубы и оттяпывают распухший палец, когда надо снять золотое кольцо. Челюсти, разжимаясь, щёлкали, вот приблуду и назвали щелкунчиком. Черпак за болтовню словил от Сивого синяк. У него глаз не открывался дня три. Леший тогда заступился за Черпака, и второй глаз уцелел.

Пробравшись через сосняк, мы вытолкали телеги на бетонку и остановились очистить колёса от грязи. Разблокировали трещотки и покатили дальше. Добрели до лопастного зада ракеты, воткнутой в обочину. Вокруг сохранилось ограждение с обрывками красно-белых лент, однако ракета проржавела и опасений не вызывала. Отмеченная в навигаторе, она была нашим ориентиром, и мы с грохотом съехали на ближайшую гравийку.

«Зверь» вчера затормозил у реки. Первый паром утонул – по нему ночью прилетело, – а мост, хоть и железобетонный, не выдержал бы «Зверя», вот мы и застряли в ожидании второго парома. Оно и к лучшему. Иначе я бы не выдернул в вылазку почти половину команды и пришлось бы мне, Кирпичу и Фаре делать ходки три-четыре. По такому случаю к нам присоединился даже Калибр, а реже его со «Зверя» спускался только Сыч. Тот вообще безвылазно сидел в кабине – и спал там, и ел, разве что отлить выбирался наружу.

Гравийка тянулась битая. Чем дальше мы заходили, тем чаще встречались воронки. Под колёсами лязгали обломки снарядов, хрустело битое стекло. Попадались чёрные кузова выгоревших машин и сгруженные баррикадой шины. В одной легковушке с расстрелянным лобовым стеклом сидел ханурик. Ну как – сидел… Он почти истлел и отчасти смешался с барахлом, которое пытался увезти.

В навигатор я не заглядывал. Гравийка вела прямиком к нужному месту. Да и вонь стояла такая, что тут с закрытыми глазами не заблудишься, если, конечно, не придурнеет. Вот Фаре придурнело. Он первый натянул маску. Нежный. Неумел бы писать, никогда бы не попал в поисковый отряд. Сидел бы с Кротом на топливных резервуарах и радовался жизни.

На ветках показались вороны. Какие-то драные, контуженые. Они не обратили на нас внимания и не шелохнулись, когда Сифон махнул им рукой. Сифон был суеверный. Не любил ни воронов, ни голубей. Кирпич, в отличие от брата, подобными закидонами не страдал, иначе с ним в вылазках было бы хуже, чем с Сивым.

Вонь усилилась. Фара теперь и защитные очки нацепил, чтобы глаза не слезились. Малой, Калибр и Сифон надели маски. Кирпич пока терпел. И я терпел. От вони щекотало в горле и выворачивало грудь, но я заставлял себя дышать носом. Не хотел уступать Кардану, а Кардан держался долго. Я упрямился даже после того, как он сдался. Надел маску лишь вслед за Кирпичом.

Заметив, что в подлеске справа вьются мухи, я крикнул:

– Стоямба!

– Здесь? – недоверчиво спросил Кардан.

– Можешь переть дальше, – огрызнулся я и выдернул из провисшей сетки между оглоблями свой вещмешок.

Мы пришли с полной выкладкой. Подготовили плащ-палатки, облачились в фартуки, нарукавники и верхонки, достали короткие мясницкие крюки и металлические грабли – так мы называли шест с зубьями на конце, которым вообще-то чаще пользовался печной отряд. Спустились в подлесок и поначалу ничего не заметили, но я знал, что мухи не обманут. С каждым шагом их становилось больше. Зелёных, крупных, с глухим шлепком стукающихся о фартук. Фара их ненавидел. Однажды муха залетела ему в рот, а он с испугу её проглотил. Вспомнив тот день, я усмехнулся, а потом увидел стреляные гильзы.