- -
- 100%
- +
– Коровы! – орал он, обращаясь к своей жене Голматол. – Пусть поклоняются коровам, а их вымя оставят в покое. Никому не дозволено дергать богиню за титьки! Что молчишь, жена? Разве не так?
На это Голматол неуверенно заметила:
– Да молоко-то чем плохо?
Пилу взорвался:
– Как это «чем плохо»? И это говоришь мне ты? Как быть, когда кругом одни предатели? Когда не только эти священные мычащие боги против меня, но и собственная моя половина?
Голматол, покраснев и опустив глаза, пошла на попятную:
– Да нет, я же просто сказала.
Но Пилу уже снова обратил свой гнев на главного врага.
– «Эксвайзи», – фыркнул он. – Если они такие умные, то должны знать, что очень скоро они станут экс.
Пилу ступил на тропу войны. С едва поспевавшим за ним «презентативным сопровождением» он прошествовал по бомбейским коридорам власти, не жалея ни взяток, ни угроз, требуя провести расследование, осудить и немедленно запретить «святотатственное, оскорбительное для коров учреждение, открытое недавно к северу от города». Он не давал покоя зональным, налоговым, ветеринарным, санитарным и, разумеется, полицейским инспекторам. Он оплатил установку огромных рекламных щитов, с которых на жителей города смотрела злобно и алчно физиономия «вашего молочника» и взывала: «Выбирайте коз Пилу! „Эксвайзи“ – дорогое и сомнительное удовольствие».
Ничто не помогло. За всю свою жизнь Пилу не испытывал большего унижения. Городские власти отказались даже начать расследование, не говоря уж о том, чтобы отобрать лицензию у «Эксвайзи». Все эксперты сошлись во мнении, что здесь нет ни святотатства, ни нарушения закона. Зональные инспекторы отказались аннулировать разрешения, налоговики отказались от проверки финансовой деятельности компании, ветеринарные и санитарные службы рассыпались в похвалах в адрес «Эксвайзи», а полиция заявила, что им нечего расследовать. Более того, принадлежащие «Эксвайзи» пастбища стали популярным местом для проведения пикников, и, что было совсем уж нестерпимо, продажи компании Пилу падали с каждым месяцем, в то время как продажи продукции ненавистных коров росли. Деревни, население которых занималось разведением принадлежащих Пилу коз, были на грани бунта. Осознав, что сами основы его власти под угрозой, Пилу признался супруге, что не знает, что делать дальше.
– А как же мои бедные Халва и Расгулла? – вопросила Голматол Дудхвала, обнимая своих ревущих дочерей. – Что ты скажешь им? Думаешь, в их бедных головках есть хоть одна мысль? Красотой они тоже не могут похвастать! Они слишком темнокожие! Образованием они не блещут! Имена сладкие, но глянешь на них – сразу скиснешь. Вся их надежда была только на тебя! А теперь, если ты не дашь им хорошего состояния, что им остается? Мужья с неба не падают! У бедных девочек нет никаких шансов, никакой надежды!
В такое-то вот тяжелое время из Нью-Йорка является эта полукровка. Оказалось, что она бедна, не имеет влиятельных родственников, что за ней уже числится больше скандальных историй, чем их было у мадам Помпадур, – короче, порченый товар. Дудхвала единодушно сплотились против нее, старательно игнорируя ее присутствие. Ей был обеспечен минимум: еда (хотя их обеденный стол ломился от блюд, ее кормили на кухне рисом и чечевицей, и то не досыта, так что ей часто приходилось ложиться спать голодной), скромная одежда (купальный костюм, подарок ее блудного папаши, был привезен из Америки) и образование (обходившееся Пилу дороже всего, при том что эти деньги он считал брошенными на ветер, ведь дрянная девчонка все равно не хотела ничему учиться). Во всем остальном она была предоставлена самой себе. Она быстро поняла, что богатый Бомбей мог предложить ей наихудшее из обеих вселенных, в которых ей пришлось обитать раньше: ненавистной фермы по разведению коз Джона По и жестокого бессердечия семьи Египтус, владельцев табачной лавки.
