Немой. Книга 2. Охота на нежить
- -
- 100%
- +
Одежда настолько провоняла гарью пожарища, что я сдирал её с отвращением. Выбросил бы! Но пока это единственные шмотки, которые могут перекидываться вместе со мной.
Ну, хоть отстираю их, как смогу! И сам заодно сполоснусь.
А может, и русалок опять увижу? Особенно ту, рыженькую!
Я громко плескался, хлопал руками по воде. Пару раз даже позвал украдкой:
– Эй, девки! Где вы?
И хрен там! Девки куда-то свалили по своим русалочьим делам. Так я решил. Ну, не думать же в самом деле, что они просто не хотят ко мне плыть! На хер мне такие потрясения?
Я выполоскал рубашку и кафтан и принялся за штаны. Как вдруг услышал печальный голос, идущий откуда-то из глубины реки.
«Немой!»
Началось, бля!
Я подхватил штаны и вприпрыжку поскакал к берегу. Но цепкая лапища опять ухватила меня за лодыжку.
«Погоди, Немой!»
Ага! Хер тебе!
Я изо всех сил пнул ногой в глубину и попал во что-то мягкое. Хватка ослабла.
Рядом со мной вынырнула громадная бородавчатая голова. Один глаз смотрел на меня, а второй – куда-то в сторону.
– Немой! – прошамкала голова. – Чего ты дерёшься? Чуть глаз не выбил. Потапыча позови! Худо мне!
Я голышом выбежал на поляну. Дружинники, увидев меня, вскочили и схватились за оружие. Но я махнул им рукой и заколотил в дверь избушки.
– Потапыч! Там водяник помирает!
Чуть не уронив банку с мазью, Потапыч вылетел из избушки.
– Где?
Ну, не в лесу же!
Мы бросились обратно на берег.
– Хлюпень! Что с тобой?
– Худо, Потапыч! В брюхе что-то колом встало!
– Ну-ка, покажи!
Водяник с трудом перевернулся, показав белое пятнистое брюхо. В центре брюха виднелась отчётливая выпуклость.
– Вот! Болит, зараза!
Потапыч ощупал больное место, надавил руками. А потом врезал со всей дури по выпуклости ногой.
Лекарь, ипать!
Выпуклость исчезла. Водяник схватился лапами за брюхо, икнул, потом рыгнул. Засунул лапищу в пасть и вытащил оттуда саблю в позолоченных ножнах. Протянул её Потапычу.
– Спасибо, Потапыч! Держи!
На поляне меня ждал встревоженный Чупав.
– Немой! Пойдём, покажу что-то!
– Погоди, я хоть штаны надену!
Я натянул запасные штаны и пошёл вслед за Чупавом в лес. Кузнец безошибочно подвёл меня к раскидистой ёлке. Её широкие нижние ветки почти стелились по земле.
Как по мне, ёлка ничем не отличалась от соседок.
– Я дрова искал и наткнулся. Вот! Совсем рядом с поляной!
Я наклонился, заглянул под колючие лапы и увидел обтянутый мохнатой шкурой скелет. Его тонкие лапки заканчивались копытами.
– Поросёнок, что ли?
– Кабан.
– Ну, и что в нём интересного? Судя по виду, он ещё в прошлом году сдох.
– В прошлом году? – усмехнулся Чупав. – Вчера ливень был. Смотри сюда.
Я повернул голову и увидел на мокрой земле свежие отпечатки копыт.
– Да ну на хер! – неуверенно сказал я. – Один кабан в лесу, что ли? Наверняка это другой пробегал.
Чупав нагнулся и с лёгким хрустом отломил сухую кабанью ногу. С излома поднялась лёгкая пыль.
Я поморщился.
Кузнец примерил копыто к следу.
– Подходит, бля! – удивился я.
– Угу, – согласился Чупав.
Выбросил копыто и вытер ладонь о штаны.
– Кто ж его так высосал?
Не то, чтобы я сильно переживал за кабана. Но любопытно же!
– А вот не знаю, – пожал плечами Чупав. – Ран я на нём не вижу.
