Археолог 1. Солнечный камень
- -
- 100%
- +
Удивительно, сколько ярких подробностей жизни ускользнуло из моей памяти за прошедшие пятьдесят лет. С мимолётной горечью я подумал, что вот так проживёшь жизнь, а вспомнить-то особенно и нечего. И не потому, что ничего важного в твоей жизни не было. А потому что память подводит, замывает воспоминания, как морские волны замывают в песок кусочки драгоценного янтаря.
– Ты чего загрустил, Саша? – с улыбкой спросила меня Оля.
Улыбка у неё была потрясающая – задорная, открытая. Когда Оля улыбалась, на щеках и подбородке у неё появлялись милые ямочки. Открытые загорелые руки и крепкая сформировавшаяся грудь под тонкой тканью футболки дополняли приятное впечатление.
– Да так, – ответил я, улыбаясь в ответ. – Ну, наливайте, что ли! С днём рождения, Оля!
Мы выпили кисловатое вино из заботливо прихваченных с собою кружек. Мишаня достал из кармана складной нож и нарезал яблоко на множество тонких долек. Потом развернул и порезал два плавленых сырка.
– Хорошо сидим! – подытожил я. – Давайте по второй.
Мы снова разлили вино по кружкам. Мишаня заботливо отложил пустую бутылку в сторону – её можно было сдать в магазин и получить пятнадцать копеек.
– Может, искупаемся? – предложил Севка. – Оля, ты как?
– Я без купальника, – ответила Оля.
– А давай голышом! – тут же загорелся Севка.
– С ума сошёл, обормот? – возмутилась Оля.
Насколько я понял, отношения у моих друзей складывались непросто. Севка изо всех сил ухаживал за Олей, но она отвечала ему только дружеским участием. Бедный Севка!
Вот что, – сказал я. – Вы посидите, а мне нужно ненадолго отлучиться.
– Куда? – немедленно подскочил Севка. – Я с тобой.
– Не надо, я быстро, – ответил я. – Через десять минут вернусь.
– Только не влипни там ни во что без нас!
– Постараюсь, – улыбнулся я.
Я поднялся по тропинке между дюн, снова прошёл в прохладной тени кривых сосен и вышел к тому самому немецкому дому. На верёвке возле крыльца сушилось бельё – детское, мужское и женское вперемешку. Я подошёл к двери и осторожно потянул на себя фанерную створку.
***
Апрель 997-го года, Гданьск
Взмахнув руками, мастеровой опрокинул кубок. Вода выплеснулась прямо на рясу Адальберта. И тут с места вскочил Бенедикт.
Одним ударом в ухо он свалил мастерового на пол.
Корчма угрожающе загудела. Потные плечистые люди с перекошенными лицами обступили стол епископа.
– Монахи наших бьют! – заорал кто-то.
В воздухе замелькали сжатые кулаки.
– Стоять! – бешено выкрикнул Бенедикт.
Глаза его горели сумасшедшим огнём, на лбу вспухла толстая жила.
– Стоять! – повторил он. – Вы на кого лаете, псы?! Это пражский епископ Адальберт! На виселицу захотели?
Быстрым движением Бенедикт выхватил нож и повёл лезвием перед собой.
Адальберт с Радимом тоже вскочили на ноги.
Сейчас эта толпа нас разорвёт, подумал епископ. Вот и судьба, Господи – невредимым пройти среди язычников и погибнуть от рук христиан.
– Да нам по…, что там за епископ! – пьяно крикнул рыбак, пропахший солью и рыбой. – Много вас, кровососов, развелось!
Под ногами толпы ворочался мастеровой. Вот он ухватился рукой за столешницу. Сейчас встанет – и всё, тут-то им и конец!
Дверь корчмы распахнулась, со всего размаху ударив о стену. Вбежали какие-то люди с плётками, с оружием наголо. Расшвыривая мастеровых по сторонам, они быстро расчистили себе дорогу к столу, возле которого стоял епископ.
