П-117

Глава 5

Никита выбежал из дома Древнего, переполненный противоречивыми чувствами – голова была забита мыслями и воспоминаниями, которые не давали покоя – довольное лицо старика, хитрый взгляд, странные вещи, разбросанные по комнатам, Сонькин рисунок – непокорно мысли крутились в голове, развивая внутреннюю тревогу, отвлекая от обстановки вокруг.

В спешке, пробираясь в темноте с внутреннего двора к калитке, он не заметил низко стоящий садовый инвентарь. Нога жестко зацепилась за металлическую ручку лопаты, и он полетел вперёд, тяжело рухнув на колени в сырую землю около цветника. Боль острая и глупая пронзила суставы, вырвав из мысленного водоворота. Он замер, силясь перевести дух, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань штанов.

Прошло несколько минут. Глаза постепенно привыкли к темноте. Сначала он различал лишь смутные тени, но вскоре очертания стали чётче. Рядом валялись лопатки, маленькие грабли, пустые глиняные горшки – обычный инвентарь. А чуть дальше, недалеко от самого входа в дом, он разглядел деревянный ящик без верхней крышки. И прямо рядом с ним – ведро, из которого поднимался в ночной воздух скромный, но явственный букет полевых цветов. Они стояли там, как тихая, приготовленная заранее просьба или обещание, потерявшие в суматохе дня того, кому были предназначены.

Никита осторожно подошел ближе. Букет в ведре был удивительно свежим, будто его срезали всего час назад. Белые розы, темно-синие ирисы и яркие лилейники – все они были аккуратно собраны и перевязаны широкой атласной лентой. Это был не просто пучок цветов, а настоящая композиция, символ чьей-то продуманной заботы. Мальчик нахмурился, вспоминая обстановку в доме старика: там не было ни ваз, ни горшков с растениями, ни малейшего намека на что-то столь же хрупкое и живое.

Его взгляд переключился на открытый деревянный ящик. Внутри лежали предметы, казавшиеся чужеродными в этом царстве пыли и воспоминаний: чистая тетрадь в картонной обложке, её страницы имели форму волн от влажности; простой, хорошо заточенный карандаш; стопка картонных карточек с наклеенными на них вырезками – то ли фотографиями, то ли иллюстрациями из старых журналов; и небольшое устройство с двумя потёртыми кнопками.

Затем Никита взглянул на книгу, которую вынес из дома. Обложка была прочной, но страницы… Он осторожно раскрыл её наугад. Бумага внутри чуть шершавая, с полями и едва заметной синей линейкой. Листы были аккуратно, один за другим, вклеены в прочный переплёт, а на них – ровные строчки, выведенные карандашом. Слова местами стёрлись, местами отпечатались на соседней странице, но они жили. Это не была просто книга. Это были чьи-то воспоминания, мысли, наблюдения, вручную перенесённые на хрупкую бумагу, чтобы пережить своего создателя.

Взгляд Никиты метнулся к пустой тетради в ящике, потом – к карандашу, потом – снова к книге в его руках. В голове, с почти физической ясностью, всё сложилось в единую картину. Вот как это работает: мысли рождаются здесь, в тишине этого дома, и ловятся на лету карандашом, заполняя страницу за страницей. Потом эти исписанные листы аккуратно склеиваются, превращаясь в новый том. Книга – не предмет. Книга – процесс. Вечность, собираемая по крупицам, чтобы однажды попасть в чьи-то руки и заговорить.

Парня охватило странное, щемящее восхищение. Можно быть одиноким стариком на краю света, можно жить среди призраков прошлого, но при этом… вести безмолвный диалог с будущим. Делиться с невидимым читателем не только секретами, но и самим ходом своих мыслей, сомнений, открытий. Эта ящик с заготовками был не складом хлама, а мастерской, тихой кузницей бессмертия. И эта мысль оказалась одновременно пугающей и невероятно прекрасной.

