Коэффициент живучести

ГЛАВА 4. ФАНТОМНАЯ ЖАЖДА

День второй. Субъективное время — других часов здесь не выдавали.

Темнота имела вкус.

Сначала Руслану казалось, что это вкус бетонной пыли, осевшей на зубах. Потом — часы спустя? сутки? — он понял: это вкус окисленного железа. Ржавчины. Воздух был насыщен микроскопической металлической взвесью, и каждый вдох царапал лёгкие изнутри, как будто он дышал сквозь наждачную бумагу нулёвку — мелкую, почти нежную, стирающую понемногу.

Руслан лежал у основания бетонной стены — у своей нулевой координаты, единственной твёрдой точки в системе. Он больше не кричал. Голос сел ещё «вчера», превратившись в сухое сипение, и он запретил себе звать: крик — это расход энергии и влаги при нулевой вероятности отклика. Отрицательная сделка. Такие не заключают даже в отчаянии.

Самым страшным оказался не холод. Не тьма. Даже не колонна внизу, которую он старался не вспоминать и вспоминал каждые пять минут.

Самым страшным стала Жажда.

Она пришла как опытный переговорщик — Руслан узнал школу. Сначала просто обозначила присутствие: сухость во рту, вязкая слюна, лёгкий дискомфорт — так на встречу присылают младшего партнёра, размяться. Потом перешла к давлению: язык распух и стал шершавым, как тёрка, глотать сделалось работой. А теперь она выдвинула ультиматум: горло горело ровным, несбиваемым огнём, словно он проглотил горсть раскалённых монет, и монеты эти лежали там, внутри, и медленно набирали проценты.

С такими не торгуются, подумал он. Таким платят.

— Воды, — беззвучно пошевелил он губами. Даже не просьба — инвентарная запись.

Кожа на лице стянулась, губы потрескались и лопались при каждом движении рта. Обезвоживание наступало пугающе, неправильно быстро — будто сама здешняя среда высасывала воду из пор, как высасывает влагу силикагель в контейнере. Может, так оно и было. Может, он и лежал сейчас в чьём-то контейнере — среди прочего груза, пересыпанный темнотой, чтобы не отсырел до выдачи.

Руслан повернулся к стене.

Бетон был холодным. И — он провёл ладонью — влажным. Конденсат. Мельчайшая роса на шершавой поверхности, тысячи капель размером с песчинку.

Никакой брезгливости он не почувствовал. Брезгливость — валюта сытых. Он прижался щекой и растрескавшимися губами к шершавому бетону и начал слизывать влагу — методично, полосу за полосой, как красят стену. Капли пахли плесенью и извёсткой, на зубах скрипел песок.

Но это была жидкость.

Мизер, подсчитал он, оторвавшись. Граммы. Погрешность в расчётах, статистический шум. Этим можно смачивать губы — этим нельзя жить.

Значит, искать источник. Он заставил себя думать как снабженец: конденсат не берётся ниоткуда — влага в воздухе есть; влага конденсируется на холодном; вода имеет вес; вода стекает вниз. Где-то внизу должен быть сток, лужа, водосбор — точка, куда эта стена сдаёт свою росу уже восемьдесят лет.

Он пополз вдоль стены, вниз по едва ощутимому уклону, ощупывая бетон, как читают слепой шрифт. Дорогие брюки давно превратились в лохмотья, колени были сбиты и уже не саднили — просто сообщали о себе ровным фоновым сигналом, как датчики. Он полз и вёл счёт — метры, минуты по внутреннему метроному, процент уклона на глаз, — и счёт держал его на плаву лучше любой молитвы.

А потом мозг, которому надоело работать без входящих данных, начал их выдумывать.

Ему послышалось журчание.

Кап... Кап... Кап...

Звук капающей воды — чистой, прохладной, офисной, из кулера у переговорной, где всегда стояли перевёрнутые конусы стаканчиков.

— Где? — Руслан замер, поводя головой, напрягая слух до звона.