– У-у, шваль! – зло выкрикнул передний и плашмя ударил мечом по голове мастерового.
Заливаясь кровью, мастеровой повалился обратно на грязный пол корчмы.
Бенедикт неуловимым движением вложил нож обратно в ножны.
– Епископ Адальберт? – требовательно спросил стражник.
Адальберт хотел ответить, но не сумел проглотить комок, который внезапно встал в горле, и только молча кивнул.
– Воевода хочет тебя видеть!
В окружении стражников монахи протиснулись сквозь толпу, которая заполняла корчму. Выбравшись на улицу, епископ с облегчением вздохнул. Смерть снова посмотрела ему в лицо и отступила.
– Как же вы без охраны в наши края? – спросил стражник, бросив саблю в ножны. – У нас народишко – ого-го! Половина – беглые, а вторая половина – вчерашние язычники. Монахов ненавидят люто!
За что, хотел спросить Адальберт, но опять промолчал. Прожив на свете больше четырёх десятков лет, он хорошо знал, что самая горячая ненависть не нуждается в причинах. Человек ненавидит, когда ему плохо, вот и всё.
– Идите за мной, – бросил стражник и быстро зашагал между покосившихся лачуг в сторону реки. Адальберт с Радимом поспешили следом. Позади Бенедикт тащил за повод упирающуюся лошадь.
Возле реки, на холме возвышался бревенчатый частокол, укреплённый земляным валом. Перед валом был вырыт глубокий ров, через который небрежно перекинули дощатый мост.
Доски моста угрожающе скрипели и прогибались.
Стражник нетерпеливо стукнул кулаком в дощатые ворота.
– Епископ Адальберт к воеводе! – крикнул он, задрав бородатое лицо.
Ворота, скрипя, отворились.
Воевода жил в простом бревенчатом доме. Толстые венцы и узкие – в одно бревно – окна говорили о том, что дом строился с расчётом на оборону. Кроме дома воеводы на дворе небольшой крепости стояли конюшни и большая изба для дружины.
– Кой леший понёс вас в эту корчму? – сердито спросил воевода, глядя на Адальберта из-под нависших бровей. – Убили бы вас там, а мне отвечать перед князем!
Он сердито стукнул кулаком по столу.
– Настуся! Подай еды и пива!
В комнату вбежала молодая девка. Не глядя в лицо гостям, быстро уставила дубовый стол тарелками с жареной рыбой и мясом, принесла большой глиняный кувшин с пивом и молча исчезла.
– Садитесь, – пригласил воевода гостей.
– Благодарю, – ответил Адальберт. – Мы успели перекусить в корчме.
Воевода скривился.
– Гнилой капусты, поди, наелись? Ну, дело ваше. Рассказывайте – зачем пожаловали?
– Святой престол решил направить меня с миссией к пруссам в надежде привести язычников к истинной вере, – неторопливо ответил Адальберт.
Брови воеводы удивлённо поползли вверх. Он крепко сжал губы – видно вертелось на языке крепкое слово.
– И что же – так втроём и пойдёте?
– Мы хотели попросить у тебя воинов в сопровождение, – вмешался молчавший до сих пор Радим.
– Воинов? На верную погибель? Да пруссы с вами и разговаривать не станут. Нашпигуют стрелами, как зайцев, обдерут донага и бросят в лесу. Нет, святые отцы, не взыщите! Хотите сами идти на смерть – воля ваша. А воины мне здесь нужны. Мне ещё налоги и корма собирать для князя. Крепость строить. Князь Болеслав решил крепко опереться на море.
– А нельзя ли достать лодку? – спросил Бенедикт. – На лодке мы могли бы миновать пограничные места и выплыть прямо к пруссам, а уж там – как бог даст!
– Лодку?
Воевода задумчиво почесал косматую бороду.
– У меня лодок нет – не обзавелись ещё. А отбирать у рыбаков – это опять смута будет.
– Мы бы купили лодку, – сказал Адальберт. – И продали лошадь.
