Зацелованные солнцем

Глава 2. Проповедь на холме.

Сознание возвращалось к Биттеру медленно, сквозь густой, как смоль, сон. Первым пришло ощущение: непривычно мягкая перина под спиной. Затем – яркий солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах и упрямо сверлящий веко. Биттер застонал и повернулся на бок, пытаясь уклониться от назойливого света. В этот момент он осознал две вещи: во-первых, за окном уже раннее утро, а не вечер; во-вторых, он проспал не шесть часов, как планировал, а больше… Он резко привстал на кровати, с головой, кружимой от остатков сна. Неужели уже утро следующего дня?

«Чёрт возьми! – мысленно выругался Биттер. – Первый день на месте, а я валяюсь тут как бревно!»

Он сорвался с кровати, быстро умылся водой из кувшина и, кое-как приведя себя в порядок, выбрался из комнаты. Биттер, к своему удивлению, осознал, что ему не нужна трость, настолько долгий сон взбодрил его тело.

Спускаясь вниз к хозяевам, он наконец-то смог рассмотреть ясным взглядом первый этаж дома в деталях. Родовое гнездо Чернолесовых дышало основательностью и достатком, характерным для богатых сибирских поместий. Высокие потолки, стены из полированного дерева, украшенные охотничьими трофеями и пейзажами суровой алтайской природы. В простенках между окнами висели тяжёлые, дорогие портьеры из бархата. Воздух был насыщен ароматом воска для мебели, свежей выпечки и лёгкого, едва уловимого запаха леса, принесённого, видимо, с улицы. В холле стояла массивная мебель из берёзы, а на столе в большой медной вазе красовался букет полевых цветов. Огромный камин зиял чёрной, безмолвной пастью, ожидая возможность озарить светом всё пространство вокруг себя.

Внизу Биттера уже поджидал Чернолесов. Помещик сидел в кресле с развёрнутой газетой, но, увидев гостя, тут же отложил её в сторону.

– А, Яков Карлович, пробудились! – приветствовал он его, и в голосе Чернолесова не было ни капли упрёка. – Радостны дни ваши! Выспались?

– Выспаться-то я выспался, Аркадий Викторович, – смущённо ответил Биттер, спускаясь по лестнице. – Прошу прощения за эту… неоговоренную спячку. Дело ждать не должно.

– Исключительно моё решение, так что не корите себя, – махнул рукой Чернолесов. – Я одним глазком заглядывал к вам, видел, что вы спите как убитый. Рассудил, что ясный ум куда ценнее уставшего. Убийство, к большому горю, уже случилось, оно никуда не денется. А вот ваше здравие для нас важно – «denize düşen yılana sarılır5», как говорят турки. Утопающий хватается и за змею. В нашем случае – за вас, дорогой Яков Карлович.

Биттер не был уверен, что ему польстило такое сравнение, но почтительно кивнул.

– Марфа! – крикнул помещик. – Гость поднялся, просим к столу!

Из-за двери в столовую комнату появилась экономка с лучезарной улыбкой и жестом пригласила их войти.

– Прошу барин, прошу, сударь. Всё готово, только самое свежее.

Стол и впрямь ломился от яств. Пахло свежим хлебом, томлёным молоком и душистым мёдом. Биттер увидел румяные ша́ньги6, обильно смазанные сметаной, ватрушки с творогом и брусникой, золотистые оладьи, дымящуюся кашу в глиняном горшочке, тарелки с солёными груздями и маринованными огурчиками, а также огромный кувшин с медовым сбитнем. Было щедро и по-сибирски аппетитно.

За большим дубовым столом уже сидели две молодые женщины, явно сёстры. Обе были очень красивы, одарены той здоровой, румяной русской красотой, что цвела на просторах Сибири: с ясными глазами, густыми волосами, в которых читались и сила, и доброта. Младшая, лет восемнадцати, встретила его появление ярким, любопытным взглядом. Густая копна русых волос была собрана в небрежную, но очаровательную косу, из которой упрямо выбивались короткие пушистые завитки. Она вся словно бы состояла из энергии и движения: пальцы перебирали край салфетки, нога под столом слегка покачивалась, а в больших, лучистых глазах цвета летнего неба плескался живой, непоседливый огонёк. Стройная, гибкая, как молодая осинка, она казалась готовой сорваться с места в любой момент. Её жёлтый косоклинный сарафан придавал ощущение вспышки молнии в этой спокойной, благостной атмосфере.

