Я умер в 3:47
- -
- 100%
- +
К вечеру я наконец начал разбираться. Мышечная память адаптировалась. Я научился держать клещи так, чтобы они не выскальзывали из захвата. Я научился поднимать тяжёлые заготовки — не рывком, а плавно, распределяя вес на обе руки и используя массу корпуса. Я научился не обжигаться — хотя пару раз всё же обжёгся, и кожа на пальцах покраснела и опухла. Ожог первой степени.
Отец смотрел на меня с подозрением. Я видел это в его глазах краем зрения. Что-то было не так. Он чувствовал, что я не тот мальчишка, который вчера плакал от одного взгляда. Мой взгляд был слишком тяжелым. Слишком пустым.
— Ты странный сегодня, — сказал он, когда мы закончили работу и солнце начало садиться. — Как будто в первый раз видишь всё. Как будто тебя подменили.
Я не ответил. Промолчать — лучшая стратегия выживания. Я стоял, ждал, что будет дальше. Он смотрел на меня, потом на мою разбитую губу, потом на кровь на штанине.
— Пшёл вон, — сказал он, махнув рукой, как собаке. — Иди в дом, пожрёшь. А то сдохнешь — некому будет уголь таскать. И так из-за тебя заготовка чуть не пошла в брак...
С облегчением развернулся и пошёл к дому. Нога болела невыносимо, но я старался не показывать боли. Не хромать. Не выдавать уязвимость. Не хотел, чтобы он видел, что я страдаю. Боль — это информация, а информацию нельзя давать врагу.
Я зашёл в дом.
Сначала — темнота. Глаза привыкали несколько секунд. Свет пробивался только от очага в углу и через маленькое, затянутое мутным бычьим пузырем окошко. Всё остальное тонуло в сером полумраке. Затхлость. Запах нищеты.
Пахло кислой капустой, мокрой золой, старой шерстяной одеждой и ещё чем-то сладковато-гнилостным — я не сразу понял, что это гниющий картофель в углу, выделяющий токсины. Пол был земляным, утоптанным до блеска, кое-где присыпанным свежей соломой. Стены — грубо обтёсанные брёвна, в щелях торчал сухой мох. На столе — глиняная миска с трещиной, несколько деревянных ложек, помятый медный кувшин.
В углу стоял очаг — открытый, сложенный из грубого камня. Над ним висел почерневший котёл. Огонь почти погас, остались лишь красные угли, изредка вспыхивающие оранжевым.
На лавке сидела женщина.
Я не сразу понял, что это мать. Она была худая — до того, что ключицы торчали, как вешалка для пальто. Грязные волосы стянуты в небрежный пучок, на висках седина — хотя лицо казалось не таким старым, морщины были морщинами усталости, а не возраста. Руки грубые, в трещинах, одна из них машинально помешивала ложкой в пустом горшке. Автоматика горя.
Она не подняла головы, когда я вошёл. Сидела, смотрела в одну точку — не на меня, просто в стену. Взгляд фиксированный. Глаза пустые, безжизненные, с красными прожилками — как будто она плакала часами, но уже забыла, зачем. Одежда серая, заношенная, с заплатками на локтях. Подол обожжён у очага.
Я остановился у входа. Не знал, что делать. Говорить? Здороваться? Молчать? Социальные протоколы этого мира отсутствовали в моей базе данных.
Женщина подняла глаза. Сделала это медленно, с усилием, как будто переводила взгляд с одной точки на другую через сопротивление. Она скользнула по моему лицу, по разбитой губе, по крови на штанине, по рукам в свежих ожоговых пузырях.
Ничего не сказала. Ни удивления, ни жалости, ни злости. Просто — пустота. Эмоциональное выгорание терминальной стадии.
Она кивнула в сторону лавки.
— Садись.
Голос — тусклый, хриплый, безжизненный. Так говорят люди, находящиеся в глубокой депрессии, когда слова потеряли смысл и стали просто шумом.
Я сел. Она отодвинула миску ближе ко мне. В ней была каша — мутная, серая овсянка, с тёмными кусочками, похожими на гнилые овощи. Пар почти не шёл. Еда комнатной температуры.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась.