– Вот как? Ну, это дело другое.
Воевода повернулся к двери.
– Гневко!
В избу протиснулся тот самый дружинник, который увёл монахов из корчмы.
– Посмотри- что за лошадь у монахов. Купим её. А святым отцам помоги достать лодку.
– Я разберусь! – быстро сказал Бенедикт Адальберту.
Вместе с Гневко он вышел за дверь.
Адальберт задумчиво посмотрел ему вслед. До сих пор он не мог понять – что за человек Бенедикт. Ясно, что приставлен он князем Болеславом, и приставлен неспроста. Наверняка станет выведывать, сколько войск у пруссов, какие у них крепости.
С другой стороны, в дороге от Бенедикта была только польза. Но если пруссы признают в них шпионов – смерти не миновать.
Про себя Адальберт решил откровенно поговорить с Бенедиктом и просить не ставить их миссию под угрозу.
– Ну, вот что! – сказал воевода, хлопнув ладонью по лавке. – Заночуете у меня. Завтра или послезавтра будет вам лодка.
Лодка нашлась к утру.
Епископ проснулся от того, что Бенедикт осторожно тряс его за плечо.
– Ваше преосвященство! Брат Адальберт!
– Что?
Адальберт открыл глаза.
– Есть лодка! Хорошая, крепкая. Только нам бы надо отправляться без промедления. В деревне неспокойно.
– Что случилось?
– Местные прознали, что мы плывём к пруссам. Ну и баламутят. Говорят, что пруссы не потерпят вмешательства и ответят набегом. Мы с Гневко оставили у лодки стражников, а воевода велел скорее грузить припасы и отправляться. Опасается, что не утихомирит людей.
Только этого не хватало!
Адальберт откинул овчинное одеяло, под которым проспал всю ночь. Рывком поднялся с лавки. Бенедикт сунул ему в руки кубок с водой.
– Завтракать некогда, надо сейчас отплывать. Здесь недалеко. Даст Бог, к вечеру доберёмся до пруссов, а уж там…
Он не договорил и махнул рукой.
Адальберт сделал несколько глотков. Вода была свежая – видно, из колодца, а не из реки. Передал кубок Радиму.
– Идём, брат!
Во дворе крепости их ждал Гневко с тремя дружинниками.
– Готовы, святые отцы? Ну, вот и ладно. Припасы ваши уже в лодке, вещи тоже. Воевода велел положить вам куль зерна, сушёной рыбы и бочонок пива. С голоду не пропадёте.
Сейчас, утром, Адальберт увидел, что крепость стоит не просто на холме, а на мысу, который образует изгиб реки. Здесь Висла делала крутой поворот, а за поворотом открывалось устье и бесконечная морская даль.
У епископа защемило сердце. Выйти на утлой лодчонке в эту неизвестность?
Укрепи меня, Господи, мысленно взмолился Адальберт. Укрепи и дай сил совершить предначертанное!
Широкая лодка была надёжно привязана к деревянному причалу. Полотняный парус на мачте лениво хлопал под порывами утреннего ветра. На дне лодки громоздилась поклажа, укрытая шкурами от волн и любопытных глаз.
– Ну, с Богом! – сказал им Гневко.
Он отвязал верёвку от столба и ногой оттолкнул лодку от причала.
Бенедикт сел на кормовое весло. Подтянув угол паруса, поймал им ветер, и лодка, набирая ход, пошла к выходу из устья – прямо в открытое море.
Адальберт взглянул на Радима.
Брат сидел на носу лодки, закрыв глаза, и перебирал деревянные чётки. Губы его беззвучно шептали какую-то молитву.
Ветер был несильный, но устойчивый. Лодка иногда хлопала дощатым днищем по невысоким серым волнам. Гудели туго натянутые снасти. Парус то заслонял безбрежную морскую даль, то снова открывал её взгляду епископа.