Звук шёл справа. Из низины. Он не стал спрашивать себя, галлюцинация это или нет: у галлюцинации и у воды сейчас была одинаковая цена проверки.

Он пополз туда, ускоряясь, игнорируя ушибленное бедро, срываясь ладонями с невидимых камней, — и рука, выброшенная вперёд, провалилась во что-то вязкое и холодное.

Лужа.

Он судорожно сложил ладони ковшом, зачерпнул и поднёс к лицу.

Запах ударил в нос раньше, чем жижа коснулась губ. Это пахло не водой. Это пахло старым отработанным машинным маслом — и сладковатой, тёплой гнилью, у которой не бывает второго значения.

Руслан замер с ковшом у самого рта.

Жажда орала внутри, срываясь на визг: «Пей! Плевать! Пей!» Она уже не вела переговоры — она захватывала заложников: руки сами тянули ладони ближе.

Разум — холодный, циничный, последний работающий отдел — произнёс одну фразу, тоном юриста, зачитывающего пункт мелким шрифтом: «Выпьешь токсин — откажут почки. Конец игры. Без апелляции».

Он медленно, с усилием, от которого свело плечи, разжал пальцы. Жирная жижа шлёпнулась обратно.

ДЗЫНЬ.

Струна. Близко — совсем близко, над самой лужей: вибрация прошла по жиже и ударила его по мокрым пальцам мелкой рябью. Руслан отдёрнул руку и застыл, пережидая, считая: раз-и, два-и... Тишина. Пронесло.

Он стал осторожно ощупывать берег лужи — искать, где она мельче, где чище, есть ли приток, — и его пальцы наткнулись на что-то под поверхностью.

Не дно. Не камень.

Мягкое. Упругое. С рельефом.

Нос. Холодный, резиновый на ощупь нос. Ниже — приоткрытые губы. Выше — закрытые веки, и под пальцем дрогнули ресницы — не сами, от его касания, но этого хватило.

Руслан отдёрнул руку, как от оголённого провода. Крик рванулся из горла и вышел хрипом — жалким, кошачьим.

Он сидел в луже, в которой лежал человек. Человек лежал в этой жиже, судя по всему, очень давно — и не разложился, не раздулся, не стал тем, чем становятся утопленники. Он просто лежал, законсервированный, как всё в этом мире: с искривлённым в немом крике ртом, терпеливо, до востребования.

Руслан отполз, вытирая руку о пальто — долго, яростно, бессмысленно. Пустой желудок скрутило сухим спазмом.

«Спокойно, — приказал он себе, стуча зубами. — Спокойно. Это органика. Биомусор. Списанная единица. Мёртвый человек не опасен — опасен живой. Заучи: мёртвый не опасен. Опасен живой».

Он повторял это, как учат номенклатуру, пока сердце не спустилось из горла обратно.

Пить из лужи он не стал бы теперь даже под дулом.

День третий. Ориентировочно.

Он перестал ползти. Сил не осталось — организм сам, без команды, перешёл в энергосберегающий режим: движения по необходимости, мысли по расписанию, всё остальное — отключить.

Руслан лежал, свернувшись на куче щебня, и сознание его плыло по тонкой кромке между сном и обмороком — туда-сюда, как маятник, у которого кончается завод. Ему снился душ. Горячий, бесконечный, бытовой до слёз: вода била в затылок, смывала грязь, наполняла рот, и можно было пить прямо из струи, по-мальчишески, сколько влезет...

Он открыл глаза.

Темнота никуда не делась.

Но в ней появилась переменная.

Зелёная точка.

Она висела прямо перед его лицом — маленькая, мягко пульсирующая звезда в абсолютном мраке. Первый свет за три дня, не считая холодных искр в трескающейся тьме.

Светлячок?

Сначала Руслан решил, что это битый пиксель — предсмертная судорога зрительного нерва, прощальный подарок сетчатки. Но точка двинулась: описала неторопливую, замысловатую дугу, оставив за собой тающий фосфорный шлейф, и зависла снова — ближе.

