Вечные ценности. Статьи о русской литературе

Послесловие

В моей статье о Солоухине я писал в «Нашей Стране» № 2038 о реакции на его творчество в зарубежной прессе. С тех пор прошло не так уж много времени, – но в данной реакции произошло немало перемен, которые стоит отметить.

Наиболее крутой вираж проделал «Континент» (под нажимом каких сил?). В номере 60-м помещено мерзкое письмо Г. Владимова176. Приведем, к вечному его позору, отрывок из эпистолярных упражнений автора «Верного Руслана». Вот что он говорит про рассказы Солоухина!

«Нам то и дело дают почувствовать, в каких сферах обретается и вращается это литературное светило: с крупными деятелями печати, “кадрами ЦК ВЛКСМ” он пьет вино и ест воблу в Домжуре, инструктора ЦК КПСС посвящают его в свои мужские похождения, случалось ему побеспокоить звонками заместителя предсовмина РСФСР Качемасова и министра Фурцеву, а из квартиры И. Стаднюка поздравить с Крещением пенсионера Молотова; в длительных зарубежных турне общался он с советскими послами и лидерами соцстрах, по градам и весям США его сопровождает переводчик госдепартамента, с иноземными достопримечательностями знакомит ответственный сотрудник советского посольства».

Как объяснить эти злобные, истерические выклики? Одно только истолкование автоматически приходит в голову: черная зависть к несравненно более талантливому, а потому и более преуспевающему собрату по перу. Стыдиться Владимиру Алексеевичу своих достижений никак не приходится: все мы знаем, что он с самого начала своей литературной карьеры протаскивал в печать столько правды, сколько было возможно; а что советская цензура всячески силилась у него главное из текста вырвать и основные его мысли исказить, – не его совсем вина.

Изображать его как апологета большевицкой системы есть заведомая ложь (и, без сомнения, Владимов это отлично сознает); как факт его, Солоухина, отрицание советского строя – куда более радикальное и последовательное, чем у самого Владимова.

Зачем бы Солоухину нужно было замалчивать свои встречи с другими подсоветскими писателями, того или иного направления, неизбежно в профессиональном плане? Или деловые контакты с министрами, по литературным делам? А при поездках за границу, ясно, он волей-неволей общался с советскими дипломатами. Вот если бы он про эти вещи не упоминал, – можно бы было его упрекать в неискренности! Он же, в своих биографического характера очерках описывает все, как было, – и это именно есть честная и правильная линия поведения.

Углубила свою позицию и «Русская Мысль», ядовитые инсинуации которой нас не удивляют. Чего и следовало ждать от сего насквозь антинационального, антирусского органа? В напечатанной в нем статье М. Блинковой, эта последняя настойчиво науськивает кремлевское правительство на писателя, повторяя раз за разом, что он-де чужд принципам марксизма-ленинизма и заслуживает за то примерного наказания.

На ее риторический вопрос, почему же его не сажают, не высылают или не расстреливают, мы без особенного труда найдем ответ:

Солоухин стал одним из самых популярных в СССР авторов, одним из самых любимых в народной массе. Репрессии против него произведут, неотвратимо, громкий скандал; каковой совершенно не в интересах властей, особенно в настоящее время.

Чем и объясняется относительная мягкость принимаемых против него мер, как запреты выступать по радио иль выезжать за границу, которые не раз уже пускались в ход, или как разносы (достаточно свирепые!) в официальной печати. Вероятно (и даже несомненно!) номенклатура локти себе кусает: вот, мол, отогрели змею на груди своей! Да поздно…

Сперва-то, не столь уж и сложно понять, почему бдительное око партии проморгало: крестьянский сын, комсомолец, сочинитель вроде бы и аполитичных стихов, потом разъездной репортер «Огонька»… Правда, опасный огонек всегда тлел, в его творчестве, огонек патриотизма, христианской веры и стремления к правде, – но до поры до времени (отчасти и благодаря все той же цензуре, вымарывавшей у него все несозвучное принятому свыше курсу) скрыто. Могло представляться, пожалуй, и выгодным позволять ему печататься, в знак выражения некоторого либерализма. Теперь же, – и известность стала непомерно велика, да и времена переменились. При гласности расправа над пользующимся любовью публики писателя выглядела бы страх как нехорошо!

Специально отвратительна, в «Панораме», статья неумной О. Максимовой, уже и прежде атаковавшей Солоухина в «Новом Русском Слове».