В свете всего этого и события на пляже Джуху выглядят совсем иначе. Как странно, Пилу и Вина пришли к одному и тому же выводу: все, что им осталось в жизни, это поза, однако и на таком коне можно уехать очень далеко, если только знать, как на нем держаться. Пилу и его «презентативное сопровождение» давали представление, долженствующее убедить публику, что ничто не сможет помешать его успеху, в надежде, что представление обернется реальностью, а победа коров «Эксвайзи» над козами Пилу Дудхвалы – поражением. Точно так же боролась за выживание Вина: на самом деле она была не богатой и избалованной американской племянницей Пилу, а несчастным подкидышем, который ведет себя вызывающе и вместе с тем вынужден смотреть в лицо беспросветному будущему.
Будущее молочного бизнеса стало у Пилу Дудхвалы единственной темой разговоров, его идефикс. Дома, на своей вилле в Бандре, вышагивая взад и вперед по саду, он, словно запертый в клетке лангур, что-то выкрикивал и бормотал. Он был представителем последнего поколения, для которого бить себя в грудь и рвать волосы на голове считалось еще позволительным. Семья и свита, имевшие каждая собственные основания опасаться будущего, слушали молча. Его рыдания, потрясание кулаками, инвективы, адресованные пустым, безоблачным небесам. Его жалобы на несправедливость бытия. Вина, повидавшая за свою короткую жизнь слишком много, меньше других склонна была помалкивать, и наступил момент, когда она не выдержала.
– Подите вы ко всем чертям с вашими дурацкими козами! – взорвалась она. – Возьмите да прирежьте их и пустите на мясо и шкуры.
Попугаи, которых вспугнул тембр ее голоса, поднялись с деревьев; их помет испачкал костюм Пилу, даже его всклокоченные волосы.
Наблюдавшие за этой сценой дочери Дудхвалы радостно предвкушали приступ отцовской ярости, которая обрушится сейчас на наглую выскочку. Но, несмотря на ее вопиющую выходку, несмотря на дождь попугаячьего дерьма, их надежды не оправдались. Как нежданный луч солнца вместо обещанной грозы, на лице Пилу Дудхвалы появилась улыбка, сначала неуверенная, а затем окончательно прогнавшая с него всякие признаки гнева.
– Спасибо, мисс Америка, – произнес он. – Мясо для того, что внутри, шкуры для того, что снаружи. Неплохая идея, но, – он постукал пальцем по виску, – она навела меня на другую мысль, еще лучше твоей. Может статься, мамзель, что ты спасла, сама того не зная, благополучие нашей несчастной семьи, – заключил он, чем поверг в смятение Халву и Расгуллу, не знавших, обижаться им или радоваться неожиданным (и, по их мнению, совершенно неуместным) похвалам в адрес семейной Золушки.
После этого удивительного разговора Пилу Дудхвала приказал забить все свои стада и раздать мясо заслуживающим этого беднякам, не придерживающимся вегетарианства. Это была королевская бойня; близлежащие канавы переполнились кровью, хлынувшей на улицы, которые стали липкими и воняли. Мухи роились так густо, что в некоторых местах ездить стало небезопасно из-за плохой видимости. Но доброе мясо было в избытке, и политические перспективы Пилу начали проясняться. Выбирайте коз! Если бы Пилу на той неделе баллотировался в губернаторы, никто не смог бы составить ему конкуренции.
Его деморализованные пастухи, видя надвигающуюся нужду так ясно, словно это был северный почтовый, нуждались в срочном ободрении. Пилу объездил всю округу, нашептывая им какие-то загадки. «Ничего не бойтесь, – говорил он, – козам, которых мы станем разводить, не страшны будут никакие „Эксвайзи“ и прочая абракадабра. Это будут самые лучшие козы, а вы все станете толстыми и ленивыми, потому что, получая свое прежнее жалованье, не будете ничего делать и на их прокорм не пойдет ни рупии. Отныне, – таинственно заключал он, – мы будем разводить не просто коз, а их призраки».
Загадка о призраках коз пусть пока остается загадкой. А мы, сделав круг, возвращаемся к тому моменту, когда Вина оказалась за порогом дома Пилу. Новость о ее скандальной связи с Ормусом Камой достигла ушей ее последнего опекуна; ссора, о которой упоминалось выше, уже произошла. Я не стану подробно пересказывать оскорбления, которыми обменялись стороны, или же описывать последовавшую за ними яростную потасовку, закончившуюся бегством Вины под проливным дождем из принадлежавшего Дудхвалам особняка в Бандре к порогу нашей виллы «Фракия» на Кафф-Парейд, а продолжу свой рассказ с того места, где его прервал, а именно – с появления в нашем доме Ормуса Камы, охваченного беспокойством за Вину, и последовавшего за этим явления шри Пилу Дудхвалы в сопровождении жены, дочерей и всей его свиты.