Старшая, ей было на вид лет двадцать пять, напротив, излучала умиротворённое спокойствие. Её волосы, на несколько тонов светлее, чем у сестры, были собраны в гладкую идеальную причёску, подчёркивающую мягкие и кроткие черты лица. Глаза, такого же синего цвета, но более глубокого и спокойного, как вечернее небо, выражали задумчивость. Старшая из сестёр готовилась стать матерью, и её мысли, очевидно, были заняты тихой беседой с будущим ребёнком. Скромное платье свободного покроя лишь отчасти скрывало её округлившийся живот. Фигура же, даже в беременности, сохраняла женственные, плавные очертания.

– Знакомьтесь, Яков Карлович, мои дочери, – голос Чернолесова звучал мягко и с гордостью. – Младшая – Анастасия, неугомонный наш дух. Старшая – Александра. Она, как видите, сейчас на особом положении.

– Здравствуйте! Мне очень приятно, – вежливо поклонился Биттер.

– Радостны дни ваши! Папа говорит, что вы из столицы приехали расследовать жуткое происшествие с Федькой, – тут же выпалила Анастасия, не в силах сдержать любопытство.

– Настенька! – мягко остановил её отец. – За столом не будем об этом. Гость только проснулся и ещё не позавтракал.

Девушка недовольно надула губы, но тотчас смолкла, не сводя при этом с Биттера заинтересованно-восторженных глаз. Все сели за стол и принялись трапезничать. Завтрак проходил спокойно. Чернолесов буднично и размеренно начал рассказывать о хозяйственных делах в поместье. Биттер, наслаждаясь непривычными, но невероятно вкусными блюдами, внезапно поинтересовался:

– Аркадий Викторович, а супруга ваша к нам не присоединится?

Наступила короткая, но ощутимая пауза. Чернолесов отпил из чашки, прежде чем ответить, и его взгляд на мгновение ушёл в сторону окна.

– Моя Мария, свет души, к сожалению, не может разделить с нами трапезу, – произнёс он тихо, но твёрдо. По тому, как синхронно опустились глаза его дочерей, Биттер мгновенно всё понял: жена Чернолесова покойна. Боль, хоть и приглушённая временем, всё ещё читалась в глазах обитателей дома.

– Прошу прощения, я не хотел… – начал было Биттер.

– Ничего, ничего, – махнул рукой помещик, мгновенно включив на лице улыбку и вернувшись в настоящее, – вы же не знали, да и жизнь идёт дальше. Я ещё обязательно познакомлю вас с Антоном, мужем Александры, когда он вернётся из уездного города. На его плечах – реализация продукции нашего скромного края.

Александра лишь скромно улыбнулась в ответ на слова отца и добавила:

– Должен вернуться к понедельнику, если опять не задержится. Уже неделю там. Ждём его с нетерпением.

Когда завтрак подошёл к концу, Чернолесов отпил последний глоток и обвёл взглядом присутствующих:

– Что же, пора собираться в деревню на богослужение. Отец Фаддей всех нас ждёт.

Биттер непроизвольно поднял брови:

– В субботу? Я не большой знаток, прошу простить за это, но мне всегда казалось, что общие проповеди и собрания принято проводить в воскресенье.

– Обычно, да, вы совершенно правы, Яков Карлович, – согласился помещик, – но у отца Фаддея своя паства и свои порядки. Субботняя проповедь – его особенность. Он считает, что это позволяет лучше подготовить душу ко дню Господню. Мы же не пропустим?

– Разумеется, нет, – кивнул Биттер, хотя мысленно отметил это странное отклонение от правил как ещё одну мелкую детальку в пользу этого места. Всё же, как ему говорили ещё в Петербурге, здесь много старообрядческих приходов, и чёрт их разберёт, кто каким церковным постулатам следует.

Чернолесов поднялся из-за стола, следом за ним встали остальные, сёстры бесшумно разошлись по своим комнатам. Помещик подошёл и дружелюбно положил руку на плечо Биттера, а затем едва слышно сказал:

– Яков Карлович, не волнуйтесь, когда вернёмся, я сразу же вам покажу те фотографии. Вы, кажется, налегке?