– Да тут хер чего увидишь, – согласился я. – Ладно, идём! Жрать охота, да и потеряют нас там, встревожатся.
Я отпустил еловую ветку, и она в благодарность обдала меня холодным дождём. Я поёжился.
– Брр!
***
– Вот объясни мне, святоша! – горячился князь. – Зачем боги поделили людей на…
Он запнулся, подыскивая слово. Махнул рукой и продолжил:
– На людей и нечисть? Зачем, а?
– Всякая тварь на земле – от богов! – степенно ответил священник. – И все должны жить в мире друг с другом! А кто не хочет жить в мире – тому мы по зубам ипанём! Сразу задумается!
Произнеся эти миролюбивые слова, священник основательно приложился к кружке.
Князь тоже отхлебнул вина.
– Хорошо! – кивнул он Божену и чуть не упал с бревна. – А откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?
– Перун сказал, – ответил священник.
– Когда? – удивился князь.
– Позавчера.
– Это другое дело, – снова кивнул князь. – Познакомишь?
– С кем?
– С Перуном!
– Познакомлю.
Священник снова зачерпнул из бочонка.
– А поехали сейчас! – загорелся идеей князь.
– Сейчас нельзя, – мотнул головой священник. – Занят он. Испепелит!
– А когда?
– Потом.
– Эх, бля! – заорал князь на вес лес. – Плясать хочу! Леший! Идём плясать!
Пламя костра металось на ветру. Дружинники, пригорюнясь, тянули грустную песню о молодом воине, который храбро погиб в битве с врагами.
А посреди поляны под сосной плясал князь Всеволод в обнимку с лешим.
Охренеть, бля!
– Джанибек! – негромко спросил я. – Княжич где?
– Его Потапыч отваром напоил и уложил в шалаше. Сказал – до обеда проспит.
Я поднялся с бревна и заглянул в шалаш. Княжич был там. Мирно сопел в две дырочки, отвернувшись к колючему еловому скату крыши.
Я внимательно оглядел шалаш и забеспокоился.
– Прошка! А казна куда подевалась?
– Да! Где моя казна? – громко спросил князь, услышав мой вопрос.
– Её Потапыч в избушку унёс, чтобы не проипать, – ответил Прошка.
– Потапыч – наш человек! – провозгласил князь. – Он не проипёт! Давайте ещё выпьем!
Чупав, усмехаясь, налил князю вина. Тот выпил и полез к кузнецу целоваться. А потом доипался ко мне.
– Немой! Вот ты – князь! И я князь! Я дядя, а ты – племянник! Но это неважно!
Он снова потерял нить рассуждений и задумался, морща лоб.
– Во! Пойдём к девкам! По-княжески! Мне Сытин сказал, что ты здесь всех русалок знаешь! Познакомь, а!
Я уже хотел по-родственному послать его на хер. Но тут знакомый голос из-за спины спросил:
– Каких ещё русалок? Немой! Я думала, ты со змеями воюешь! А ты здесь с русалками крутишь?
Я подскочил с бревна и оглянулся.
Посреди поляны стояла Глашка.
За её спиной маячил ухмыляющийся Михей.
Часа через полтора народ угомонился. Леший свалил домой. Расстроенный князь чуть было не завалился спать прямо у костра, в обнимку с пустым бочонком. Чупав и Божен долго уговаривали его разместиться в шалаше.
– Я – князь! – отбивался Всеволод. – Я должен княжество охранять! Буду караулить здесь.
В конце концов, он вырубился, и его просто унесли.
Караулить стоянку остался один из дружинников князя.
Ну, а хер ли? Пьянка – пьянкой, а служба – службой.
Я тихо поскрёбся в дверь избушки Потапыча.
– Потапыч! Потапыч, открой! Дело есть!
Глашка дёрнула меня за рукав.
– Немой, не надо! Неудобно старика беспокоить!
– Да ладно!
Я постучал сильнее.
Внутри избушки послышалась возня. Дверь скрипнула. В щели появилась заспанная физиономия Потапыча.