Она была настоящей. Она была живой. Она была светом.

Руслан протянул дрожащую руку — правую, ободранную, с коркой на порезанном о струну безымянном пальце.

— Эй, дружок, — прошептал он. — Ты откуда тут такой?

Он не подумал об опасности ни на секунду — и потом, разбирая этот день по косточкам, признавал: не подумал, потому что не хотел. Какой вред от насекомого? Насекомое — это жизнь. Где жук — там воздух, вода, что-то растущее. Насекомое — это надежда, упакованная в хитин.

Светлячок качнулся — и сел ему на руку.

Не куда попало. Руслан почувствовал это с ужасающей отчётливостью: крошечные лапки перебрали по коже, выбирая, примерились — и встали точно на безымянный палец, у самого основания, на свежую корку пореза. Туда, где струна три дня назад взяла с него первую кровь.

Как печать ложится в заранее проставленную графу.

Он был тяжёлым — неправильно, невозможно тяжёлым для жука, как свинцовая дробина. И холодным, как кусочек льда, — холод прошёл сквозь корку внутрь, к кости.

И вдруг — вспышка.

Мягкое зелёное свечение схлопнулось и взорвалось ослепительным белым. Сварочная дуга размером с ноготь.

Руслан зажмурился — и почувствовал боль.

Не укус. Не жало.

В палец медленно, с расстановкой, вкручивали раскалённый саморез. Тварь не кусала — она бурила: сквозь корку, сквозь мясо, к кости, к нервному узлу, и с каждым оборотом свет становился ярче, будто она подключалась к нему, как к сети.

— А-а... — хрип сорвался в стон.

Он затряс рукой. Ударил ею о землю, о щебень, о колено. С тем же успехом можно было стряхивать собственный ноготь: тварь вцепилась намертво, вросла, стала частью пальца — самой яркой и самой страшной его частью.

Свет разгорался. Он уже просвечивал плоть насквозь: Руслан, воя сквозь зубы, увидел внутри собственной руки тёмный силуэт кости в ореоле розового сияния — рентген в полевых условиях, снимок, который никто не заказывал.

И этот свет осветил всё вокруг.

Руслан увидел, где провёл три дня.

Не поле. Не подвал. Не терминал.

Он находился на дне гигантского котлована — стены уходили вверх и терялись во мгле, как борта карьера. А всё дно, весь этот необозримый амфитеатр, от края до края, было завалено ящиками.

Цинковыми. Серыми, ржавыми по швам, запаянными наглухо. Они лежали навалом, грудами, хребтами, осыпями — миллионы цинковых гробов, сваленных, как шлак, как невостребованный груз, у которого истекли все мыслимые сроки хранения. На торцах ближних, в мертвенном белом свете, читались выдавленные в металле номера. Пятизначные. У каждого — свой.

Склад, понял Руслан, и понимание было холоднее жажды. Он три дня ползал по складу неврученного. И лужа с тем, в луже, и колонна внизу, и он сам — всё это был один бесконечный, никем не разбираемый, приход без расхода.

Он лежал на вершине одной из гор.

ДЗЫ-Ы-Ы-НЬ.

Пространство отозвалось на свет — струны, все разом, где-то во тьме взяли одну долгую ноту. Земля дрогнула. Груды гробов поехали, оседая, скрежеща цинком о цинк, — и сквозь скрежет, издалека, пришёл звук, от которого у Руслана остановилось всё, что ещё двигалось.

Шаг.

Тяжёлый. Влажный. Один.

— Срежь, — произнёс голос сверху.

Спокойный, равнодушный, мужской — первый человеческий голос за три дня, и прозвучал он не как спасение. Как инструкция.

Руслан вскинул голову, щурясь от света, бьющего из собственной руки.

На соседнем хребте ящиков, метрах в трёх выше, сидел на корточках человек. Лохмотья камуфляжа, ватник, ушанка с развязанными ушами. Лица не было — вместо лица желтел гладкий кожаный блин, натянутый на невидимый каркас. Ни глаз, ни рта, ни шва.