На этой статье, носящей название «Особый ответ», стоит остановиться, как на образец бессовестной дезинформации. Она сплошь построена на фальшивых попытках загримировать критикуемого писателя под крайнего русского шовиниста, каковым он бесспорно на деле не является, – если таковые вообще в природе есть!

Для этой цели вырываются из контекста следующие слова: «Никто и никогда не вернет народу его уничтоженного генетического фонда, ушедшего в хлюпающие грязью поспешно вырытые рвы, куда положили десятки миллионов лучших по выбору, по генетическому именно отбору россиян». И вот Максимова принимается кричать, будто Солоухин заботится о чистоте русской крови; а Гитлер, мол, заботился о чистоте германской, и значит Солоухин фашист, и пр., и т. д. Она не замечает (вернее, делает вид, что не замечает, – а читателям отводит глаза!), что даже в выдернутой ею цитате речь идет о россиянах.

А россияне означает «народы России», «граждане Российской Империи» и, – сколь ни грустно» – по нынешним временам, «жители СССР». Автор не сказал ни великороссы, ни хотя бы русские. Его сожаление относится ко всем племенам порабощенной большевиками страны.

Недаром, немного выше, в той же работе Солоухина, «Читая Ленина», сказано (речь идет о жажде мирового коммунистического господства): «Неужели ради этого надо потрошить народы, истреблять физически лучшую часть каждого народа. Тут уж самоочевидно подразумеваете отнюдь не один русский народ. Да и в других своих вещах Солоухин постоянно повторяет, что от советской власти пострадали, наравне с русскими, и узбеки, и буряты, и вогулы.

И где, и когда он – пусть бы Максимова хоть строчку нашла! – говорит о чистоте крови, да еще таком смысле, чтобы отрицал Пушкина или Лермонтова? Он, наоборот, и Блока считает великим русским поэтом, хотя у того и фамилия иностранная. И о Мандельштаме он отзывается (вопреки тому, что он должен бы был говорить, согласно Максимовой) с полной симпатией, в своем письме о «Мемориале». Так что никакого нету дива, если он (по издевательскому выражению Максимовой) «остается поклонником Николая Второго, в котором русской крови на чайную ложку не наберется».

И когда он называет имена «Дзержинского и Свердлова, проливших реки и моря русской крови», он их называет как палачей; бессовестное занятие отсюда выжимать полонофобию или антисемитизм. Как факт, о Польше Солоухин везде пишет с симпатией, польской культурой восхищается; а иудофобии мы у него пока никогда не видали; если видела Максимова, пусть укажет, где.

Такие вот нечистоплотные переделки и подделки, явно нечестные лжеистолкования, в стиле большевицких процессов «оппозиции», составляют всю длинную статью «Особый ответ». Обмануть она может тех, кто Солоухина совсем не читал и его книг и статей под руками не имеет. Те же, кто с его творчеством знаком, только и могут сочинения г-жи Максимовой квалифицировать как мошенническую клевету.

В. Солоухин. «Соленое озеро» (Москва, 1994)

Мы убеждены, и уже с давних пор, что Владимир Алексеевич Солоухин – лучший русский писатель наших дней.

С нами многие в России не согласятся. Но бывает, что издали и со стороны виднее.

Не согласятся же главным образом потому, что – нет пророка в своем отечестве! – он выражает мысли, которые не по нутру левому стану, да и значительной части того, что приходится условно именовать правым.

Но это, быть может, мысли, которым принадлежит будущее.

Новое его произведение (оно уже печаталось в московском журнале «Наш Современник») – в несколько необычном для него жанре документальной повести.

Однако в нем ясно проявляется присущее Солоухину чрезвычайно симпатичное – и чисто русское по духу, – свойство: сочувствие и понимание по отношению ко всем народам России. Недаром он активно способствовал ознакомлению русской публики с творчеством ряда племен нашей империи, будь то киргизы, якуты или вогулы.

В данном случае, в центре его внимания стоят хакасы, как он уточняет, обитатели Минусинской впадины в Сибири.

Их история, которую автор нам кратко излагает, может быть разделена на две эпохи; и трагическая линия, их разделяющая, падает на первую половину 20-х годов.

До того это был в целом счастливый народ, «красивый, свободолюбивый, трудолюбивый, своеобразный», живший в благодатной области «со своим благоприятнейшим микроклиматом и плодородными землями (все же это Сибирь, а растут абрикосы, и помидоры там вкуснее, чем где-либо)».