– Ничего! – улыбаясь, крикнул Адальберту Бенедикт. – Хорошая лодка! Сейчас выйдем из устья и пойдём вдоль берега.
Адальберт хотел попросить, чтобы монах не уводил лодку далеко в море. Но тут же ему стало стыдно за свою слабость. Да и что толку в близости берега, если плавать Адальберт не умеет? Он всегда считал, что истинная сила человека не в крепости тела, а в крепости душевной.
Впрочем, Бенедикт, словно услышал безмолвную просьбу епископа. Едва выйдя из устья, он налёг на кормовое весло. Парус захлопал, и лодка медленно повернула направо, пошла вдоль низкого берега, густо заросшего тощими невысокими соснами.
– Можно пока перекусить! – снова крикнул Бенедикт Адальберту. – Даже если ветер не стихнет – плыть нам часов десять. А то и больше.
Десять часов сидеть, умирая от страха перед пучиной, Адальберт не собирался. Он наклонился, распутал верёвки, которые стягивали поклажу. Развязал холщовый мешок и достал из него ячменную лепёшку и три сушёные рыбины. Рыбины были жёсткими, словно подошва. На серых боках выступали кристаллики соли. После такой еды захочется пить.
Адальберт снова пошарил в мешке и с облегчением достал кожаный мех, полный воды.
При крайности он мог бы выпить и пива, но не хотел гневить Господа без нужды.
Адальберт разломил лепёшку на три части и вместе с рыбой протянул братьям. Тщательно прожевал невкусную еду, проглотил и развязал ремешок, который стягивал горло меха. Пить хотелось сильно, но Адальберт сделал всего три глотка и протянул воду Бенедикту. Тот жадно припал к меху. Адальберт видел, как ходит вверх и вниз кадык монаха. Наконец, Бенедикт напился и протянул мех Радиму.
– Здесь вода не сильно солёная, – сказал он Адальберту, указывая за борт. – Река её разбавляет. При крайней нужде – можно пить, только недолго.
Епископ только прислонился спиной к мачте, собираясь вздремнуть, как вдруг услышал резкий свист. Что-то ударило в мачту возле самой его головы, и мачта вздрогнула, завибрировала.
– Ложись! – не своим голосом закричал Бенедикт.
Падая на дно лодки, Адальберт успел увидеть стрелу, которая торчала из мачты.
А от берега, в погоню за монахами отчаливала лодка, полная каких-то оборванцев, одетых в звериные шкуры. Оборванцы весело гикали и вопили, размахивая дубинами и луками.
Глава 5
Июнь 1970-го года. Балтийск, Калининградская область СССР
За входной дверью немецкого дома оказался квадратный холл. Двери слева и справа вели в квартиры, а прямо передо мной была деревянная лестница на второй этаж, выкрашенная противной коричневой краской.
Я повернулся к левой двери. Обитая рваным чёрным дерматином, из-под которого топорщились клочья войлока, эта дверь выглядела нищим оборванцем. Ручка бессильно обвисла на одном гвозде, вместо глазка зияла обыкновенная дырка.
Я осторожно взялся за ручку. И в этот момент противный голос за спиной сказал:
– О! Ещё один явился!
Я быстро обернулся. На площадке лестницы стояла женщина в цветастом халате. Халат был небрежно запахнут и стянут пояском. На голых ногах женщины болтались стоптанные шлёпанцы, кое-как подобранные светлые волосы свисали неровными прядями. Подмышкой она держала большой алюминиевый таз.
– Третий день ходят! – добавила женщина, неприязненно глядя на меня. – А толку? Славка пенсию давно пропил! Вчера ко мне приходил занимать. Только шиш я вам дам хоть копейку на водяру вашу, будь она проклята! Нажрётесь, обоссыте весь подъезд, а кто мыть за вами будет?
Я застыл в растерянности. Женщина спустилась по скрипучим ступенькам и больно толкнула меня тазом.
– Дай пройти, алкаш! Встал тут на дороге!
С этими словами она вышла на улицу.