Он узнал бы эту маску из тысячи, если бы уже видел хоть одну. Пока он знал только, что смотреть на неё не хочется, а не смотреть — не получается.

— Ты приманиваешь Майора, — сказал безликий. — У тебя минуты две. Может, меньше: он сегодня близко ходит.

— Помоги... — Руслан протянул к нему горящую руку. — Сними! Сними это!

— Я не нянька, — ответил тот без выражения. — Я наблюдатель. Эта тварь — маяк. Она пьёт твою кровь и светит. Наводит. Понял? Ты сейчас — самая яркая точка на его карте. Срежь — или сдохнешь, и мне даже будет немного жаль: от тебя интересно пахнет.

Он небрежно кинул что-то вниз. Звяк — предмет запрыгал по цинковой крышке и лёг у самого лица Руслана.

Осколок стекла. Толстого, зелёного, бутылочного — от шампанского, что ли. Край — как бритва.

— Минута, — сказал безликий. И начал считать. Не вслух — Руслан просто чувствовал, что счёт идёт.

Вибрация нарастала. За границей света — уже не так далеко — раздался второй шаг.

БУМ.

Воздух качнуло. На соседних хребтах зашевелились, съезжая, гробы. Что-то огромное — то, что не имеет формы, но имеет вес, — шло на свет, и по тому, как оно шло, было ясно: яркие пятна в своём чёрном мире оно не просто не любит.

Оно их гасит.

Страх оказался сильнее боли — и вдвоём они наконец включили голову. Мысль прошла коротко и чисто, как проводка по смете:

«Условия задачи: минус палец — или минус всё. Актив против пассива. Решение очевидно. Исполняй».

Руслан схватил стекло левой рукой.

Правая тряслась и светила, как бенгальский огонь. Пахло палёной кожей — его кожей. Он примерился — раз, потому что на два времени не было.

— Пять... — сказал сверху голос, на этот раз вслух.

— Сука, — выдохнул Руслан.

Он не стал пилить. Он ударил.

Вонзил остриё в основание фаланги — точно под светящуюся тварь, туда, где три дня назад прошла струна, — и с силой, с хрустом разрываемого живого, повёл стекло вверх, к ногтю. Срезая с себя полоску собственного мяса вместе с тем, что в неё вцепилось.

Боль была белой. Ослепляющей. Абсолютной — на секунду она выключила и жажду, и страх, и Руслана.

Шлёп.

Срезанный лоскут вместе со светлячком упал на цинк. Палец превратился в кровавое месиво, в глубине раны бледно проступала кость, — но тварь была отделена. Свет ушёл из его руки.

Светлячок не погас. Лёжа на крышке гроба, на лоскуте его плоти, он разгорелся ещё яростнее — напившись крови, как фитиль керосина, — и теперь освещал пустое место. Наводил на координату, где больше никого не было.

— Ко мне! — скомандовал безликий, вставая. — Бегом! Пока тень не накрыла!

Руслан рванулся вверх по шаткой горе — зажимая искалеченную руку под мышкой, карабкаясь на трёх конечностях, скользя на собственной крови, срывая ногти о цинковые рёбра. Гробы ехали под ним, номера мелькали перед глазами — 40311, 40317, — он лез, не думая, куда, думая только «выше», потому что смерть сегодня ходила понизу.

Сзади раздался вздох.

Так вздохнула бы тысяча кузнечных мехов разом — долгий, всасывающий, голодный звук. Свет внизу погас — мгновенно, как гасят свечу двумя пальцами.

Тень пришла на маяк. И взяла всё, что светилось: светлячка, лоскут, кровь.

ХРУМ.

Звук перемалываемого металла — цинк, кости, всё вместе. Руслан, уже наверху, обернулся на долю секунды: там, где он лежал минуту назад, в грудах гробов стояла вмятина. Ровная, глубиной в метр, с чёткими краями.

След ступни, для которой не нашлось ноги.