– Немой? Чего тебе?
– Потапыч! Уступи избушку на часок, а?
– Чего? Иди на хер, Немой! Вон, в кусты валите.
– В смысле, на хер? Я – князь, вообще-то! А в кустах холодно! И комары за жопу кусают!
Но Потапыч молча захлопнул дверь избушки.
Неудача, бля!
Из-под крыльца выглянул хмурый Мыш.
– Немой! Ты чего шумишь? Я только детей уложил!
Я уставился на Мыша.
– Каких детей?! Мы всего три дня здесь! Или меньше? Я, бля, запутался. А ты уже детей завёл?
– Улучшаю демографическую ситуацию в княжестве! – гордо ответил Мыш. – И тебе советую. Тем более – ты князь.
Охереть!
Мыш смотался обратно под крыльцо, а я обнял Глашку.
– Ты, часом, мышиный ход прокладывать не умеешь? Отсюда и до спальни?
Глашка улыбнулась.
– Я – нет. Михей умеет. Попросить его?
– Да он дрыхнет уже. Ладно, пойдём у костра посидим.
Напоследок я злорадно наподдал коленкой в дверь избушки. Выслушал из-за двери гневное: «Ща перекинусь, и кому-то башку откушу!», и довольно ухмыльнулся.
Я повернулся к костру. В глазах потемнело. Воздух вокруг словно залили чернилами. Огонь еле заметно мерцал сквозь густую черноту.
Тревожно заржали кони.
Э, что за херня?! Перепил, что ли?
Я недоумённо поморгал глазами. Постепенно вокруг посветлело. Ну, как посветлело? Просто ночь стала нормальной. Я снова различал тёмные деревья, силуэт сосны посреди поляны. Костёр горел, бросая оранжевые блики на шалаш и сидящего возле огня дружинника.
Мы подошли к огню. Я стянул с себя кафтан, постелил его на бревно и усадил Глашку. Потом повернулся к дружиннику.
– Заскучал, служивый?
Он не ответил.
Я всмотрелся и охренел.
Из ворота красного кафтана на меня, ухмыляясь, глядел обтянутый кожей череп.
Глава 4: Похмелье
Я почувствовал, как по спине побежали противные мурашки. Череп дозорного по-прежнему ухмылялся прямо мне в лицо. Я рассматривал его крупные жёлтые зубы, попутно соображая – что делать-то бля!
– Он что, мёртвый? – с любопытством спросила Глашка.
Нет, ипать! Задремал ненадолго!
Я с опаской поглядел на Глашку. Щас как завизжит. Или, того хуже, в обморок хлопнется.
– Охренеть! – сказала Глашка. Глаза у неё радостно горели. – Немой! У меня идея! Давай искать того, кто это сделал!
Непременно! Прямо сейчас и начнём. Ты налево пойдёшь, я – направо. Кого первого высосут – тот и выиграл.
Я вытащил меч и внимательно огляделся по сторонам. Вроде ничего необычного. Догорает костёр. Вокруг поляны тёмной стеной стоит лес. В чёрном небе переливаются крупные спелые звёзды. Неслышными тенями двигаются в ночной темноте пасущиеся лошади.
Благодать! Вон, даже покойник улыбается.
Я убрал меч в ножны и подкинул в огонь дров. Пламя зашумело, разгораясь, осветило поляну.
Я снова огляделся. Всё нормально. Кроме мумии, сидящей напротив.
Думай-не думай, а надо будить Сытина.
– Глаш, посиди у костра! Только никуда не уходи!
Вообще-то, дозорный тоже у костра сидел. И никакой пользы это ему не принесло. Но мне так было спокойнее.
Я подошёл к шалашу, из которого раздавался богатырский храп. Наружу беспорядочно торчали ноги – босые и в сапогах. На всякий случай, я их пересчитал – тринадцать.
Как так-то бля?!
Я выбрал ногу, которая больше всего была похожа на ногу Сытина, и подёргал за неё. Нога попыталась втянуться внутрь. Я упрямо потащил её наружу. Внутри шалаша кто-то ругнулся. Затем оттуда вылез Сытин.