Никита обернулся и посмотрел на закрытую дверь дома, тусклый свет в единственном окне теперь казался далёким и недоступным. Он вспомнил, как выскочил, не попрощавшись, – его уход был сумбурным, неловким, почти бегством. Вспомнил и о колоколе – нужно спешить на сбор, иначе родители устроят трёпку.

В душе было беспокойно, он хотел сказать старику многое – благодарность за мудрость и поддержку, за тайны, которые он сможет сберечь и понять. Но слова застревали где-то в горле, неуклюжие и громкие.

Тогда он опустился на колени рядом с ящиком. Взял карандаш – тот самый, острый, с гранями, стёртыми от долгого держания в пальцах. Открыл чистую тетрадь на пятой странице – не на первой, не на последней, а где-то посередине, как будто оставляя место и для прошлого, и для будущего. И вывел старательно: «Я Никита. Я буду приходить и стану Вам другом.»

Подпись была детской, прямой, без поклонов и церемоний. Но в её простоте была вся искренность: желание установить связь, разбить одиночество, в котором, как ему теперь казалось, жил старик. Рядом, в уголке страницы, он схематично, почти неумело, нарисовал чайник – такой же простой и немного грубоватый, как тот, из которого они сегодня пили.

Он представил, как Древний, в один из своих вечеров, сядет с этой тетрадью и карандашом, чтобы зафиксировать очередной день или мысль. Его палец, шершавый и мозолистый, скользнёт по страницам, и вдруг наткнётся на эту. И он прочтёт. И поймёт, что есть кто-то – не призрак из прошлого, а живой мальчишка из настоящего, – который готов не только брать, но и отдавать. Который предлагает дружбу. Не из жалости, а из признания.

Сердце Никиты наполнилось тихой, светлой радостью – той, что бывает, когда делаешь что-то по-настоящему важное, не для отчета, а для души. Он аккуратно положил тетрадь обратно в ящик, рядом с карандашом и странным устройством. С виду она оставалась пустой. Но теперь в ней хранилось семечко. Семечко надежды на новый разговор.

Никита уже хотел бежать дальше, но устройство в ящике притянуло его взгляд. Оно было небольшим, в потёртом пластиковом футляре, с двумя кнопками. Одна казалась запавшей, неподвижной. Он осторожно нажал на вторую.

Кнопка мягко ушла вниз, раздался тихий, но чёткий щелчок. И из маленькой решётки на корпусе полился звук. Тихий, чуть шипящий, но удивительно ясный. Это был голос Древнего, но не тот сухой, отрывистый голос, который Никита слышал час назад. Он звучал спокойнее, проникновеннее.

«Еще один солнечный день. Пусть одинокий, но я справлюсь. Пойми, мы можем жить иначе. Ты можешь жить по-настоящему, нет нужды в виртуальной работе и развлечениях. Настоящий мир, реальное общение, мирские хлопоты не так скоротечны, как в виртуальности, но в этом сила – всё в твоих руках. Мир этот более глубокий и наполненный, если ты примешь его правила и определишь приоритеты. Представь: ты решаешь, какие цветы посадить, готовишь почву. Ты, а не бездушная алгоритм, который подбирает их к твоему настроению и меняет убранство комнаты, цвета вокруг, чтобы сгладить твой стресс. Посмотри, какие цветы! Я видел, как они росли, и я приложил много усилий, чтобы порадовать тебя.»

Голос сделал паузу, будто давая слушателю вдохнуть. Никита замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Старик говорил с кем-то.

«Так же и с отношениями, любыми. Ты можешь посадить и ждать розовую розу, а получишь красную. Не всегда всё можно подчинить себе, и это не проблема. Пробуй снова. У нас столько общих секретов, столько несказанных слов… Ты справишься с правилами поселения. Но второго шанса не будет. Нельзя оставаться в мире равнодушных долго, иначе поглотит виртуальный мир.»

Запись оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь лёгкое шипение, которое тоже быстро стихло. Кнопка сама выскользнула из паза с тихим щелчком.