– Хорошо, Аркадий Викторович, да, к сожалению, я не взял с собой плащ, – смущённо признался Биттер. – В столице в этом году сносный август, а тут, как погляжу…

Он не договорил, лишь кивнул в сторону окна. За короткое время, что они завтракали, погода успела испортиться. Солнце скрылось, небо отяжелело тучами, порывистый ветер трепал верхушки тополей. Чувствовалось, что вот-вот хлынет настоящий сибирский ливень.

– Этого добра у нас хватает, – махнул рукой Чернолесов и тут же отдал распоряжение Марфе. – Принеси-ка гостю мой серый плащ-дождевик.

Служанка вскоре вернулась с длинным плащом из плотного, добротного сукна, с широкими полами и капюшоном.

– Немного великоват, пожалуй, но от дождя укроет, – примерил его на Биттера помещик. Плащ и правда был просторным, от него пахло конюшней, дёгтем и чем-то ещё – древесной свежестью и дальними дорогами. Запах этого дома, этого края.

Биттер поблагодарил, накинул его поудобнее на плечи. Тяжёлая ткань приятно села, обещая надёжную защиту от непогоды. В это время на лестнице появились сёстры, уже готовые к выходу. Наряды были подобраны с учётом испортившейся погоды, но всё же отражали их характеры.

Анастасия была одета в короткое, до щиколотки, пальто из тёмно-зелёного сукна, подпоясанное в талии кожаным ремнём, что подчёркивало её стройность. На голове у неё был капор такого же цвета, из-под которого выбивалась непослушная прядь волос. В руках она сжимала сложенный зонтик-трость с резной деревянной ручкой, готовая воткнуть его в землю как шпагу. На ногах – практичные, на толстой подошве, ботинки, словно говорящие о том, что она не боится испачкаться или промочить ноги.

Александра, напротив, куталась в длинный и просторный плащ-салоп из серого драпа с капюшоном, полностью скрывавшим её фигуру и положение. Плащ был наброшен поверх тёплой шали, а голову покрывал скромный тёмный платок. Она выглядела как человек, который прежде всего ценит удобство, а не внешний вид. В её руках был не зонт, а ещё одна запасная шаль на случай, если станет совсем холодно.

Они вышли на крыльцо. Резкий холодный порыв ветра встретил их, заставив Александру вскрикнуть и прижать запасную шаль покрепче. Воздух звенел от предгрозового напряжения, и первые тяжёлые капли уже забарабанили по белоснежным перилам крыльца, оставляя круглые тёмные пятна. Дормез уже ожидал. Кучер стоял наготове, ожидая распоряжения открыть дверцу.

– Тронулись, – произнёс Чернолесов, поднимая воротник своей собственной шинели. – Как раз успеем к отцу Фаддею до настоящего потопа.

Все засеменили к дормезу. Биттер взглянул на уютный, богатый дом, на семью, собиравшуюся на благочестивую проповедь, и почувствовал острое противоречие между этой милой, почти идиллической картиной и мрачным делом, которое привело его сюда. Где-то здесь, среди этих людей, под маской благочестия и простоты, скрывался хладнокровный убийца либо его безумный подражатель. И он должен был его найти. А пока что первым делом предстояло постараться не промокнуть до нитки.

Путь к церкви проходил мимо деревни и вился меж высоких, молчаливых кедров и лиственниц, словно стражей, обступивших дорогу. Дормез Чернолесова, тяжёлый и надёжный, подпрыгивал на ухабах лесной тропы, окончательно размытой начинающимся дождём. Косые струи застилали стёкла, превращая мир за окном в мутную акварель из серого неба и тёмной зелени кедрача. Наконец, экипаж, обдав колёсами грязью, тяжело подкатил к цели их путешествия. Они остановились в сотне метров от церкви, перед зданием, сложенным из оранжевого обожжённого кирпича и, видимо, выполнявшим роль сарая с навесом.

Биттер, выходя из дормеза, любезно отказался укрыться под зонтом Анастасии. Ему нравилось ощущать прохладу пока ещё слабого дождя. Он замедлил шаг, вглядываясь в то, что его окружало. Воздух, уже насыщенный предгрозовой свежестью, здесь, у храма, казалось, застыл, стал гуще и тяжелее. Сама церковь, вопреки ожиданиям Биттера, не была древним срубом. Она была новой, сложенной из светло-жёлтых брёвен, но выстроенной в старинном, архаичном стиле – приземистой, массивной, с узкими, как щели, окнами, больше похожей на укреплённый скит7. И над двускатной кровлей, крытой тёмным лемехом8, в самое свинцовое брюхо нависшей тучи вонзался крест.