В сей благословенной стране мирно уживались и коренное население, и русские колонисты, в данном случае казаки, немало с ним породнившиеся. Благо между ними не было вероисповедных перегородок: хакасы, по старому названию минусинские татары, исповедовали православие, хотя у них и сохранялись сильные пережитки шаманизма.

Кровавый, леденящий перелом наступил тут не собственно с революцией, а позже. И связался навсегда в сознании переживших его с одною демоническою, сатанинскою фигурою: с Аркадием Голиковым. Тем самым, который нескольким поколениям подсоветских читателей известен в качестве детского писателя, носившего псевдоним Гайдар.

Писателя, впрочем, по нашему разумению, не особенно талантливого. Зато в другом он проявил если не способности, то по крайней мере решительность и непреклонную целеустремленность: в деле уничтожения врагов советской власти. А ими стали, волей неволей, все крестьяне, скотоводы, земледельцы, охотники, русские и туземцы, которых эта власть беспощадно грабила и разоряла.

На их усмирение и были двинуты Части Особого Назначения (ЧОН), одним из главных руководителей коих являлся совсем еще молодой тогда Гайдар. Он историю своей деятельности в Хакасии написал поистине слезами и кровью…

Нашелся ему и противовес, выдвинутый терзаемым народом герой: казачий хорунжий, бывший колчаковец Иван Николаевич Соловьев, возглавивший сопротивление, начальник «Горноконного партизанского отряда имени Великого Князя Михаила Александровича».

Борьбе между этими двумя людьми и посвящена львиная часть книги. Борьба окончилась гибелью Соловьева. Гайдар, впрочем, еще до того был отозван из Хакасии: творимые им жестокости даже в глазах большевиков оказались чрезмерными; вернее, чересчур явными и кричащими.

Знал ли он муки совести? Во всяком случае, он страдал потом до конца жизни психическим расстройством. Как говорится: Бог шельму метит.

Вполне понятно то чувство щемящей жалости и жгучего негодования, с каким Владимир Алексеевич, известный нам своей любовью к крестьянскому быту и к народным (любого народа!) традициям рассказывает о зверствах Гайдара со присными, разрушивших навсегда местную национальную культуру, приведших к безграничному упадку этого прежде благословенного Господом уголка России.

Читателю трудно было бы не разделять его благородные и человечные чувства.

В плане критики, заметим одну небольшую ошибку, касающуюся той части, где речь о покорении русскими Сибири.

В «Ермаке» Рылеева Кучум не назван «презренным царем Сибири». Эти слова Солоухин вполне мог слышать, как один из вариантов народной песни, в которую превратилась «Дума» декабристского поэта. Я и сам эту песню слышал не раз в различных версиях.

В подлинном тексте стоит иное:

Так что тут осуждение не Кучума как такового, а тактического приема нападения врасплох на спящих врагов. Осуждение, впрочем, несправедливое (хотя по человечеству и понятное): â la guerre comme â la guerre177, и такие вещи запросто практикуются. Но трудно осуждать Рылеева за сочувствие Ермаку, в котором он, с полным основанием, видел русского национального героя!

Не так давно мне случилось писать статью о Вандее. И я тогда искал аналогий в России. Междоусобная война в Хакасии (о которой я не подумал) была бы самой яркой аналогией! ЧОН – чем не «адские колонны» французских революционеров? А Соловьев сильно напоминает вандейских вождей. Даже и совместные действия русских и инородцев против навязываемого им режима напрашиваются на сравнения с положением в Бретани, где основное население не было французским.

В. Солоухин. «Последняя ступень» (Москва, 1995)

В начале книги автор рассказывает, как завязалось его знакомство с модным фотографом К. Бурениным. Тот приветствовал его словами: «Единственный русский писатель». С этим можно бы согласиться. Как и с дополнением жены Буренина, Лизы: «В то время, когда все пишут о газопроводчиках и комбайнерах, вы единственный поднимаете голос в защиту русских церквей, русской природы, старинных парков, вообще всего русского».

Эти комплименты целиком заслужены. Не знаем, насколько справедливо то влияние, которое в дальнейшем Буренин оказал на Солоухина. Сквозь строки выясняется, что тот и сам стоял на пороге (если уже его полностью не перешагнул) тотального отрицания большевизма, переоценки ложной советской пропаганды о недостатках царского режима и о благах, принесенных якобы революцией народу.