Перед этим моя мать Амир позвонила ему, чтобы сообщить, что с Виной все в порядке и что она поделилась некоторыми семейными тайнами касательно того, как с нею обходились в доме Пилу. «Она не вернется к вам», – закончила Амир. «Вернется? – рявкнул Пилу. – Мадам, я вышвырнул ее за дверь, как обыкновенную сучку. О возвращении не может быть и речи». После этого телефонного «умывания рук» явление Пилу и К° было неожиданностью. Вина вскочила с дивана и быстро скрылась в комнате, которую выделила ей моя мать. Ормус кинулся навстречу мучителю своей возлюбленной. Моему кроткому отцу не оставалось ничего другого, как осведомиться у Пилу, зачем тот пожаловал. Молочник пожал плечами:
– Эта неблагодарная девчонка. На нее были потрачены деньги. Плата за обучение, карманные деньги. Это немалые расходы, и я остался без средств. С моей стороны справедливо потребовать возмещения.
– Вы предлагаете нам купить ее? – Моему благородному отцу понадобилось некоторое время, чтобы осознать ужасную правду.
Пилу изобразил достоинство.
– Речь не о продаже, – стоял он на своем. – Я не рассчитываю на прибыль. Но вы же честный человек, не так ли? Я уверен, вы не заставите меня нести убытки.
– Мы говорим не о товаре и не о собственности, – возмущенно начал В.-В. Мерчант, но Ормус Кама перебил его. Мы стояли, окаменев, в гостиной – шок, вызванный появлением этих людей, вытеснил у нас из головы все остальное, – и взгляд Ормуса упал на колоду карт и горку спичек на столике в углу – следы партии в покер, оставшиеся с позапрошлого вечера, когда окружающий мир начал стремительно меняться. Он помахал колодой перед носом Пилу:
– Послушай-ка, я готов на нее сыграть. Что скажешь, крутой? Все или ничего. Ну как, согласен или кишка тонка?
Амир запротестовала, но мой отец – чьей роковой слабостью станут карты – успокоил ее. Глаза у Пилу заблестели, а подслушивавшая за порогом свита разразилась поощрительными возгласами. Пилу не спеша кивнул. Он заговорил очень мягко:
– Все или ничего? Так? Либо я откажусь от всех законных требований на компенсацию убытков, либо… Либо что? Что я получу, если ты проиграешь?
– Ты получишь меня, – ответил Ормус. – Я буду работать на тебя, делать все, что ты скажешь, пока не отработаю долг Вины.
– Прекрати, Ормус, – вмешалась Амир Мерчант. – Это ребячество, глупость.
– Согласен, – выдохнул Пилу Дудхвала и поклонился.
Ормус поклонился в ответ.
– Снимаем по очереди. Более крупная карта выигрывает. Масть не важна. Туз бьет все карты, джокер бьет туза. Если выпадают одинаковые карты, снимаем дальше, – предложил он.
– По рукам, – выдохнул Пилу. – Но играть будем моей колодой. – Он щелкнул пальцами. Его носильщик-пуштун торжественно прошел в нашу гостиную, неся на вытянутой правой руке в белой перчатке серебряный поднос, на котором лежала нераспечатанная колода красных игральных карт.
– Не надо, – умолял я Ормуса. – Он тебя надует.
Но Ормус взял колоду, распечатал ее и кивнул:
– Начнем.
– Не тасуем, – прошептал Пилу, – просто снимаем.
– Договорились. – Ормус снял первым. Это была двойка червей.
Пилу рассмеялся и снял. Ему досталась двойка пик. Улыбка исчезла с его губ, и носильщик вздрогнул от его свирепого взгляда.
Ормус снова снял. Десятка бубен. Пилу застыл, его рука дернулась к подносу с колодой – ему досталась десятка червей. Поднос, который держал пуштун, начал дрожать.
– Держи поднос двумя руками, – прошипел Пилу, – или найди кого-нибудь вместо себя, кто не наложит в штаны.
Оба сняли по восьмерке, затем им достались одноглазые валеты, затем валеты с обоими глазами. К шестому кругу, когда оба игрока сняли пятерки, тишина в комнате достигла такого накала, что даже Вина покинула свое убежище, чтобы узнать, что происходит. Пилу Дудхвала обильно потел, его рубаха прилипла к животу и к заднице. Ормус Кама в отличие от него был совершенно спокоен. В седьмом круге оба вытащили королей, в восьмом – девятки. В девятом снова короли, в десятом – четверки.