Подумав пару секунд, я вышел за ней. Не глядя на меня, женщина принялась снимать с верёвки высохшее бельё и складывать его в таз. А я направился к магазину.
– Бутылку водки, пожалуйста! – сказал я скучающей продавщице и протянул ей пятёрку. – Половинку хлеба и банку кильки в томате.
Продавщица молча поставила на прилавок бутылку. Одним движением огромного ножа располовинила буханку хлеба и грохнула о прилавок банкой рыбных консервов.
– Спасибо! – сказал я.
До чего же неудобно жить в стране, где ещё не придумали полиэтиленовые пакеты! Хотя, для экологии это несомненный плюс. Но теперь любой желающий мог видеть меня на улице посреди белого дня с бутылкой водки в руках. Учитывая наличие военных патрулей, это меня совсем не радовало. Поэтому я кое-как запихал банку кильки в карман брюк, бутылку сунул за пояс и прикрыл рубашкой. А хлеб понёс просто в руках.
Нагруженный этими припасами, я вернулся к немецкому дому. Женщины во дворе не было – то ли собрала всё бельё, то ли сейчас вернётся за второй порцией.
Судя по тому, что кое-какое тряпьё ещё болталось на верёвке, правдоподобнее был второй вариант. Поэтому я быстро прошмыгнул в подъезд. Стучать в оборванную дверь не стал, просто осторожно потянул её на себя за болтающуюся ручку. Дверь послушно открылась. Я прошёл внутрь и прикрыл за собой створку.
В полутёмной квартире воняло грязными носками, застарелым табачным дымом, немытым телом и ещё чем-то прокисшим. Запах был такой силы, что меня чуть не вытошнило на потемневшие от грязи деревянные половицы. В глубине квартиры – видно, в туалете – журчала струйка воды.
Я постоял, привыкая к вони, а потом прошёл тёмным коридором к двери, ведущей в комнату.
Хозяин квартиры отдыхал. Раскинув руки, он в одежде лежал на широкой двуспальной кровати и похрапывал. Постельного белья на кровати не было. Полосатый матрац украшали жёлтые пятна.
Под исцарапанным полированным столом при каждом шаге позвякивала батарея пустых бутылок. Видно, недавно в квартире был грандиозный загул, после которого хозяин ещё не успел сдать стеклотару. Стол был застелен газетой, на которой стояли два стакана и консервная банка, полная окурков. Рядом с этой импровизированной пепельницей лежала ссохшаяся хлебная горбушка, начатая пачка «Беломорканала» и стояла тарелка с остатками присохших макарон.
Я вытащил бутылку из-за пояса и поставил её на стол. На чистый край газеты положил хлеб, рядом – банку кильки. Ещё раз посмотрел на мирно спящего хозяина квартиры и повернулся к окну.
Меня интересовал подоконник.
Очевидно, хозяин квартиры использовал его как полку для мелочей. Помимо горшка с давно засохшей бегонией, на широком подоконнике громоздились стопки старых газет, лежал рваный носок, очки с одним стеклом, связка самых разных ключей, ещё одна банка с окурками и пустая стеклянная банка с мутными разводами внутри.
Под батареей я заметил деревянный плотницкий ящик. Из него в разные стороны торчали напильники, гаечные ключи и отвёртки. Странно, что хозяин до сих пор не пропил это богатство. Хотя, возможно, он дорожил инструментом, как памятью о прошлой трезвой жизни?
Я отодвинул в сторону газеты. Подоконник был сделан из двух толстых досок. Концы досок надёжно вделаны в кирпичную кладку стен, продольная щель залита белой краской.
Я присмотрелся к краю наружной доски и не сразу, но увидел то, что ожидал. Тонкую, тщательно залитую краской щель старого пропила у самой стены. Если бы я не знал, что он должен здесь быть, ни за что бы не заметил – настолько неровно лежала краска на старом дереве.
Второй пропил ожидаемо обнаружился на противоположном конце подоконника.