– Немой? – спросил он, щурясь на свет костра. – Тебе чего?
Услышав мой рассказ, Сытин мгновенно проснулся. Подошёл к костру и внимательно рассмотрел мертвеца.
– Так, – сказал он и почесал подбородок. Немного подумал и добавил:
– Так, бля!
Ещё помолчал и начал командовать:
– Значит, план такой. Надо всех разбудить, осмотреть и пересчитать. Только не скопом, а по очереди, чтобы суматохи не было. Как ты думаешь, Немой?
Я показал Сытину большой палец.
– Вот и ладно. С кого начнём?
– С Потапыча! – мстительно предложил я.
– Почему с него? – удивился Сытин.
– Он нас с Глашкой в избушку не пустил!
– Резонно. Ну, идём.
Я кивнул Глашке.
– Пойдём!
Подойдя к избушке, Сытин решительно постучал.
– Потапыч! Открой, дело есть!
Дверь открылась так быстро, словно Потапыч караулил, когда мы постучим.
– Тебе чего, Васька? Тоже бабу привёл?
Глашка сердито нахмурилась.
Потапыч поглядел на неё и понял, что сморозил херню.
– Прости, девка! Достали уже стукари эти! Ну, что у вас случилось?
Мы рассказали Потапычу о грустной судьбе княжеского дружинника.
– Ага! – сообразил он. – И вы обо мне первом побеспокоились. А с чего вдруг?
– Потапыч, пусть Глашка у тебя посидит, пока мы разбираемся, – попросил я.
– Вот оно что! Ну, ладно.
Потапыч посторонился.
– Проходи, девка!
Глашка надула губы.
– Немой, я с вами хочу! Дядь Вася, скажи Немому!
Ага, щас!
Сытин грозно нахмурил брови. Глашка горько вздохнула и скрылась за дверью.
– Погоди, Потапыч! – сказал Сытин. – Божен там с тобой? Всё нормально с ним?
– А что ему сделается? Дрыхнет пьяный!
– Ну, хорошо. Не буди его пока, пусть выспится. Чует моё сердце – будет сегодня работа у святоши.
Пока мы договаривались с Потапычем – начало светать. Мрак потихоньку превращался в серый сумрак. Похолодало, на поляну опустился еле заметный туман. Земля стала мокрой от росы.
– Идём будить остальных, Немой! – сказал Сытин.
Потапыч, хмурясь, пошёл с нами. Дверь избушки он, на всякий случай, подпёр снаружи толстым колом.
Я одобрительно кивнул.
Потапыч внимательно осмотрел покойника, расчесал пальцами бороду и бросил Сытину одно короткое слово:
– Мара.
Сытин удивлённо приподнял бровь и прищёлкнул языком.
Мы принялись по одному вытаскивать из шалаша заспанных похмельных дружинников. Каждого осматривали, коротко опрашивали о самочувствии и отправляли в один край поляны. Пусть будут на виду – мало ли что!
Лица бойцов были разной степени помятости. Голоса хрипели. Но улыбчивых мумий не попадалось.
Троим дружинникам вручили котел и отправили к реке за водой, строго приказав держаться вместе.
– Даже в кусты по нужде – только командой! – сказал Сытин.
Чупав, выбравшись из шалаша, пригладил растрёпанные волосы, жадно опустошил половину котелка холодной речной воды. Глаза его прояснели. Он поглядел на высушенного дружинника и кивнул мне.
– Помнишь вчерашнего кабана, Немой?
– Какого кабана? – заинтересовался Сытин.
Мы коротко рассказали ему о зверином трупике под ёлкой.
– Найти сможете? Тащите его сюда. Гиппократу Поликарпычу отвезём – пусть разбирается.
Я не стал выпендриваться перед Сытиным на счёт своего нового титула. Как ни крути – он тут лучше всех разбирается, что надо делать. Раз отправляет меня – значит, мне и идти. Хер ли спорить?