Руслан перевалился через гребень и упал к ногам безликого — мешком, тем самым биомусором, о котором недавно рассуждал так хладнокровно.

— Успел, — констатировал тот, разглядывая его сверху вниз, склонив жёлтый блин набок. — Грязный. Слабый. Но решительный: не пилил — резал. Поздравляю с инициацией, Проводник.

Он присел на корточки — по-дворовому, привычно, и в этой посадке впервые проступило что-то человеческое.

— Вставай. Майор ушёл, но он вернётся проверить сектор. Он всегда возвращается. В этом весь он.

Руслан с трудом сел, баюкая руку. Голова плыла, в ушах стоял звон, и сквозь звон он услышал собственный голос — чужой, наждачный:

— Воды.

— Вода платная, — сказал безликий.

Он снял с пояса флягу — старую, алюминиевую, мятую, в брезентовом чехле, — и покачал ею в воздухе, не протягивая.

— Здесь ничего не дают просто так, свежак. Запомни это раньше всех остальных правил, целее будешь. Я дам тебе попить. А ты будешь мне должен. Не «спасибо» — должен. По-настоящему. Идёт?

— Идёт, — прохрипел Руслан.

Ему было плевать на условия. Так он думал в ту секунду — и ошибался, и где-то глубоко, под жаждой, снабженец в нём уже ставил галочку: обязательство принято, кредитор неизвестен, срок не оговорён. Худший вид долга. Но вода была важнее юриспруденции.

Безликий протянул флягу.

Руслан схватил её здоровой рукой, отвинтил крышку с третьей попытки — пальцы не слушались — и припал.

Вода была тёплой, пахла железом и брезентом.

Это была самая вкусная вода в его жизни. Вкуснее коллекционных вин, вкуснее горного источника в Альпах, куда их возили партнёры, вкуснее — да, вкуснее того самого апельсинового фрэша, прямого отжима, который он так и не купил.

Три больших глотка. На четвёртом фляга ушла вверх — безликий отобрал её одним точным движением.

— Хватит. Выблюешь — и вода пропадёт, и должен останешься. Организм не готов, ему теперь всё по чуть-чуть.

Руслан вытер подбородок рукавом. Внутри, от горла вниз, разворачивалось тепло — и вместе с ним, толчками, перезапускался мозг: мысли пошли, сцепляясь, как вагоны.

— Кто ты? — спросил он, глядя на жёлтый блин.

— Я Ищейка, — сказал тот, завинчивая флягу и вешая её на пояс. — А ты — свежак. Пока. Судя по тому, как ты себя искромсал по первому требованию, — он кивнул на изуродованный палец, — у тебя есть шансы прожить дольше суток. Это здесь комплимент, если что.

Он поднялся — легко, вихляво, разболтанной походкой человека, который ходит по этим хребтам дольше, чем ты живёшь.

— Идём. Скоро проявка.

— Что?

— Рассвет. Ну, то, что здесь выдают вместо рассвета: свет не встаёт — он проявляется. Как фотография в ванночке, только ванночка — это всё. — Безликий махнул рукой куда-то в темноту, где темнота, показалось, была уже не такой окончательной. — Тебе нужен врач, свежак. Настоящий, с руками. Иначе сепсис заберёт тебя раньше голода, а голод здесь работает быстро.

Руслан поднялся. Ноги дрожали, правая рука горела ровным, злым огнём, в голове гудело — но он стоял. И даже, кажется, стоял прямо.

— Веди, — сказал он. — Про долг я запомню.

— О, не сомневайся, — хмыкнул голос под маской, и в хмыканье было что-то почти одобрительное. — Здесь долги не забывают. Здесь долги — единственная твёрдая валюта. Всё остальное, — он повёл рукой по цинковым горам, по номерам, по темноте, — как видишь, лежит без движения.

Они двинулись по хребтам, след в след, уходя от места, где во вмятине глубиной в метр остывала чья-то невидимая ступня. Впереди, у самого края мира, серое начинало отделяться от чёрного — медленно, неохотно, тон за тоном.