Только этим и можно объяснить, что он так легко с Бурениным в этих пунктах согласился. Дальнейшие страницы во многом перекликаются с тем, что мы уже под пером Солоухина читали, и вызывают у нас в памяти слова Николая Первого о Пушкине: «Самый умный человек в России!»

Критика достижений советской власти, коммунистической идеологии, описание реального положения населения в России даны с непревзойденным блеском.

Увлекателен и рассказ писателя о себе. В отличие от иных антикоммунистов, он ко своим новым убеждениям пришел не в результате каких-либо своих страданий или хотя бы неприятностей. Напротив, его судьба складывалась как нельзя более благоприятно: сын крестьянина (хотя, как факт, семья его едва не попала в число подлежавших истреблению «кулаков»!), комсомолец, член партии (куда он попадал как бы само собою), преуспевающий писатель, – он мог бы от существующего строя ждать всего, чего душе угодно.

Но совесть, но разум, но проницательный взгляд на суть вещей… но знание о прошлом, все углублявшееся с приобщением его ко все высшей культуре.

Вот что положило постепенно непреодолимую грань между ним и идеологией марксизма-ленинизма.

Наблюдение за живой жизнью, за подлинным положением вещей неизбежно привели этого представителя новой, – но вполне полноценной! – интеллигенции к ряду «проклятых» вопросов: «Зачем же нужно было уничтожать такую страну и такое крестьянство?» – стал он думать, читая о прошлой России даже у таких ее принципиальных противников как Некрасов.

Так что оппозиционные речи Буренина лишь пробуждали уже таившиеся в его душе чувства и мысли: «Оказалось, что все… уже жило во мне…»

Недаром он на провокационный умышленно вопрос того о достижениях советских лет отвечает: «Что за привычка – сравнивать теперешний СССР с Россией 50-летней давности?»

Более того: «Да, дворянство не носило камней, не стояло у кузнечных мехов, но дворянство управляло государством», а «труд есть труд». «Россию собирали русские цари, проводя последовательную политику расширения пределом Российского Государства при помощи русской армии».

Отсюда уже недалеко до следующего логически вывода: «Преимущество монархического образа правления. Возрождение монархии как единственный путь возрождения России». А затем и: «В результате революции Россия была обезглавлена и ограблена». И что это позор для русского народа, что он не поднялся как один человек, узнав о злодейской казни царя.

Вполне понятно, что первое время большевики, захватив власть, не допускали слова Россия, ни даже слова родина. А пришли они ко власти путем лозунгов, обещавших «что-то радужно-светлое, невообразимое, какую-то небывалую жизнь».

Мелькает в беседах Солоухина с Бурениным и идея о некоем мировом центре зла: служат ли большевики просто окостеневшей идее, или есть некие силы, которые ими управляют? Но мимо нее они как-то слишком легко проходят…

Оглядываясь на происходящее в России, автор вновь и вновь задает себе недоуменный вопрос: «И ради этого стоило убивать и замучивать миллионы и десятки миллионов людей?»

И что принесли Советы оккупированным ими и превращенным в сателлиты странам? «Резкое понижение жизненного уровня».

До сих пор мы во всем соглашались с Солоухиным. Теперь придется кое в чем ему возразить. Хотя в какой мере ему, а в какой – Буренину? Это остается неясным в силу структуры повествования, с ее не всегда различимым диалогом…

Целиком ошибочно (и свидетельствует о недостатке осведомленности в СССР) представление, что немцы, в случае победы могли бы восстановить в России царскую власть. Все, кто видел своими глазами германскую оккупацию, знают, что гитлеровский режим терпеть не мог монархистов, а в России ощеривался при любом упоминании о династии или о возврате к прошлому.

Да и о колхозах. Они, власти, роспуска таковых не желали. Иное дело, что явочным порядком, где немцы не вмешивались, где управляли военные, а не национал-социалистическая партия, крестьяне их явочным порядком распускали.

Ну, это сравнительно мелкие детали.

А вот что нам не представляется убедительным (но оговоримся, что это воззрение скорее Буренина, и что Солоухин против него даже пытался бунтовать, что чуть не привело между ними к ссоре) так это концепция, будто большевизм был создан евреями и держался благодаря их помощи.

Конечно, печальная роль евреев, в частности пресловутых «мальчиков с наганами», бесспорна; как и то, что они в первые годы большевизма с успехом оттеснили русскую интеллигенцию.