Да и размяться после тяжёлой ночки только на пользу.
– У тебя рукавицы есть, Немой? – поинтересовался Чупав. Сам он натянул толстые мягкие варежки невообразимого размера, которые закрывали длинные руки кузнеца чуть ли не до локтей.
Я помотал головой.
Один из дружинников вытащил из-за пояса свои рукавицы и протянул мне.
– Давай одеяло возьмём! – предложил Чупав. – Не в руках же его тащить.
Одеяло пришлось просить у Потапыча. Старик поворчал, но выдал ту самую тряпку, на которой мы катали Божена на встречу с богами.
– Не переживай, Потапыч! – пообещал я. – Вернём в сохранности!
– Да на хер оно нужно, после мертвяка? Выбросьте. А лучше – сожгите к ипеням!
Глашка, воспользовавшись моментом, попыталась выскользнуть из избушки. Я придержал её за плечи, развернул и мягко отправил обратно.
– Посиди там!
Вчерашнюю ёлку мы с Чупавом отыскали быстро. Ну, как мы? Отыскал Чупав. А я ломился за ним по лесу и тащил одеяло.
Чупав приподнял нижнюю ветку. Я инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая холодного душа. Но обошлось несколькими каплями.
– А где кабан? – растерянно спросил Чупав.
Я заглянул под ёлку. Кабана не было. На рыжей прошлогодней хвое валялись несколько клочков шерсти и отломанная задняя нога.
Бля!
Я пожал плечами.
– Может, утащил кто-нибудь? Бывают же в лесу любители всякой дохлятины.
– Бывают, – согласился Чупав и стал внимательно рассматривать следы. – Гляди, Немой!
Я без особого интереса посмотрел на следы копыт.
– Ну?
– Хер согну! – Чупав пальцами мерил расстояние между следами. – Это не вчерашние следы. Вчерашние – вот. А это свежие. Видишь?
Что там видеть? Копыта как копыта.
Чупав ехидно смотрел на меня.
– Немой, ты же, вроде, деревенский парень.
– Ну, и чего? Трёхногих кабанов я в деревне не встречал!
Кузнец покачал головой и пошёл вдоль следа.
– Вот! Иди сюда!
В луже жидкой грязи отчётливо виднелся отпечаток звериного тела. Кое-где к грязи прилипла грубая бурая шерсть.
Тут даже я понял, что произошло. Кабан реально хромал на трёх ногах. Потом оставшаяся задняя нога увязла в грязи. Зверь завалился набок и долго скрёб копытами, пытаясь подняться. Наконец, встал и похромал дальше.
Охренеть!
Это получается – он ожил, что ли?
– Идём, Немой! – поторопил меня Чупав. – Надо Сытина предупредить.
Мы с Чупавом вернулись к костру как раз в тот момент, когда из шалаша вылез хмурый князь Всеволод. Сушёный дружинник мирно сидел возле костра. Живые топтались в углу поляны и переговаривались вполголоса.
– Бля! – сказал князь. – Как башка-то болит!
Он вытащил из ножен саблю и приложил холодный клинок ко лбу.
– Уф, хорошо! Что тут у вас?
Увидел обтянутый кожей череп и выпучил глаза.
– А это кто? Егорка, что ли? Чего его так высушило?
Князь прокашлялся и с подозрением уставился на Чупава.
– У меня тоже в горле пересохло! И во рту как козёл ночевал. Это не от твоего вина такая херня происходит?
– Егорка с нами не пил вчера! – подал голос один из дружинников.
– В смысле – не пил? – удивился князь. – Как это?
– Он с Ефимом поспорил, что до первого снега ни капли в рот не возьмёт.
– А на что спорили? – заинтересовался князь.
– На новые сапоги, – прогудел из толпы другой дружинник. Этот, судя по физиономии, пил вчера за двоих.
– Значит, проспорил ты, Ефим, сапоги! – деловито заключил князь. – Завтра отдать не забудь!
– Кому? – не понял дружинник. – Егорка-то того!
