Коэффициент живучести
- -
- 100%
- +
— ...маршрут С-два... малая тяга... — вдруг отчётливо, будто дождавшись реплики, произнёс Высосанный.
Руслан ткнул пальцем в карту:
— С-два. Что здесь?
Старик уже был рядом — быстрее, чем позволяла его слабость. Он поправил очки, поднёс к стене зажигалку; крошечный огонёк осветил квадрат.
— Судя по топографии сорок второго... частный сектор. Сады, огороды, овраги. Ни дорог, ни объектов.
— Там грязь, — возразил Клим. — Танк пройдёт, грузовик сядет по оси. Мы туда не совались — ловить нечего.
— Вот именно! — Руслан повысил голос, и голос впервые за четверо суток слушался. — «Малая тяга». На диспетчерском это лёгкий транспорт, малый тоннаж. Какой лёгкий транспорт ходил у вас в сорок втором?
— Полуторка, — старик произнёс это слово, как произносят имя. Зажигалка в его руке дрогнула. — ГАЗ-АА. Полторы тонны. Одиночная машина... которую загнали с дороги в сады — переждать налёт. В тупик, под ветки, где с воздуха не видно.
— И забыли, — тихо закончил Руслан. — Потому что радиста, который знал, где она стоит, убило. Или потому что фронт сдвинулся. Если бы я был диспетчером и мне нужно было спрятать машину со снабжением, пока на станции завал, — я бы загнал её именно туда. В самую неочевидную дыру. Где никто не ищет, потому что искать «нечего».
Клим замер. Он смотрел на карту — на жирный крест В-четыре, на пустой квадратик С-два в двух пальцах от него, — и Руслан видел, как за колючими глазами командира идёт своя, быстрая штабная работа: маршруты, риски, часы.
Идея была простой. И до обидного, до оскорбительного логичной — как всё, мимо чего ходят годами.
— Загнать полуторку в частный сектор, — пробормотал Клим. — Под навес. И потерять, потому что бумага сгорела, а голова, которая помнила, легла... — Он осёкся и посмотрел на Руслана тяжело, по-новому. — Это догадка, лавочник. Гадание на кофейной гуще.
— Это гипотеза, — поправил Руслан. — Я не военный, воевать не умею и не полезу. Но в снабжении так бывает всегда и везде: когда узел встал, груз сбрасывают в дыру. Проверка стоит один переход. И давайте зафиксируем условия сделки, командир, раз уж мы торгуемся. — Он выпрямился, насколько позволяла гудящая рука, и произнёс раздельно, как диктуют протокол: — Если квадрат пуст — я ничего не стою, и вы теряете полдня. Если там еда — вы даёте мне свинец, перевязку и место у печки. Оплата по результату. Риск поставщика.
В бункере повисла тишина. Потрескивали угли. Бормотал в своём углу Высосанный: «...заявка... отказ...»
Старик поднял голову от карты, и за стёклами его очков горело такое, чему Руслан не сразу подобрал слово, — а подобрав, удивился: надежда. Голодная, недоверчивая, почти болезненная. Жанна стояла, забыв про щепку, и смотрела на Руслана с новым выражением — так смотрят на предмет, который при переоценке оказался дороже заявленного. «Смотри-ка, — сказала она негромко, ни к кому. — Под стволом торгуется. Условия выставляет».
Иван — гигант Иван, гора Иван — медленно, с оттяжкой, опустил пулемёт стволом в пол.
Клим молчал ещё три секунды — Руслан считал. Потом кивнул. Один раз, коротко, по-военному: решение принято, обсуждение закрыто.
— Ваня. Выдай ему свинец. Один моток.
Гигант отставил пулемёт к нарам — бережно, как ставят ребёнка, — подошёл, накрыв Руслана тенью, вынул из подсумка тяжёлый тускло-серый рулон и с силой впечатал его в здоровую ладонь. В этом жесте было всё сразу: выдал, запомнил, спрошу.