– Все, хватит! – нарушил тишину Пилу. – Теперь я буду снимать первым.
В одиннадцатом круге Пилу Дудхвала вытащил туза пик и испустил глубокий вздох облегчения. Не успел он выдохнуть до конца, как Ормус снял свою карту. Это был джокер. Лицо у Ормуса оставалось непроницаемым; он спокойно смотрел на ухмылявшегося с серебряного подноса шута. Пилу Дудхвала весь как будто осел. Потом он встряхнулся, щелкнул пальцами под носом Ормуса, рявкнул: «Оставь эту сучку себе» – и вышел.
Ормус Кама подошел к Вине, которая на этот раз выглядела как испуганный двенадцатилетний ребенок.
– Ты слышала, что он сказал? Я выиграл тебя честь по чести. Теперь ты принадлежишь мне.
Ормус ошибался. Вина не принадлежала ни одному мужчине, даже ему, хотя любила его до последнего дня своей жизни. Она потянулась к нему, чтобы выразить свою благодарность. Он отступил назад, сразу став серьезным.
– Я не прикоснусь к тебе, – напомнил он, – пока тебе не исполнится шестнадцать лет и один день.
– И даже тогда вам придется сперва пожениться, – добавила моя мать, – если от меня хоть что-то будет зависеть.
Пора, однако, остановиться на позитивной стороне. Неужто нет ничего достойного похвалы в жизни великого субконтинента? Ни великих достижений, ни духовного богатства? Одно только насилие, азартные игры и мошенничество? В наше время, когда национальные чувства обострены до предела, дразнить гусей все труднее, – ведь может оказаться, что эти гуси принадлежат к параноидальному большинству (гусизм под угрозой), легко ранимому меньшинству (жертвы гусофобии), воинственным экстремистам (сторонники Саддама Гусейна), сепаратистам (Фронт освобождения Гусистана), все лучше организованным когортам исторических изгоев общества (недогусям, или неприкасаемым гусям) или верным последователям верховного гуру – Матушки Гусыни. Да и какой мало-мальски здравомыслящий человек станет их дразнить? Любители поливать гусей грязью ставят крест на своем будущем и разделяют судьбу рождественских гусей.
Поэтому я спешу в самом конструктивном ключе сообщить то, что всем придется по вкусу, а именно: Вина Апсара, когда-то на пляже Джуху осыпавшая оскорблениями все индийское, теперь, живя на вилле «Фракия», постепенно влюбилась в великую страну происхождения своего биологического отца. Ормуса Каму ей пришлось ждать до своего шестнадцатилетия, но эта, другая, любовь не требовала ожидания, и Вина отдалась ей незамедлительно.
До последнего дня ее жизни я видел в ней своенравное, неуправляемое существо, которое появилось тогда на пороге нашего дома, казалось, готовое в любой момент убежать. Она была как утопающий, как раненый на поле битвы! Ее личность, словно зеркало, была вдребезги разбита кулаком судьбы. Ее имя, мать, семья, ее чувство места и дома, безопасности и принадлежности к чему-то, ее вера в то, что она любима, вера в будущее были выдернуты из-под ног, будто коврик. Она плавала в вакууме, лишенная корней, истории, цепляясь за пустоту, пытаясь хоть как-то заявить о себе. Диковинка. Она напоминала мне какого-нибудь матроса Колумба – готовая взбунтоваться, постоянно пребывавшая в страхе, что вот-вот сорвется с края земли, тоскливо глядящая в подзорную трубу из «вороньего гнезда» с надеждой увидеть землю и не видящая ничего, кроме текучей пустоты. Позже, уже став знаменитой, она сама часто поминала Колумба. «Он отправился на поиски индийцев, а нашел Америку. Я никуда не собиралась, а нашла индийцев даже больше, чем требовалось». Острый язык Вины, ее меткие словечки. Все это было у нее уже в двенадцать лет.
Она была, словно лоскутками, набита обрывками тех личностей, которыми могла бы стать. Иногда она по целым дням сидела в углу, потерянная, похожая на марионетку с обрезанными нитями, а когда снова приходила в движение, то совершенно невозможно было предсказать, что за человек под ее кожей на этот раз. Мягкий или жесткий, безмятежный или вздорный, веселый или грустный: своей непредсказуемостью она могла соперничать с Морским Старцем, что преображается снова и снова всякий раз, когда пытаешься его схватить, потому что знает: если тебе это удастся, ему придется исполнить твое самое заветное желание. К счастью для нее, она нашла Ормуса, который крепко держал ее душу. Даже не дотронувшись до ее тела, пока она не перестала преображаться – из океана в огонь, из огня в снежную лавину, из лавины в ветер; пока не стала собой в его объятиях на следующий день после того, как ей исполнилось шестнадцать. Она выполнила свою часть уговора и, на одну ночь, дала ему то, чего жаждала его душа.