Я ухватился руками за толстую доску и осторожно потянул её вверх. Доска даже не шелохнулась. Чёрт! Здесь монтировка нужна, не иначе!
Храп за спиной внезапно стих. Хриплый голос спросил:
– Митька, ты?
Я обернулся. Проснувшийся хозяин квартиры смотрел на меня широко раскрытыми мутными глазами.
– Митька! Приехал? А я тут это… отдохнуть прилёг маленько. Сейчас!
Алкаш сел на кровати и спустил на пол тощие ноги в вытянутых спортивках.
– Щас, Митька, погоди! В себя приду.
– Здравствуй, дядя Слава! – сказал я, делая шаг к нему.
– Ты кто? – недоумённо спросил алкаш. – А Митька где?
– Я его друг, – объяснил я. – Митька просил зайти, тебя проведать. Вот.
Движением руки я показал на выложенный мною на газету натюрморт.
– Ага. Щас!
Алкаш помотал встрёпанной головой, пытаясь прогнать похмельную муть.
– Слушай, плесни малёха, а? Башка гудит!
Я оторвал с водочной бутылки пробку из плотной фольги и налил половину стакана.
– Дядя Слава, открывашка есть у тебя? Или нож?
– На кухне! Да давай так!
Я протянул ему стакан. Дядя Слава принял его дрожащей рукой, пробормотал:
– На здоровье!
И одним махом опрокинул водку в себя.
Я забрал у него стакан. В залежах грязной посуды на кухне отыскал устрашающего вида нож и вскрыл им банку кильки. Лежавшие ровными рядами рыбки скорбно взглянули на меня круглыми глазами.
Прямо на газете я порезал хлеб и снова налил водку – полстакана дяде Славе, и на палец – себе. Выпили.
– Как там Митька-то? – спросил дядя Слава. – Учится? Как уехал – так и глаз к отцу не кажет.
– Учится, – кивнул я. – Сессию на пятёрки сдал. Их с ребятами сейчас на практику отправили в Ростов. А нас – сюда. Вот Митька и попросил меня зайти, посмотреть – как ты живёшь.
– В Ростов? – изумился дядя Слава. – Из мореходки? А там разве море есть?
Мда, прокололся ты, Саня!
– Озеро там есть, – нашёлся я. – Неро. Большое озеро. Ребята на нём специальную технику испытывают. Митька хотел тебе письмо написать, но начальство запретило. Секретная практика!
– Помнит, значит, отца! – умилился дядя Слава. По его небритой щеке скатилась одинокая мутная слеза. – Ну, наливай! За Митьку моего! Настоящего мужика я вырастил!
Мы снова выпили. Остриём ножа я соорудил из хлеба и кильки бутерброд и протянул дяде Славе. Но тот даже не заметил. Вытащил из пачки папиросу, нашарил в кармане спортивок раздавленный спичечный коробок и закурил. Терпкий сизый дым пополз по комнате.
– А я, видишь – совсем один! – всхлипнул дядя Слава. – Жена бросила, сука! Митька уехал. А у меня здесь – никого. Один, как собака. И уехать некуда. Некуда, понимаешь? Тебя как зовут?
– Саня, – ответил я, рукой отгоняя от лица папиросный дым.
– Ты – человек, Саня! И я человек! А разве люди так живут? Целыми днями один-одинёшенек, как сыч. А сыч – это разве человек? Человек – это звучит гордо! Кто сказал, а?
– Горький.
– Вот! Алексей Максимыч! Великий пролетарский писатель!
Я соорудил ещё один бутерброд.
– Ты бы поел, дядя Слава.
– Иди на…р! – неожиданно окрысился дядя Слава и одним движением затушил окурок папиросы в консервной банке. – Водки налей!
К этому моменту, наша увлекательная беседа порядком мне надоела. Всё, что мне было нужно, я узнал. Надираться в компании алкоголика не входило в мои ближайшие планы, а вонь по-прежнему резала глаза.