Лента оказалась мягкой, холодной, неожиданно послушной. Руслан размотал её тут же, у печки, и стал наматывать на правое запястье, выше повязки, виток к витку, — и с каждым витком розовое свечение под тряпкой глохло, тускнело, уходило внутрь, как уходит под пепел уголь. На последнем витке рука перестала светиться совсем. Осталась просто рука. Просто боль. Роскошь по здешним меркам.
— Спасибо, — выдохнул он.
— Не за что, — отрезал Клим. — Спасибо в НЗ не положишь. Сергей! Хватит греть колени — перевяжи человека. По-настоящему перевяжи, ты умеешь, я видел.
Парень у печки поднял голову — молодое, серое, измученное лицо, глаза больного, который сам себе врач и сам себе диагноз, — и потянулся к брезентовой сумке с выцветшим крестом. Руки его дрожали крупно, стыдно, на весу.
А потом он открыл сумку, достал бинт, взял запястье Руслана — и дрожь ушла. Вся, сразу, как выключили. Пальцы стали точными, быстрыми, экономными: размотать, осмотреть, не поморщиться, промыть из фляги, наложить, зафиксировать. Руки, которые в покое ходили ходуном и твердели только над чужой болью.
Руслан отметил это. Молча. В опись.
— И ты идёшь с нами, управляющий, — сказал Клим, снимая с гвоздя ППШ и вешая его на плечо привычным, тысячекратным движением. — Покажешь свой квадрат сам. И молись своей логистике, чтобы не подвела: сделку ты предложил правильную, честную. Оплата по результату.
Он обернулся уже от лестницы, и в колючих глазах его мелькнуло что-то почти похожее на юмор — окопный, чёрный, выдержанный.
— А результат здесь один из двух.
ГЛАВА 7. ОПЕРАЦИЯ «ТУШЁНКА»
Время в этом мире не текло — оно сочилось, как густая чёрная патока сквозь дырявое сито. Если верить хронометражу Валентина Петровича — а тот вёл его в тетради, сверяя по проявкам и по ударам собственного пульса, — шёл четвёртый час условного утра. Но здесь, под землёй, в сыром бетонном чреве, «утро» было бухгалтерской условностью. Существовало только время бодрствовать и время проваливаться в тяжёлое липкое забытьё, и границу между ними назначал командир.
Руслан не спал.
Он лежал на боку на голом пружинном остове кровати, подтянув колени к животу, сохраняя крохи тепла, как сохраняют последние деньги. Старый, протёртый до дыр ватник, который ему молча швырнул кто-то из старожилов, пах плесенью и чужим застарелым потом — и это было лучше, несравнимо лучше ледяного сквозняка, гулявшего по полу.
Правая рука, замотанная в свинцовую ленту, лежала рядом чужеродным предметом. Свинец был холодным, мёртвым, глухим — а под ним, в глубине изувеченной плоти, жила своей жизнью рана: пульсировала жаром, толкалась в металл, как толкается в дверь тот, кого заперли. Странное ощущение — словно держишь в ладони раскалённый уголь, обёрнутый фольгой: кожу не жжёт, но жар течёт внутрь, по венам, и отдаётся в плечо тупой ноющей ломотой.
Металлический стук разорвал тишину.
Клим прошёл вдоль лежбищ, постукивая прикладом по железным стойкам нар. Звук был негромкий и невыносимый — вибрирующий, он шёл не в уши, а сразу в зубы.
— Подъём, экипаж. Смена караула. Выход через двадцать минут.
Голос командира был сухим и шершавым, как наждак. В нём не было ни грамма сна — казалось, этот человек вообще не закрывал глаз, а на ночь просто убавлял в себе фитиль.
Руслан сел, морщась от боли в затёкшей спине. Хрустнул каждый сустав по очереди, как перекличка. Он опустил ноги на земляной пол: правая скользнула в дорогую, безнадёжно погибшую туфлю со сморщенной от сырости кожей. Левая повисла в воздухе. Второго ботинка не существовало уже четверо суток.
— Эй, управляющий, — окликнул Клим. — Лови.
В грудь прилетел тяжёлый предмет — Руслан едва поймал его левой.