Крест был огромным, кованным из чёрного, тускло поблёскивающего металла. В основе своей это был восьмиконечный старообрядческий крест, но на этом сходство заканчивалось. Его концы были не округлыми, а заострёнными, как кинжалы, и каждый был увенчан не буквой, а маленьким, стилизованным символом: вверху – всевидящее око в треугольнике, но глаз был не человеческий, а с вертикальным зрачком, как у ящерицы; внизу – не привычная «монограмма Христа», а извилистый знак, напоминающий то ли полумесяц, то ли чашу; на боковых перекладинах – крюкообразные руны, чьё значение Биттеру было неведомо. Но самым странным был центр. Вместо таблички с надписью «И. Н. Ц. И.9» там был вкован рельефный, выпуклый круг, испещрённый спиралями и мелкими точками, словно слепая безумная звезда или галактика, увиденная в кошмарном сне. Этот крест не взывал к милосердию – он охранял, словно древний страж, заряженный против чего-то невыразимо чужого и страшного.

Крики кучера, спешившего увести лошадей под навес, вернули Биттера к реальности. Дождь усиливался. Вокруг церкви, несмотря на нависшую тучу, толпился весь мир: мужики в зипунах, бабы в тёмных платках, наглухо закрывавших волосы, детвора, притихшая у подола матерей. То тут, то там слышалось: «Радостны дни твои». Говорили вполголоса, создавая гул, похожий на ропот встревоженного улья. Чернолесовы, как рядовые прихожане, молча влились в толпу, и Биттер последовал за ними, чувствуя на себе любопытные и настороженные взгляды. Поток людей неспешно перетекал в церковь.

Переступив порог, Биттер на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропахшим ладаном, воском, сушёными травами и чем-то ещё – сладковатым и затхлым, словно старые книги, хранящие не те знания. Биттер окинул взглядом убранство. Иконы в тяжёлых киотах10 со строгими, тёмными ликами соседствовали с вышитыми полотенцами, узоры на которых были не цветами, а теми же спиралями и рунами, что и на кресте. Росписи на стенах, выполненные тёмной охрой и киноварью, показывали не только святых, но и дремучие леса, и горы, и странных существ, больше похожих на языческих духов, вплетённых в библейские сюжеты.

Казалось, что все изображённые вокруг – на стенах, на иконах – не смотрели, а следили. Их лики, написанные тёмными, сумрачными красками, были искажены и суровы. Лики Спасителя и Богородицы не выражали ни милосердия, ни сострадания – лишь строгость и неотвратимость суда. Взгляды их расширенных, почти неестественно больших глаз, выполненных тёмным янтарём и перламутром, казалось, провожали каждого, кто двигался по храму. А в углах, в самых тёмных местах, висели иконы с образами святых, которых Биттер не узнавал: их фигуры были измождёнными, аскетичными до крайности, а в руках они сжимали не свитки и кресты, а странные символы – дремучие деревья с корнями, уходящими в ад и ветвями – в рай; солнца с ликами демонов в центре; спирали, закручивающиеся в бесконечность.

Это было настолько причудливое смешение – суровая старообрядческая аскеза, классическое православие и какой-то глубокий, дремучий, почти шаманский мистицизм, – что у Биттера закружилась голова. Он чувствовал себя не в храме Божьем, а в поместном святилище, где молились одновременно Христу, лешему и чему-то третьему, безымянному, что скрывалось за символами на кресте.

– Удивительное место, не правда ли? – тихо проговорил рядом Чернолесов, смахивая капли дождя с плеча. – Сила здесь особенная. Отец Фаддей знает, как с ней говорить.

Прежде чем Биттер успел что-то ответить, народ зашумел, заволновался и расступился. Из алтаря вышел тот, кого все ждали.