– Давай сам, дядя Слава! – миролюбиво ответил я. – А я пойду.
– Куда? Стоять, щенок! Мало я тебя порол?
Видно, ему опять примерещилось, что я – Митька, который без памяти сбежал в мореходку от запойного папаши.
Дядя Слава приподнялся с места. Но я, проходя мимо, легонько толкнул его в плечо, и алкаш рухнул обратно на кровать.
На улице я с удовольствием втянул в себя свежий воздух. Несколько раз резко выдохнул, выгоняя из лёгких запах дяди Славиной квартиры.
– Чего распыхтелся, козлина? – визгливо ошпарил сзади женский голос. – Пролез-таки? Я же тебе сказала, что у этого алкаша ничего нет! И нечего тут шастать, к моему белью пристраиваться! Только попробуй украсть – засажу тут же!
Тётка по-прежнему была в цветастом халате и с тазом. Только на этот раз таз был полон мокрым бельём.
Тётка пёрла на меня, как броненосец на рыбацкую лодку. Я сделал шаг в сторону.
– Вали отсюдова! – подбодрила меня тётка. – Чтобы духу твоего здесь не было!
И принялась развешивать на верёвке мокрое бельё.
А я обогнул дом и по тропинке направился к ожидавшим меня друзьям. И по дороге вспомнил, что бизнесмена, у которого я гостил в Балтийске в начале девяностых, звали Дмитрием. И он вполне мог быть тем самым Митькой – законным наследником алкаша дяди Славы.
– Саня! – возмущённо загудел Мишка. – Ты куда пропал?! Севка чуть всё вино без тебя не выпил!
– А чего он ходит, неизвестно где? – подпрыгнул Севка. – Как стукнули его по башке – так и завёл какие-то тайны от друзей!
Оля тоже взглянула на меня обиженно – как-никак, у неё был день рождения.
Я осторожно, чтобы не уколоться шипами, отломил веточку цветущего шиповника и протянул имениннице.
– С днём рождения, Оля!
Севка обиженно засопел – он не догадался до такой простой вещи.
– Спасибо, Саша!
Оля улыбалась мне, но я смотрел не на неё.
По пляжу, вдоль самой кромки ленивого балтийского прибоя, оставляя на мокром песке лёгкие отпечатки спортивных туфель, бежала девушка. Высокая, стройная. Её светлые волосы были коротко пострижены на затылке, и переходили в длинную косую чёлку, которую она то и дело отбрасывала назад резким движением головы.
Щёки девушки раскраснелись, небольшая, но крепкая грудь чуть колыхалась под спортивной майкой в такт шагам. Девушка бежала легко и свободно – было видно, что бег доставляет ей удовольствие.
За девушкой, как будто пытаясь её догнать, бежал парень чуть постарше меня. На пунцовом от напряжения лице темнели жидкие усики. Модные бакенбарды прикрывали оттопыренные уши, а тощие волосатые ноги нелепо торчали из широких шорт.
– Светка! – задыхаясь, крикнул парень. – Подожди!
Девушка снова отбросила чёлку назад и побежала ещё быстрее.
– Кто это? – спросил я Мишаню.
– Ну, ты даёшь, Саня! – удивился он. – Это же Жорик – ассистент Валерия Николаевича. Он в следующем году пятый курс заканчивает. Мы у него на раскопе работаем.
– Да я не про Жорика спрашиваю, – рассеянно ответил я. – Кто эта девушка?
***
Апрель 997-го года. Побережье Балтийской косы
Адальберт едва успел упасть на дно лодки, как ещё одна стрела ударила в низкий борт и затрепетала прямо перед глазами поражённого епископа.
Что это? Уже пруссы? Не может быть, чтобы язычники подобрались так близко к укреплению. Но тогда… тогда это христиане, которые посмели напасть на епископа!
Несмотря на вчерашнее происшествие в корчме, такая возможность не укладывалась у епископа в голове. Он привык, что его сан священника вызывает определённое уважение среди людей.