Она уже знала, что попала в беду. Что дерзость, презрение к окружающим, нигилизм и непредсказуемость ее никак не украшают, она уже поняла сама. Но по-своему, несмотря на внешнее безразличие и вызывающее поведение, она была конструктивной личностью, и я думаю, что ее героический акт самосозидания в большой степени стал возможен благодаря жизни chez nous[62], в семье, где постоянно велись разговоры о строительстве (в те дни Виви и Амир начали работу над огромным кинотеатром «Орфей» – проектом, ставшим для них началом конца). В качестве скрепляющего вещества для своей постройки она воспользовалась тем, что было под рукой, так сказать, местным, индийским, материалом. В результате получилась «Вина Апсара» – богиня, Галатея, в которую влюбится, вслед за мной и Ормусом, весь мир.
Она начала с музыки. «Вина». Она слышала, как один музыкант из свиты Пилу играл – топорно, без чувства – на инструменте, который, несмотря на такое варварское обращение, «звучал как бог, и, когда я узнала, как он назывался, я поняла, что это мое имя». Музыка Индии, от северных раг, исполняемых на ситаре[63], до южных карнатических мелодий, всегда приводила ее в состояние неизъяснимого томления. Она могла часами слушать записи газелей[64] и впадала в транс от сложной религиозной музыки кваввал. Чего жаждала ее душа? Явно не индийской «аутентичности», которой она никогда не могла достичь. Скорее, вынужден я признать, – и это очень непростое признание для такого неисправимого скептика, как я, – она хотела прикоснуться к непостижимому. Музыка давала соблазнительную возможность быть унесенной на волнах мелодии за завесу майи[65], которой, как считают, ограничивается наше познание, за грань бытия, к божественной музыке сфер.
Короче говоря, ей был необходим религиозный опыт. В каком-то смысле это означало, что она намного лучше, чем я, понимала музыку, духовная составляющая которой остается главной для очень многих людей, и не в последнюю очередь – для самих музыкантов. Я же, истинное дитя своих родителей, всегда был глух к любым религиозным откровениям. Будучи неспособен принять их за чистую монету – вы что, на самом деле думаете, что в дело вмешался ангел? Вы правда верите в реинкарнацию? – я совершил ошибку (вполне объяснимую, если учесть, что в детстве я ни разу не слышал, чтобы в нашем доме одобрительно отзывались о каком бы то ни было божестве), предположив, что и все окружающие придерживаются подобных взглядов и употребляют религиозную фразеологию исключительно в метафорическом смысле. Такая позиция не всегда себя оправдывала. И все же – хотя мне прекрасно известно, что мертвые мифы были когда-то живыми религиями, что, хотя Кетцалькоатль и Дионис превратились в сказочных персонажей, когда-то люди, не говоря уже о козах, умирали за них в несметных количествах, – я и по сей день со скепсисом отношусь к любой системе верований. Они кажутся мне неубедительными, ни на чем не основанными образчиками того литературного жанра, что зовется «недостоверным повествованием». Вера представляется мне иронией; возможно, поэтому единственный акт веры, на который я способен, – это полет творческого воображения, литературный вымысел, не притворяющийся достоверностью и потому в итоге говорящий правду. Я всегда повторял, что все религии сходны в одном: их ответы на главный вопрос – откуда мы взялись – совершенно ошибочны. Так что, когда Вина объявляла о своем обращении в очередную веру, я отвечал: «Да что ты говоришь!» И оставался при своем убеждении, что она по большому счету просто валяет дурака. Но я ошибался. Каждый раз у нее это было всерьез. Если бы Вина вздумала поклоняться Великой Тыкве, то в канун дня Всех Святых именно ее – а не бедолаги Лайнуса[66] – тыквенная грядка оказалась бы самой настоящей.