Но ведь кончилось-то преследованиями и на них! И даже справедливость требует признать, немало из них от советского режима ничего не выиграли, и даже все потеряли; а иные с ним и боролись.

Думается порою, не наоборот ли? Может быть, не евреи использовали советскую власть, а она – евреев? В частности, выдвигая их на посты в Чека и на прочие самые зловредные должности, – не придерживала ли София Власьевна камешка за пазухой? Мол, если надо, – мы на них все свалим; все мол были эксцессы… Если народ возмутится, то… Но народ, увы, подчинялся, а протесты оказалось легко подавить и заглушить.

Мы не рискуем a priori отрицать наличие какого-то «глобального центра» зла. Но он, если есть, то скорее – интернациональный. Масонство? Может быть, скорее да. Но здесь все так хорошо спрятано, так затемнено, что слишком опасно делать предположения.

Лучше воздержимся!

Двойная бухгалтерия

Родившись в СССР, уже после революции, я волей-неволей с детства привык к советской беллетристике, хотя она всегда и внушала мне отвращение.

Поэтому я знаю, что один из ходовых в ней мотивов, – восхищение перед искусством конспирации у коммунистов и идейно близких к ним людей, в неблагоприятных для них условиях царской России или заграничных стран, где их партия находилась под запретом.

Помню, например, рассказы и очерки, посвященные революционному герою Камо, умевшему виртуозно притворяться, смотря по обстоятельствам, то грузинским князем, то наивным аптекарским учеником. С. Мстиславский, в романе о подпольном деятеле Н. Баумане, описывает с восторгом ловкость и смелость, с которой тот нелегально въезжал в Россию, откуда сбежал, с паспортом немецкого инженера.

Помнится, у Гайдара, да и в фильме «Красные дьяволята», удалые подростки, пропитанные советским духом, проникают в тыл к белым, используя случайно попавшие в их руки документы погибших сверстников, принадлежавших к другому стану.

Еще красочнее изображено сходное положение у Б. Лавренева178, в «Рассказе о простой вещи», где большевицкий шпион разыгрывает роль француза, не говорящего даже по-русски, чтобы циркулировать среди офицеров Добровольческой Армии и узнавать их секреты.

Впрочем, подобный взгляд присущ не одной советской литературе: такие же ситуации встречаются под бойкими перьями иностранных попутчиков разных национальностей, когда они трактуют, скажем, о французском Резистансе или о подвигах немецких либо итальянских антифашистов-подпольщиков.

Не странно ли, что картина резко меняется, если речь заходит о противниках большевизма?

Когда мы, новые эмигранты, оказались, после Второй Мировой войны, за рубежом, и столкнулись, – я, в частности, испытал это в Париже, – с советскими патриотами из числа первой волны, мы, рассказывая об ужасах сталинизма, постоянно слышали в ответ:

– Это вы тут так говорите! А на родине, небось, помалкивали… Почему вы там не высказывали подобные взгляды?

Без сомнения, для чекистов было бы самое удобное, кабы антикоммунисты, и вообще все, кто в чем-то расходился во мнениях с ортодоксальной партийной линией, сами являлись бы в ГПУ и исповедовались бы в своих сомнениях и заблуждениях, подробно докладывая заодно о таковых всех своих друзей, родных и знакомых!

Тогда бы, ясное дело, всякую антисоветскую крамолу представилась бы возможность убить в зародыше, и тем предотвратить, на будущее, такие явления как создание власовской армии, возникновение второй эмиграции, да и в пределах самой страны вспыхнувшие сейчас довольно-таки ярким огнем, в условиях перестройки и гласности, разоблачения зверств времен Гражданской войны, военного коммунизма и большого террора при Ягоде, Ежове, Берии и Ко. Только мы так не делали. Помогать врагам рода человеческого в выкорчевывании инакомыслящих, – нам и в голову не приходило; совершать самоубийство для их удовольствия, – и того меньше. Естественно было, в те годы, при полной невозможности активной борьбы с режимом, «молчать, скрываться и таить» свой подлинный образ мыслей, – и ждать лучшего времени.

Как бы мастерски ни была налажена машина истребления в Советском Союзе, – мы видим: сквозь сеть многие проскользнули; те, что сейчас подымают голову внутри, и те, кто как мы попали в изгнание и можем действовать вполне открыто.

Отголоском лицемерной красной пропаганды, у коей всегда и во всем есть две меры и два веса, для своих и для чужих, являются упреки Р. Медведева В. Солоухину, что он-де человек неискренний!