Никита стоял, не дыша. Украденная книга под мышкой внезапно стала тяжелее во сто крат. Тетрадь с его детской надписью теперь лежала рядом с этим ящиком, полным боли и тайн, обращённых в никуда. Вдруг из глубины дома, сквозь закрытую дверь, донёсся приглушённый гул. Старик разговаривал с кем-то. Слова невозможно было разобрать, но тон был необычным – не сухим и отрывистым, а… взволнованным. Низкий, ворчащий монолог, прерываемый паузами, будто он ждал ответа, которого не могло последовать.

Сердце у Никиты ёкнуло. Он почти бросил устройство обратно в ящик, поправил тетрадь и, не оглядываясь, зашагал к калитке, стараясь ступать как можно тише. Мысли неслись вихрем.

Мальчишка мчался, вдавливая педали изо всех сил, и колючий ветер свистел в ушах. Никита чувствовал, как пот стекает по спине холодными ручейками под промокшей насквозь рубахой. В груди колотилось что-то тяжёлое и живое, а в голове, поверх собственного тяжелого дыхания, непрерывно звучали обрывки голоса старика: «шанса не будет…», «поглотит виртуальный мир…». А вдруг он и правда сумасшедший? Зачем ему всё это – записи, цветы…

Добравшись до центральной площади, он чуть не врезался в столб, резко затормозив. Бросил велосипед у крыльца Центра, даже не поставив на подножку. Внутри уже сгущался густой гул десятков голосов, перемешанный с запахом влажной одежды и тревоги. Пробираться сквозь толпу к передним рядам не потребовалось – он сразу увидел Дима и Алёнку. Они стояли в самом конце зала, у самого выхода, будто только что вошли или уже собирались уйти. Пришли последними. Значит, собрание ещё не началось. Он успел.

Никита, ещё не отдышавшись, протиснулся к ним, поймав на себе быстрый, оценивающий взгляд брата. Дима молча кивнул, его лицо было напряжённым, но в глазах промелькнуло облегчение – видимо, уже думал, куда Никита мог пропасть. Алёнка стояла, сжавшись в комок, её взгляд был прикован к полу. Она даже не подняла глаз. Книга под мышкой Никиты внезапно показалась невероятно заметной, кричащей, будто все вокруг видят её сквозь ткань. Он прижал локоть к боку ещё сильнее, чувствуя, как твёрдый переплёт впивается в рёбра – болезненное, но ясное напоминание. Тайна была при нём. И что бы ни случилось дальше, обратного пути уже не было.

– Где тебя носит? Почти все уже собрались, – строго, сквозь зубы прошипел Дима, хватая Никиту за плечо, когда тот протиснулся к ним.

Никита, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони, метнул взгляд по заполненной людьми комнате, пытаясь разглядеть в толпе родителей.

– Я что последний? Отец меня искал?

– Скажи спасибо ей, – буркнул Дима, кивнув на Алёнку, которая стояла, съёжившись, рядом. – Она тебя прикрыла. Сказала маме, что забыла свою корзинку и ты пошёл за ней.

Младший брат послушно, с чувством вины, кивнул Алёнке в знак благодарности. Девушка лишь чуть мотнула головой, не отрывая взгляда от пола.

– А что за повод? – тихо спросил Никита, понизив голос. – Случилось чего?

– Отряд вернулся, – так же тихо ответил Дима. – Ждём, когда все соберутся.

– Кого не хватает-то, Дим?

– Дяди Миши еще нет. Мутные опаздывают.

Сердце Никиты сжалось, когда он разглядел в тусклом свете беспокойство на лице Алёнки. Она была неестественно бледна, губы плотно сжаты, а тонкие пальцы, переплетённые перед собой, заметно дрожали. Он наклонился к ней, почти шёпотом:

– Где твой отец-то?

– Дома был… – её голос сорвался, стал едва слышным. – Может, не услышал… опоздает.

– А остальные что?

– Мама сказала, он на вечерний обход пошёл… Она не стала ждать, подумала, что он сразу сюда… – она не договорила, сглотнув ком в горле.