В дом ввалилась девочка — с двумя тяжёлыми вёдрами воды. Она была маленькая, худая, как щепка, лет десяти, не больше. Одежда — грязная, в заплатках, из-под рубахи торчали острые коленки и локти. Волосы спутанные, сбились в колтуны, цвет невозможно определить под слоем пыли. Босая. Пальцы ног в земле, с ободранной кожей. Черный педикюр нищеты.
Вёдра были почти ей по плечи. Она тащила их, согнувшись пополам, напрягая шейный отдел, и поставила на пол с глухим стуком. Вода плеснулась на земляной пол, но она не обратила на это внимания. Привыкла.
Она оглядела комнату, остановилась взглядом на мне — и ничего не сказала. Просто подошла к столу, взяла ложку, села напротив и начала есть. Быстро, жадно, заглатывая куски, как будто боялась, что миску отнимут. Истинный голод.
Я жевал кашу. Губа пульсировала болью при каждом движении челюсти, но я терпел. За окном уже было темно. Солнце село, и дом погрузился в серый сумрак, только угли в очаге давали слабый, красноватый свет.
Девочка доела первой. Она облизала ложку дочиста, поставила её на стол и посмотрела на меня.
— Тэон, ты почему не ешь? Явно есть хочешь, живот к спине прилип.
«Тэон».
Я повторил про себя. Тэон. Моё имя. Теперь я знаю, как меня зовут. Не «калека», не «червяк». Тэон. Регистрационный номер.
— Ем, — сказал я, заставляя себя проглотить безвкусную массу.
— Ты губу разбил, — сказала она просто, как факт, без жалости. Сухая констатация травмы. — Отец?
Я не ответил. Кивок подтвердил бы очевидное, оправдание вызвало бы гнев отца, если бы он слышал. Я промолчал. Она кивнула сама себе, как будто и не ждала ответа. Диагноз поставлен.
— Тэон, — сказала она тихо, наклонившись над столом. — А помнишь, ты хотел мне куклу купить? Говорил, если будет лишняя монетка, купишь. Деревянную. А ты добыл лишнюю?
— Нет, — сказал я.
Она опустила глаза. Я не знал, что это за конкретное обещание, но чувствовал — ложь сейчас будет хуже правды. Дети чувствуют фальшь кожей.
— Я видела у старосты дочку куклу, — сказала она почти шёпотом, придвигаясь ближе. — Красивая. Голубые волосы, платье синее. Хорошая. Мне бы тоже такую, хоть раз в жизни. Хотя бы подержать.
Она улыбнулась — странной, полупрозрачной улыбкой, в которой было больше надежды, чем здравого смысла. И закрыла глаза. Прямо сидя за столом. Уснула мгновенно, истощение нервной системы.
Она устала. Она была ребёнком, который таскал вёдра воды, работал в поле и просил куклу, как будто это могло изменить её жизнь. Синяки под глазами глубже моих.
Мать поднялась, не сказав ни слова, подошла к девочке. Подхватила её на руки — легко, словно пушинку. Отнесла в угол комнаты, где на полу был разложен тюфяк. Легла рядом с ней, лицом к стене. Замерла.
Девочка открыла глаза через минуту, собрала со стола миски и ложки, отнесла их к бочке с водой. Я слышал, как она полоскает посуду, как вода плещется. Потом она вытерла руки о рубаху, зевнула и пошла в угол, где лежала охапка соломы и какая-то тряпка — её место для сна. Легла, свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и почти сразу затихла.
— Спать иди, — сказала мать тихо, не поворачиваясь. Голос мертвый.
Я вышел из дома, прошёл в сарай, где уже знал своё место — солома, грязь, холод. Я лёг на сено. Оно кололось даже сквозь рубаху.
Я привык к мягкой постели ортопедического матраса. К подушке, набитой гречихой, к чистому белью с запахом хлорки. Теперь я лежал на жёсткой соломе, в грязной одежде, с немытой кожей, с разбитой губой, отекшей до размера сливы. Всё тело болело — спина, руки, нога. Но я не мог уснуть. Болевой синдром мешал торможению коры.