Отец Фаддей был высок и широк в плечах, настоящий богатырь в рясе, но не в привычной чёрной, а из грубого холста тёмно-синего цвета, подпоясанной широким кожаным поясом с медной пряжкой, на которой был вытеснен тот же странный символ, что и на кресте. Его лицо обрамляла большая, густая чёрная борода, а из-под нависших седеющих бровей глядели пронзительные, молодые и не по-стариковски острые глаза цвета старого железа. Голос, когда он заговорил, оказался низким, басовитым и вибрировал в самой груди у слушателей.

– Радостны дни ваши, – прогремел отец Фаддей, и толпа замерла. – В сей час собрались мы здесь во славу Господа нашего.

Он обвёл всех своим взглядом, и этот взгляд на мгновение задержался на Биттере, словно видя в нём нечто, скрытое от других.

– Помолимся! – раскатистым басом произнёс священник, и казалось этим басом он способен заглушить шум тайги.

Отец Фаддей начал читать молитву. Но это были как будто незнакомые старославянские слова. Текст звучал архаично и странно, певуче и гортанно, с повторами и ударениями на незнакомых слогах. Биттер уловил отрывки, похожие на «Господи помилуй», но вплетённые в иной, зловещий контекст. Почти каждый напев завершался уже привычным для уха Биттера «Радостны дни твои». И вдруг отец Фаддей замолк. Его взгляд стал тяжёлым, пронзительным.

– Чада мои! – заговорил он после паузы. – Ведают мудрые: знающий не говорит, а говорящий не знает! И я молчал долго, храня знание. Но ныне время говорить! Ибо зрю я во снах наших общих – наконец к нам идёт Чёрный Бог! Не страшитесь имени сего! Ибо чёрен он, как черна земля, что нас питает! Как черна ночь, что дарует покой! Как черны глубины, где зреет сила! Да только и силы злые не дремлют! Дух лукавый, осквернитель чистых вод и помыслов, Водот, чуется мне близко! – голос Фаддея зазвучал суровее. – Он крадётся меж нами, отравляет колодцы сердец честных. В стенах, даже освящённых, ему ныне есть место. Не дадим же ему укрыться! Последуем за мной туда, где сила предков наших камнем залегла, где нечисть боится ступить!

Тяжёлые дубовые двери распахнулись, и на собравшихся хлынул сперва оглушительный грохот грома, а следом – сплошная стена ливня. Вода хлестала с неба с такой силой, что одежда моментально промокала насквозь. Биттер инстинктивно отпрянул назад, ожидая, что толпа замешкается. Но никто не дрогнул.

Словно не замечая ни шквального ветра, ни хлёстких капель, люди, ведомые непоколебимой фигурой отца Фаддея, сплошным безмолвным потоком двинулись вперёд, в самую гущу непогоды. Их лица были обращены к священнику с фанатичной преданностью, в которой не было ни страха, ни сомнения. Биттер с изумлением перевёл взгляд на Чернолесовых.

Аркадий Викторович шёл с высоко поднятой головой, и вода, стекая с его бороды, не заставляла его морщиться. Александра шла, опустив глаза, но шаг её был твёрд. Анастасия же, напротив, шла с каким-то восторженным, почти ликующим выражением, подставив лицо под удары стихии.

– Господин сыщик, идите сюда! – её голос пробился сквозь шум дождя. Анастасия подбежала к Биттеру и настойчиво подняла над его головой свой зонт-трость, сама, при этом попадая под ливень. – Вы же промокнете совсем!

Они зашагали следом за процессией, которая углублялась в лес по едва заметной тропе.

– Это… это часто так? – перекрикивая гром и ветер, спросил Биттер, с трудом веря в происходящее. – Идти куда-то в такую погоду?

Анастасия, с которой вода лилась ручьями, лишь бодро улыбнулась.

– Отец Фаддей ведёт, значит, так надо! Водот оскверняет всё вокруг, от него нельзя прятаться под крышей, его нужно изгнать силой! – она помолчала, и её лицо стало серьёзнее. – Раньше такое редко случалось. А в последнее время… всё чаще и чаще. Зло приходит.

Они вышли на поросшую мхом и низкой травой поляну на вершине холма. Даже сквозь пелену дождя было видно, что место это – непростое. По кругу лежали огромные, почерневшие от времени валуны, некоторые были поставлены стоймя. Место явно было чем-то вроде древнего капища, но его содержали в порядке – никакого бурелома, никакого хлама. Оно было ухоженным, живым.