Тишина, повисшая между ними, была красноречивее любых слов. Страх, холодный и цепкий, как корни повилики, пополз от одного к другому, пробираясь всё глубже. Каждый знал: колокол слышно на всю округу. Его низкий, набатный гул проникал в каждый дом, в каждую щель, добирался даже до дальних загонов. Пропустить его было нельзя. Не услышать – невозможно.

Что-то случилось.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда, отбиваемая старыми часами на стене, была слышна в гробовой тишине и падала на сознание, как густая, вязкая смола.

Наконец дверь со скрипом отворилась, и в зал, словно впуская вместе с собой клубок холодного ночного воздуха, вошли опоздавшие. Это были мужчина и женщина. Определить их возраст было невозможно. В поселении их помнили ещё подростками – тихими, неотличимыми от других. Потом они как-то будто разом, минуя обычные этапы, стали взрослыми, и время перестало над ними работать. Сейчас им могло быть и тридцать, и пятьдесят – их лица, застывшие в бесстрастной маске, не выдавали лет.

Мужчина, лет на сорок внешне, имел глаза, словно выжженные изнутри долгим созерцанием чего-то невыносимо яркого. Они глубоко запали в орбиты и потухли, в них не читалось ни тревоги, ни любопытства, лишь пустота и усталость от самого света. Женщина, казавшаяся моложе его на десяток лет, была ещё призрачнее. Взгляд её был настолько бесцветным и расфокусированным, что на бледном лице в первую очередь бросались в глаза не глаза, а тёмные, почти фиолетовые синяки под ними, будто от хронического недосыпа или непролитых слёз.

Две фигуры, такие чужеродные остальным, походили на изгнанников, случайно забредших в чужой мир. Они напряжённо, почти болезненно оглядывались по сторонам короткими, резкими движениями головы. Их одежда – простая, затёртая, лишённая даже намёка на индивидуальность – кричала лишь об одном: они не привыкли к мероприятиям, к «выходу в свет». К близости других людей. На сбор они пришли вынужденно – колокол звонил для всех, и явка была непререкаемым законом, даже для тех, кто в остальные дни жил в добровольном затворничестве, не покидая пределов своего участка.

Их и называли «Мутными» – потому что о них никто ничего не знал. Ни прошлого, ни занятий, ни мыслей. В поселении обсуждали лишь их взгляд – всегда туманный, всегда устремлённый куда-то внутрь или в никуда, и леденящее душу одиночество, которое витало вокруг них аурой.

Они осторожно, почти крадучись, проникли вглубь помещения, сутулые и настороженные, точно загнанные звери, ищущие в человеческом жилище временное убежище от невидимого, но неотступного преследования. Заняв свободные места в самом дальнем, тёмном углу зала, Мутные замерли. Казалось, они всей кожей чувствовали десятки взглядов, уставившихся на них, и ждали лишь одного – когда же это внимание переключится на что-то другое.

Тишина, царившая до их прихода, начала кусочками распадаться. Сначала где-то сзади послышался сдавленный кашель, затем шорох, и вот уже по залу, словно ядовитый дымок, пополз осуждающий, недобрый шёпот.

– Ух, блин, мурашки по коже, – прошептал Никита, следя глазами за фигурами, проплывшими в дальний угол. – Они как будто призраки, правда?

Алёнка, погружённая в свои мысли, отреагировала не сразу. Её взгляд был рассеянным, будто она мысленно перебирала обрывки тревожных догадок.

– Да уж, не поспоришь, – тихо отозвался Дима, не отводя глаз от «Мутных». – Синяки такие под глазами… И этот взгляд. Как будто они вообще не спят. Или чем-то тяжёлым болеют. Не пялься на них так.

– Или страдают, – негромко, но чётко добавила Алёнка, и в её голосе прозвучало неожиданное сочувствие.

Никите стало не по себе. Он продолжил, понизив голос ещё больше:

– И ведь никто о них ничего не знает. Уму непостижимо. Годами тут живут, а будто и не существуют.