Кирзовый сапог. Старый, с отбитым каблуком, с голенищем, срезанным наполовину; подошва подбита деревянными гвоздиками, стёртыми до блеска.
— С мертвеца сняли, неделю назад, — пояснил Клим, затягивая ремень со звездой. — Не морщись: мертвецу без надобности, а тебе ходить. Размер великоват, зато не босиком. Портянки мотать умеешь?
— Нет, — честно сказал Руслан, вертя в руках грубую, пахнущую дёгтем тряпку. Тряпка была чистой — единственная чистая вещь в этом бункере, и он догадывался, что это не случайность, а уклад.
— Ясно. Интеллигенция...
Клим шагнул было к нему — но его опередила тень.
Иван.
Гигант подошёл бесшумно, как умеют только очень большие и очень старые звери. Опустился перед Русланом на одно колено — от него пахло железом, оружейным маслом и махоркой, — молча взял его ступню в ладонь, огромную и жёсткую, как совковая лопата, и толстыми пальцами, тремя точными движениями, обернул её портянкой. Кокон вышел идеальным — ни складки, ни слабины. Иван натянул сапог одним усилием, встал ладонью на носок, проверяя посадку.
Руслан и пикнуть не успел. Сапог сел как влитой.
Гигант поднял голову. В глазах под тяжёлыми бровями не было ни заботы, ни тепла — только холодная функциональность, читавшаяся отчётливее всякой речи: «Тебе идти. Натрёшь ногу — станешь обузой. Обузу я пристрелю». Иван выпрямился и так же беззвучно отошёл в тень, к пулемёту.
— Спасибо, — пробормотал Руслан в пустоту. Пустота не ответила, но, кажется, приняла к сведению.
— Собираемся, — Жанна уже была на ногах: натягивала куртку, охлопывала карманы быстрым, вороватым, точным движением. — Ну что, коммерс? Не передумал в логиста играть?
— Нет.
— Гляди. Приведёшь нас в пустой огород — я тебе этот сапог на уши натяну. Оба.
Она сказала это без злобы — с усталой, дежурной агрессией уличной девчонки, для которой наезд был не угрозой, а способом здороваться. Руслан отметил и это.
Сергей суетился у своего рюкзака: перекладывал, звенел стеклом, пересчитывал что-то в третий раз. Руки его тряслись мелкой противной дрожью, и он то и дело проводил ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину. Очков на нём не было — разбил давно, судя по привычке щуриться, — и без очков лицо у него было беззащитное, как у всех близоруких.
Валентин Петрович аккуратно заворачивал свою тетрадь в полиэтиленовый пакет — углы к углам, дважды, — и укладывал в вещмешок так, как укладывают то, что дороже еды. Для него это и было дороже еды: Руслан уже понял, что старик скорее отдаст свой паёк, чем страницу.
— Выход, — скомандовал Клим. — Порядок движения: Иван — головной дозор, дистанция пять метров. Я замыкающий. Гражданские в центре. Управляющий — не отставать, под ноги смотреть, руку прятать. Свинец свинцом, а фонишь ты всё равно. Для нюхачей — как дым от полевой кухни.
— Понял.
Руслан натянул рукав пальто на свинцовую обмотку. Рука оттягивала плечо, будто к ней привязали гирю, — но гиря молчала, и молчание её было куплено дорого.
Клим навалился плечом на люк.
Снаружи их встретил не рассвет — вязкая серая хмарь. Мир утонул в тумане: не в лёгкой утренней дымке, а в плотной, тяжёлой взвеси, пахнущей мокрой извёсткой, гнилой листвой и озоном — так пахнет воздух у трансформаторной будки в дождь, воздух, в котором что-то работает.
Холод пролез под одежду мгновенно и по-хозяйски.
— Куда? — коротко спросил Клим.
— Квадрат С-два, — Петрович поправил лямку. — Ориентир — старая голубятня. Северо-запад, через балку.
— Двинули. Тихо. Слушать воздух.