– Мне, – сказал князь. – Я ж вам вместо отца. Значит, и Егорке тоже. Вот, как отцу, мне сапоги и отдашь.
Князь обошёл вокруг невезучего дружинника.
– Вот какая херня от жадности приключается! – сделал он неожиданный вывод.
– Почему – от жадности? – спросил Сытин.
– Ну, как же, Василий Михалыч, – объяснил князь. – Егорка не пил? Вот и помер от жажды. А всё жадность! Сапоги на халяву получить хотел!
– Понятно, – хмыкнул Сытин и повернулся к нам с Чупавом. – Принесли кабана?
Мы дружно помотали головами.
– Сбежал кабан, – ответил Чупав. – Ожил и ушёл.
– О как! – удивился Сытин.
Задумчиво посмотрел на Егорку и добавил:
– А давайте-ка мы Егора в одеяло завернём. И верёвками потуже перевяжем, от греха подальше.
– Что за мара? – тихо спросил я Сытина.
Сытин нахмурился.
– Мара – это сказка, Немой. Только страшная.
– В смысле?
– В смысле, что я с такой хернёй впервые сталкиваюсь. Но старики рассказывают, что есть на свете такое существо – мара. Приходит, когда человек спит. Насылает на него кошмары и потихоньку высасывает силы. Говорят, что мара может мучить человека годами, пока не сведёт в могилу. А тут – за одну ночь.
– Не за ночь, – поправил я Сытина, – за минуту. Мы с Глашкой видели.
– Бля, Немой! Ты видел, как это случилось? – заорал Сытин. – Я думал, ты только покойника нашёл. Вот как с тобой работать, если ты самое важное сказать забываешь?
Ну, как? Вот так и работать! У всех свои недостатки.
– Давай, рассказывай – что ты видел? – жадно спросил Сытин.
– Толком – ничего. Словно в воздух банку чернил опрокинули. Я костёр с трудом разглядел. Потом потянуло холодом, и всё кончилось. Мы с Глашкой подошли к костру, а он уже готов.
Мы надёжно упаковали дружинника. Потапычу надоело слушать, как Божен с Глашкой колотят изнутри в дверь избушки, и он выпустил их на воздух.
Увидев труп, Божен сокрушённо покачал головой и забормотал себе под нос молитву.
– Потапыч, здесь телегу можно достать? – спросил Сытин. – Надо мертвяка Гиппократу Поликарпычу отвезти.
– Может, мышиным ходом, Василий Михалыч? – предложил Михей.
Сытин с сомнением покачал головой.
– На хер! Пока непонятно – откуда эта пакость появилась, лучше не рисковать. Проковыряешь дыру в пространстве, а оттуда ещё какая херня вылезет.
– Нам тут лишней херни не надо! – строго подтвердил князь. – С вами бы разобраться.
Мы дружно посмотрели на князя.
– Да я не в том смысле! – смутился он. – Ну, надо же теперь законы там какие-нибудь писать новые о правах нечисти… и вообще. Дайте выпить лучше!
– Нету, – развёл руками Чупав. – Вчера всё выпили.
– А этот твой леший ещё принести не может? – спросил князь. – Я денег дам. Где моя казна?
– Погоди с выпивкой, княже, – остановил его Сытин. – Значит, план такой…
Договорить он не успел.
Небо над поляной мгновенно потемнело. Между ёлок заметался холодный, колючий ветер.
Со стороны реки раздался пронзительный женский крик.
Глава 5: Мара
Когда я подбежал к обрыву, Сытин и Потапыч уже были внизу.
Я всмотрелся и охренел.
Река быстро замерзала, покрывалась тонкой коркой льда. Метрах в десяти от берега, ломая лёд, слабо барахталась русалка. Её рыжие волосы сбились в спутанный обледеневший комок. Обломки льда вокруг русалки были измазаны кровью.
Над русалкой висело бесформенное облако черноты. Вот оно поднялось чуть выше. Русалка забилась сильнее. Она цеплялась тонкими пальцами за лёд и пыталась ползти к берегу.