Алёнка лишь пожала одним плечом, её мысли явно были далеко.

– Выбор каждого, – с лёгкой досадой сказал Дима. – Если они не хотят ни с кем общаться, заставлять их, что ли? Ты же сам, когда хочешь побыть один – не лезешь к людям. Твоё решение.

– Сравнил тоже! – вспыхнул Никита. – Я говорю о другом! У меня, у нас – есть причины. Настроение, усталость, обида… Информация есть. А эти… год за годом в своей реальности. Каждый день как отшельники. Зачем им вообще поселение? Могли бы где угодно жить, вдвоём – хоть в лесу!

Дима резко повернулся к брату, и его взгляд стал колким.

– А твой старый друг, – выпалил он, сдерживая голос, но не скрывая раздражения, – ничем не отличается. Тоже как призрак – сам по себе на своём участке. В поселении его не встретишь. И выглядит, между прочим, куда опаснее этих. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Так что с такими посещениями пора завязывать. Прикрывать тебя постоянно я не намерен.

Алёнка вздрогнула от этого перехода, её взгляд наконец сфокусировался – сначала на Диме, потом на Никите. В её глазах мелькнуло понимание и новая тревога. Разговор внезапно перестал быть абстрактным. Он стал о границах, о тайнах, и о том, что некоторые отшельники хранят не просто молчание, а что-то такое, из-за чего даже старший брат, обычно непоколебимый, говорит со сдавленной злостью.

Неприятно и обидно – такие ощущения сжимали грудь Никите, и он никак не помог понять почему. Такой обычный разговор вызывает дискомфорт, и такое происходит не первый раз. Ему не нравится скрывать свои встречи с Древним, словно в этом есть что-то плохое, постыдное, и еще больше, ему так хочется поделиться с кем-то информацией с этих встреч. Но мешает чувство вины, или скорее желание отмыться-оправдаться за тот обман, которым он покрывает встречи. И почему так сложно, почему надо соответствовать ожиданиям родителей? Почему нельзя интересоваться тем, что интересно? Ну, ведь можно прямо обозначить, в чем опасность и тревога?

Никита нахмурился, его взгляд стал твёрдым и отстранённым. Он посмотрел прямо на брата, и в его глазах вспыхнул недетский вызов.

– Я сам разберусь, – отрезал он, коротко и твёрдо, давая понять, что разговор окончен. По крайней мере, сейчас, при Алёнке. И, демонстративно отвернувшись, направился в дальний угол зала – туда, где притаились «Мутные». На зло. На зло брату, для которого всё неизведанное – лес, Древний, эти люди – было лишь источником опасности и раздражения.

Он подошёл к ним не как мальчишка, а с преувеличенно прямой спиной, с подбородком, выставленным вперёд.

– Добрый вечер! – произнёс он громко, чётко, нарушая гнетущую тишину вокруг них.

Он присел на корточки неподалёку, не вторгаясь в их личное пространство, но и не отступая. Ждал.

Мутные молчали. Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд был лишён всего – любопытства, злобы, даже удивления. В этой ледяной напряжённости, в его замороженной позе, был такой мощный сигнал стоп, что у любого взрослого пропала бы охота продолжать. Женщина отвернулась ещё больше, сжавшись в комок, но Никита успел уловить мимолётный взгляд, полный такой глубокой, бездонной печали, что у него внутри всё сжалось. В нём читалось не просто смущение, а чёткое, мучительное осознание: ей некомфортно, страшно, и её мир сейчас трещит по швам.

И тут он понял ещё одну вещь. Они не были парой. Не супруги, не брат с сестрой. Они держались рядом, но между ними не было тепла, не было даже молчаливого понимания. Они были как два чужих друг другу человека, которых на время согнали под одну крышу, связав невидимой, но прочной нитью общего горя и мальчишка почувствовал себя вторгнувшимся в чужое горе. Ситуация казалась безвыходной, словно тупик на узкой дороге.