Они шли через то, что было когда-то частным сектором, а стало кладбищем домов. Скелеты печных труб торчали из земли чёрными пальцами. Гнилые заборы, поросшие серым мхом, лежали и стояли вперемешку, как костяшки домино после чужой партии. Под ногами хлюпала жирная, чавкающая грязь, замешанная на битом кирпиче и осколках шифера.
Руслан в своём разнокалиберном комплекте — туфля на правой, кирзач на левой — двигался неуклюже, враскачку, как гружёная баржа. Каждый шаг давался со счётом: раз — вытащить ногу из грязи, два — не потерять туфлю, три — не задеть рукой. Он смотрел в спину Жанне: она шла легко, пружинисто, перепрыгивая лужи по одной ей видимым камням, — в ней была привычка к этому миру, наработанная моторика выживания. У него такой не было. Он чувствовал себя офисной бактерией, попавшей в чашку Петри с антибиотиком.
И вдруг Иван, идущий впереди, замер.
Это была не остановка — окаменение: гигант застыл на полушаге, всей массой, мгновенно, как останавливается пресс. Потом медленно, очень плавно поднял левую руку, сжатую в кулак.
Группа встала как вкопанная. Инстинкт, который Руслан только начинал наживать, сработал раньше мысли: замри или умри.
Клим бесшумно опустился на колено, ствол ППШ ушёл в серую мглу.
— Что там? — одними губами спросил Руслан, придвигаясь к Сергею.
Медик был белым как мел. Губы его дрожали.
— Санитар... — выдохнул он еле слышно. — Стиратель.
Руслан вгляделся в туман. Сначала — ничего, серая муть. Потом глаза поймали движение. Неправильное движение: так не движется ничто живое и ничто механическое.
Метрах в сорока, у развалин кирпичного сарая, искажалось само пространство.
Там не было тела. Там был сгусток битых пикселей — дрожащее марево, статические помехи в ненастроенном телевизоре, собранные в форму приземистого зверя: не то огромной собаки, не то ящера. Контуры его непрерывно плыли, менялись, рассыпались на зёрна и собирались заново, словно мир никак не мог решить, что именно он видит, и решал восемьдесят лет.
Существо двигалось рывками — без промежуточных положений, кадрами. Оно ткнулось «мордой» — воронкой из шума, где морде положено быть, — в кучу гнилых досок.
«Пш-ш-ш...»
Тихий, шипящий, канцелярский звук — так работает ластик по бумаге.
И доски исчезли.
Не рассыпались. Не сгорели. Их стёрло: на месте кучи осталась идеально ровная, гладкая, вылизанная проплешина серой земли — ни щепки, ни тени, ни памяти о том, что здесь что-то лежало. Абсолютная, аккуратная пустота с ровными краями.
— Он ест материю, — прошептал Петрович, и в шёпоте его был ужас особого рода — ужас учёного, у которого на глазах нарушают закон сохранения. — Удаляет геометрию. Младший класс, санитары... Они подъедают то, что остаётся после реконструкций. Мусорщики мира. Они слепые.
— Заткнитесь, — процедила Жанна одними зубами. — Слепые. Зато на звук — как по нитке.
Стиратель поднял «голову».
Глаз у него не было — но Руслан физически, кожей, ощутил, как невидимый луч прошёл по ним: медленно, полосой, как проходит по стеллажам сканер инвентаризации.
И правая рука под свинцом начала печь.
Сначала теплом. Потом — жаром: рана реагировала, свет, запертый под металлом, забился, заходил, чуя родню — или врага, — и свинец на запястье стал ощутимо тёплым.
Руслан стиснул зубы до хруста и согнулся, прижимая руку к животу, гася её собой.
«Не сейчас. Только не сейчас. Тихо, тихо...»
Тварь издала звук — не рык: скрежет металла по стеклу, от которого заныли пломбы. И повернулась в их сторону. Она не видела их. Она чуяла аномалию — тёплую, светящуюся, неправильную, — и перебирала туман, сужая сектор.
Жанна медленно, без единого резкого движения, опустилась к земле. Нащупала камень — гладкий, с кулак. Выпрямилась так же плавно. И швырнула — сильным, хлёстким, поставленным броском — далеко вправо, в заросли ржавого кустарника.