Облако дрогнуло и опустилось вниз, закрывая голову русалки.
– Не надо! – пронзительно выкрикнула она, но сразу же умолкла. Широкий хвост задёргался из стороны в сторону.
Сытин выхватил шпагу и попытался ступить на лёд. Тонкая блестящая корка проломилась под ним, и он по колено рухнул в воду. Разбивая лёд, Сытин упрямо шагал к русалке, но получалось слишком медленно. Драгоценные секунды уходили.
Потапыч на бегу перекинулся в медведя и прыгнул, оттолкнувшись лапами от берега. Прыжком он опередил Сытина, но тоже застрял, беспорядочно молотя лапами по льду. Видно, река в этом месте была глубокой. Медведь не мог опереться ни на хрупкий лёд, ни на дно и лишь беспомощно барахтался.
Сытин уже двигался по грудь в воде. Рывки русалки становились всё слабее. Вот тонкая рука ударила по льду и бессильно опустилась. Хвост дёрнулся и замер, изогнувшись в судороге. Рыжие волосы на моих глазах побелели.
Ипать, Немой! А ты-то какого хера смотришь?!
Я прыгнул с обрыва.
Давай, бля!
В голове звонко щёлкнуло. Я приземлился четырьмя лапами на покрытый инеем склон и снова оттолкнулся, словно смертоносная мохнатая пружина.
Охеренно быть лёгким и прыгучим котом!
Упрямо бредущий в ледяном крошеве Сытин оставлял после себя широкую полынью. Я одним прыжком перемахнул её и выскочил на нетронутый лёд. Проехал по нему жопой, тормозя выпущенными когтями. И прыгнул в третий раз.
Хер его знает, каким образом, но меч по-прежнему был со мной. Он словно стал частью моего кошачьего тела. И когда я в третий раз прыгнул прямо в чёрное облако, висевшее над русалкой – я не когтями его ударил, а полоснул Убийцей нечисти.
Облако вздрогнуло и отпрянуло. А потом отлепилось от русалки и попыталось обвиться вокруг меня.
Вот это ты зря, сука!
Я крутился, как бешеный, полосуя когтями направо и налево. Зашипел, оскалился и хватанул бесплотную тьму острыми клыками.
Как будто болотной жижи глотнул! Из самого, блядь, гнилого и вонючего болота! Из такого болота, в котором даже кривые ёлки не растут!
Под ударами когтей облако дёргалось, распадалось на куски. Я буквально ощущал, что ему тоже больно.
И меня это охеренно радовало! А не хрен наших трогать, шпана потусторонняя! Я тебе покажу, чей здесь двор! Разъипу так, что мало не покажется!
Чёрное облако сгустилось. Из него вылепилось кривое подобие лица, искажённого гримасой ненависти.
Вполне себе человеческий хлебальник, между прочим. Только страшненький – жуть!
Ну-ка, бля!
Где я тебя видел?
Глаза под нависшими бровями вспыхнули. Ледяной взгляд проткнул меня, как оторвавшаяся от крыши сосулька протыкает темя неудачника.
В моём мозгу появился образ оскаленной рычащей собаки. Злобный дворовый пёс. Такой любого кота разорвёт. Огромные жёлтые клыки блестели, с них капала вязкая слюна.
Ипать, ты что – напугать меня хочешь?
Я почувствовал, как холодный чужой взгляд, недоумевая, шарится по самым дальним уголкам моей памяти. Роется, старательно выискивая все глубоко спрятанные страхи.
Пёс озадаченно зарычал. Потом начал таять, меняться. И превратился в моего папашу.
Редкие русые волосы папаши прилипли к потному лбу. Глаза прищурены. Нижняя губа чуть отвисла. К ней приклеилась давно потухшая самокрутка с вальдиррским табаком. Крошки табака усыпали широкую грудь, обтянутую шерстяной рубашкой. Ворот расстёгнут, из него торчит плотная шея с выступающим кадыком.
Так папаша выглядел по субботам, когда возвращался из бара, накидавшись дешёвым пойлом. И принимался за моё воспитание.