Мутных видели редко. Они жили затворниками на самой окраине, там, где забор поселения уже смыкался с дремучей стеной леса. Их участок был ухожен с педантичной, безрадостной аккуратностью, но системой обмена они почти не пользовались – будто могли прожить на одном воздухе и тишине. Однако общий сбор, особенно когда возвращался отряд, они посещали исправно, появляясь, как тени, и исчезая сразу после. Соблюдали все правила – безмолвно, автоматически.

Поговаривали, что их когда-то, много лет назад, их нашли подростками в самой глубине Зоны равнодушия – там, где царил не хаос, а что-то худшее: полная, всепоглощающая тишина и безнадёжность. Отряд, рискуя жизнями, вывел их оттуда. Социум поселения, несмотря на все усилия, так и не смог принять их. Они были как инопланетяне, застрявшие в чужом мире, чья душа навсегда осталась там, за границей.

Никита, глядя на них, чувствовал, как в нём закипает не просто любопытство, а настоящая, жгучая потребность понять. Они тоже жили там. За границей. Они помнят. Они знают. Искра этого осознания вспыхнула в его глазах, но следом пришла и щемящая, холодная тревога. И Древний жил там. И он тоже отшельник. Невидимые нити начинали сплетаться в пугающий узор.

Их обособленность, отсутствие детей, их ледяная, чужая друг другу близость – всё это вызывало в поселении не столько сочувствие, сколько глухое осуждение и суеверный страх. Старейшины, как могли, гасили эти разговоры, напоминая на сходах усталыми голосами: «Мы должны быть благодатны друг к другу, люди бывают разными – не каждый может позаботиться о других». И так Мутные жили своей немой, параллельной жизнью, а поселение молча, исподтишка, презирало их, боясь признаться в этом даже самим себе.

Собравшиеся в зале смотрели на них с опаской, будто ожидая подвоха или вспышки безумия, что нарушит привычный порядок вещей. Мужчину вроде бы звали Петром, женщину – Анной. Имена эти звучали на собраниях старейшин, когда речь заходила о распределении участков или учёте населения, но в живой речи их никогда не использовали. Оттого и не помнили. Вот такое вот благородство – каждый в поселении внутренне верил, что совершил когда-то подвиг, приютив в поселении этих «убогих», сделал доброе дело. По факту же никто и никогда по-настоящему не интересовался их жизнью, не пытался заглянуть за высокий забор их участка. Оттого их существование и было похоже на толщу мутной, стоячей воды – с виду спокойной, но скрывающей в глубине нечто неопределённое и, возможно, опасное.

Мужчина, Пётр, впрочем, иногда проявлял себя. Он был неплохим электриком. Несколько лет назад именно он, без приглашения, молча подошёл к отцу Никиты, когда тот возился с электричеством в доме. Не сказав ни слова, Пётр взял инструмент, его длинные, тонкие пальцы двигались с неестественной, почти машинной точностью. Он подключил и проверил контуры, всё сделал безупречно. А затем так же молча, не взяв даже предложенную в благодарность банку солений, растворился в сумерках. Такую молчаливую помощь он оказывал многим и её принимали как нечто само собой разумеющееся – странный, но полезный навык.

Анна, чьё имя никто толком не знал, была и вовсе призраком. Казалось, она никогда не покидала их дом на окраине. Или её просто не замечали, не хотели замечать – бледную, бесшумную тень за окном, мелькавшую иногда, когда Пётр уходил по своим редким, молчаливым делам. Она стала частью ландшафта, как старое покосившееся дерево, на которое перестают обращать внимание.

И теперь, глядя на них, Никита чувствовал не просто любопытство. Он чувствовал тяжесть этого коллективного молчания, этой удобной слепоты. Они были живым укором, напоминанием о том, что можно жить бок о бок, быть даже чем-то полезным, и при этом оставаться абсолютно, беспросветно одиноким. И его собственный громкий, наивный «добрый вечер» повис в воздухе, как луч, направленный в глухую, мутную толщу. Страшно и горько.