ДЗЫНЬ.
Камень угодил в железо — звон в тумане прозвучал выстрелом.
Стиратель исчез.
Он не побежал — он глюкнул: мигнул в одной точке и возник в другой, в сорока метрах, точно там, где упал камень. Мгновенно. Без траектории. Куст, принявший камень, зашипел и начал растворяться — ветка за веткой, аккуратно, по контуру.
— Бегом, — рявкнул Клим шёпотом, если так бывает. — В овраг! Живо!
Они сорвались. Руслан бежал, не чувствуя ног, задыхаясь, ломясь через корни; тяжёлый сапог тянул вниз, сердце стучало в горле, и страх был особенный, новый, липкий: он понимал — если эта тварь коснётся его, он не умрёт. Смерть — это когда от тебя что-то остаётся. Его — сотрут. Как ошибку в ведомости. С ровными краями.
Они скатились в овраг, поросший жёсткой чёрной травой, и вжались в глинистый склон.
Тишина. Только хриплое дыхание пятерых — и его, шестое, самое хриплое.
Иван выдохнул носом — тяжело, длинно — и опустил ствол пулемёта. Он не сказал «ушёл». Он вообще ничего не сказал. Но жест был красноречивее рапорта.
Дальше шли дном оврага, минут пятнадцать, и глина налипала на подошвы пудовыми гирями. Наконец Петрович остановился, вытер пот грязным рукавом:
— Здесь. Поднимаемся.
Они вскарабкались на кромку.
Перед ними лежал пустырь: перекрёсток двух грунтовых дорог, размытых дождями до состояния траншей. Посреди перекрёстка — покосившийся телеграфный столб с оборванными, свисающими до земли проводами. Поодаль — старая полуразрушенная голубятня, серый скворечник-переросток на четырёх ногах.
— Квадрат С-два, — констатировал Петрович.
— Время? — спросил Клим.
— Четыре ноль пять. По моему счёту.
— Принято. — Клим повернулся к Руслану, и в его взгляде стояло рабочее, злое напряжение. — Ну, управляющий? Мы на месте. Где твой конвой? Вокруг ни души. Ветер и вороны. Даже ворон нет.
Руслан огляделся. Пустырь выглядел мёртвым — образцово, безнадёжно мёртвым: ни следа шин, ни звука мотора, ни единого признака, что здесь за восемьдесят лет проехало хоть что-то тяжелее тумана.
Сомнение кольнуло под сердце ледяной иглой. А если он ошибся? Если «маршрут С-два» — просто судорога сгоревшего эфира, бред вмурованного в стену человека, а он привёл пятерых голодных людей на пустырь, поставив на кон единственное, что имел, — кредит доверия размером с один переход?
— Ждём, — сказал он, следя, чтобы голос не дрогнул. — В логистике бывают задержки. Дороги размыты. Груз, который едет восемьдесят лет, имеет право опоздать на час.
— А если это фантом? — подал голос Сергей. Он сидел на корточках, обхватив колени. — Ну проедет мимо... призрак. Голограмма. Мы же его руками не возьмём.
— Если есть поставка — есть вес, — упрямо повторил Руслан свою теорию, в которую сейчас верил процентов на шестьдесят и держал лицо на все сто. — Пустоту не возят. Пустоту не прячут от налётов. Раз машину загнали в тупик и берегли — в кузове что-то, имеющее массу.
— Философия, — Клим сплюнул. — Ладно. Проверим философию физикой. Ваня! Бревно!
Иван понял без расшифровки. Он подошёл к лежащему у канавы старому телеграфному столбу — брату-близнецу стоящего, — обхватил его, крякнул, вздув спину, и рывком, одним длинным усилием, поднял пропитанную креозотом тяжесть. Пронёс. И с глухим стуком уложил поперёк дороги, перекрыв колею.
— Засада готова, — прокомментировала Жанна, устраиваясь на корточках в траве. — Поедет кто — споткнётся. Не поедет — хоть посидим.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.