Проявка шла.

ГЛАВА 5. КООРДИНАТЫ РАССВЕТА

Подъём из котлована занял вечность. Или триста метров вертикали. В этом месте разница между временем и расстоянием была несущественной: и то и другое измерялось болью.

Руслан карабкался по горам цинковых ящиков — вверх, по бесконечной осыпи, где вместо камней под руками были скользкие, влажные, гулкие гробы. Каждый отзывался на вес по-своему: одни держали намертво, другие подавались с тягучим скрипом, третьи — самые страшные — начинали ехать, и тогда приходилось замирать, распластавшись, и ждать, пока осыпь передумает.

Правая рука была выведена из строя. Искалеченный палец пульсировал горячей, дёргающей болью, отдававшей в плечо при каждом рывке, и Руслан нёс руку прижатой к груди, как носят повреждённый груз, — используя её только как балансир. Работали левая и ноги.

Он быстро выучил единственно возможную технику: три точки опоры всегда, четвёртая двигается. Левая рука — за ржавую ручку. Нога — в щель между ящиками. Вторая нога — на угол. Перенос веса. Снова рука. Он превратил подъём в цикл, в конвейер из четырёх операций, и повторял его, не поднимая головы, потому что наверху всё равно ничего не было видно, а внизу было то, о чём лучше не помнить.

Один раз нога в мокром носке соскользнула с наклонной крышки.

Он поехал вниз — сразу, всем весом, животом по цинку, — три метра свободного скрежета, обдирая кожу через лохмотья рубашки, пока левая рука сама, без команды, не вцепилась в какую-то скобу так, что хрустнули суставы. Он повис. Отдышался. Посмотрел на скобу — обычная транспортировочная ручка, за которую этот ящик когда-то несли четверо.

— Спасибо, — сказал он ящику. Совершенно серьёзно.

И полез дальше.

— Шевелись, свежак, — голос Пашки падал сверху, ровный, без одышки. — Темп держи. Здесь нельзя долго висеть на одном месте: место привыкает.

Сам Ищейка не карабкался — он перетекал. С ящика на ящик, с ребра на ребро, скупыми, точными, до миллиметра выверенными движениями, ни разу не проверив опору дважды. Так двигаются промышленные альпинисты. Или воры-домушники высшей квалификации. Или те, кто ходит по этим горам восемьдесят лет и знает каждый гроб в лицо.

Когда Руслан наконец перевалился через край котлована, сил не осталось даже на то, чтобы встать. Он перекатился на спину и лежал на твёрдой, холодной, настоящей земле, и лёгкие горели, требуя кислорода, которого в этом воздухе было отмерено по нижней норме довольствия.

— Подъём, — Пашка тронул его носком ботинка. Не пнул — именно тронул, дозированно, как проверяют, живой ли. — Не время валяться. Сейчас начнётся, и лучше тебе это видеть стоя. Стоя оно не так страшно.

— Что... начнётся?

— Проявка. Я же говорил: свет здесь не встаёт. Он проявляется.

Руслан сел, потом поднялся — по частям, как поднимают кран: сначала на колени, потом на одно, потом в рост. Огляделся.

Они стояли на возвышенности, и перед ними, до самого края видимости, лежали руины.

Это был город. Но город неправильный, собранный, как собирают из обломков: словно кто-то взял куски десяти разных городов, разбил их молотком и склеил в произвольном порядке, не заботясь ни о масштабе, ни о смысле. Слева торчал остов панельной пятиэтажки — из перекрытий, как кишки, свисала арматура. Правее в землю была воткнута водонапорная башня красного кирпича — вверх ногами: фундамент растопыренно смотрел в небо, как вырванный зуб корнями. Дальше угадывались: горб моста, ведущего с пустыря на пустырь; трамвай, вросший в стену дома по самые окна; кусок вокзального фасада с круглыми часами, у которых не было стрелок — только тёмные лучи-следы на циферблате, где стрелки когда-то были.