Слово «Апсара» тоже говорило о многом, но я был тогда слишком глуп, чтобы это понять. Оно подразумевало серьезное чтение, и, хотя Вина любила повторять, что взяла это имя из журнала – то ли из «Фемины», то ли из «Филмфэйра» – из рекламы туалетного мыла, дорогого шелкового белья или еще чего-то в этом роде, теперь-то я понимаю, что это были сплошные выдумки, чистой воды обман. Она беззаветно отдалась постижению этой удивительной, огромной страны, куда ее сослали, столь далекой от всего, чем она была, что занимало ее мысли, что было ей близко. Такой отказ от маргинальной роли изгнанницы был – теперь я это понимаю – геройством.
«Вина Апсара» казалось ей, двенадцатилетней, именем кого-то, кто и впрямь мог бы существовать. Она решила «оживить» этого человека, в чем ей должны были помочь ее любовь к Ормусу Каме, ее невероятная воля, жажда жизни и ее голос. Поющая женщина всегда может обрести спасение. Стоит ей открыть рот – и ее дух вырывается на свободу. Пение Вины не нуждается в моих панегириках. Поставьте одну из ее записей, расслабьтесь и отдайтесь потоку. Она была великой рекой, способной унести всех нас. Иногда я пытаюсь представить ее исполняющей газели. Несмотря на то что она посвятила свою жизнь совсем другой музыке, притяжение Индии – ее песен, языков, жизни, – никогда, подобно притяжению Луны, ее не отпускало.
Я не льщу себе мыслью (по крайней мере, не часто делаю это), что она вернулась ради меня.
Для моих родителей Вина стала дочерью, которой у них никогда не было, ребенком, от которого они решили воздержаться, чтобы отдать все внимание мне и работе; она была той жизнью, для которой в их жизни не хватило места. Но теперь, когда она появилась, они были страшно рады, и вдруг оказалось, что времени хватит на все. Языки она усваивала с той же легкостью, как потом меняла любовников. Именно в те годы она в совершенстве освоила ублюдочный бомбейский язык. Она научилась говорить: «Чайниз кана кха big mood хай», когда хотела тарелку лапши, или – поскольку была обожательницей хоббитов: «Апун Дж. Р. Р. Толкин „Ангутиан-ка-сет“ ко too much admire карта чхе». Амир Мерчант, самая большая в нашей семье любительница играть словами, оказала Вине честь, включив множество ее выражений в свой лексикон. Амир с Виной были, по крайней мере, в лингвистическом отношении, два сапога пара. (Кроме того, в своей новой подопечной моя мать видела глубинные отголоски собственной духовной независимости.) Амир всегда была убеждена, что в рифме и благозвучии сокрыто глубокое значение. Поддразнивая Вину, Амир любила объединять имена Ормуса Камы и Васко да Гамы, в результате чего получался «Орми да Кама, твой исследователь, открывающий тебя, как новый мир, полный диковинных специй» – а от «Гама» был всего лишь шаг до «Гана» (песня), а расстояние между Ормусом Камой и богом любви Камой было и того меньше. Ормус Кама, Ормус Гана. Воплощение любви и самой песни. Моя мать оказалась права. Ее игра слов говорила больше, чем она подозревала.
Ростом и телосложением Вина уже мало чем отличалась от моей матери, и Амир позволяла ей наряжаться не только в роскошные шелковые сари, но и в изящные узкие платья с глубоким вырезом, в которых сама любила демонстрировать фигуру в местном избранном обществе. Вина отрастила длинные волосы, и раз в неделю Амир лично втирала в них свежее кокосовое масло и массировала корни. Она научила девочку сушить их старинным способом – раскинув на циновке; под циновку ставился горшок с горячими углями, на которые капали благовония. Вина научилась смешивать розовую воду с мултанской глиной и наносить на лицо маску из этой смеси. Амир натирала Вине ступни маслом из молока буйволицы, чтобы смягчить их и избавить тело от «излишнего жара» в знойные дни. Но самое главное – она объяснила Вине, как выбирать драгоценности, чтобы они приносили счастье: у безбожницы Амир были свои слабости по части суеверий. Вине понравилось носить вокруг талии золотую цепочку. Однако она ни за что не соглашалась унизывать кольцами пальцы ног, когда узнала, что это способствует плодовитости. И до конца своих дней великая певица не приобрела ни одного украшения с драгоценным камнем, предварительно его не «обкатав»; в течение недели она каждую ночь клала его под подушку, чтобы увидеть, какое действие он окажет на ее сны. Она не раз испытывала подобным образом терпение известных ювелиров, но, когда имеешь дело с выгодными клиентами, со звездами, люди готовы поступиться правилами.