Я смотрел в потолок и думал.
Что я узнал за этот день?
Здесь нет электричества. Вместо ламп — очаг и угли. Вместо крана — колодец и вёдра. Это может быть глухая деревня, в лесу далеко от цивилизации. А может, здесь вообще нет городов. Я не знал. Пока что я знал только то, что видел: грязь, холод, голод и страх. Первобытные условия.
Меня зовут Тэон. У меня есть сестра — худая, босая, с глазами, которые слишком много видели для десяти лет. Она таскает вёдра и мечтает о кукле, которую никогда не получит. У меня есть мать — сломленная, пустая, она смотрит в стену и помешивает пустой горшок. Клиническая депрессия. У меня есть отец — огромный мужик, который бьёт детей железной рукой просто потому, что мир давит на него.
И у меня есть нога, которая причиняет мне адскую боль и останется такой навсегда, если ее не прооперировать высокотехнологично.
Я — Алексей Соколов. Хирург. Тот, кто привык держать в руках скальпель, зажим Пеана и управлять аппаратом искусственного кровообращения. Но Алексей умер. Теперь я — Тэон. Хромой, тощий, грязный. Я не знаю, что за мир вокруг меня. Я не знаю, есть ли за лесом города с канализацией. Я не знаю, есть ли здесь врачи, кроме меня. Я не знаю ничего.
Но я знаю одно: если я сдамся — я умру. Окончательно. А я не хочу умирать. Не здесь. Не так. Не от руки пьяного кузнеца из-за куска угля.
Я смотрел в потолок, видел звёзды между щелями в крыше и думал: завтра я проснусь и буду искать ответы. Я буду смотреть, слушать, запоминать анатомию этого мира. Я найду способ выбраться из этой ямы. Или приспособлю эту яму под операционную.
Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Защитное торможение ЦНС.
Глава 2
Глава 2 Звёзды чужие
Я проснулся от холода.
Он был везде — в пальцах ног, потерявших чувствительность из-за спазма периферических сосудов, в пояснице, намертво примерзшей к жёсткой соломе, в щеке, прижатой к земляному полу. Холод проник в кости, в живот, вымораживая остатки тепла от вчерашнего сна. Того самого сна, где была мягкая ортопедическая кровать, чистые простыни со стерильным запахом хлорки и абсолютная тишина без хрюканья свиней за стеной.
Я не открывал глаза. Я лежал и ждал.
Ждал, что это закончится. Что сработает будильник. Что я открою глаза и увижу белый потолок своей квартиры. Услышу гул машин за окном. Почувствую запах кофе, который я так и не научился пить по утрам без чувства тошноты.
Я ждал.
Ничего не произошло.
Тахикардия начала успокаиваться только через пару минут концентрации на дыхании. Организм принимал новые вводные данные.
Я открыл глаза. Надо мной — доски потолка. Грязные, в глубоких щелях, сквозь которые пробивался серый утренний свет, разрезая пыльный воздух лучами. Пахло соломой, прелым навозом и той специфической сыростью, которая бывает только в землянках. Где-то за бревенчатой стеной громко, утробно хрюкнула свинья, кто-то надсадно кашлянул — влажный, булькающий звук хронического бронхита.
Я лежал и смотрел в потолок, пока в голове медленно, как тягучая смола после наркоза, ворочалась мысль: это не сон. Это объективная реальность данной локации.
Я поднял руку. Она была маленькой, бледной до синевы, с ободранными ногтями и грязными разводами под ними. Чужая конечность. Я пошевелил пальцами — они слушались, хотя нейромышечная передача всё ещё давала микросекундную задержку. Я сжал кулак — костяшки побелели от напряжения атрафированных мышц. Я разжал. Рука была моей по праву владения, но чужой по биомеханике.
Левая нога болела. Ноющая, тупая боль в тазобедренном суставе, которая уже стала привычным фоном за один день. Адъвективное воспаление надкостницы. Я попробовал пошевелить ступнёй — она повернулась с трудом, амплитуда движения ограничена контрактурой, и боль прострелила в бедро острой иглой. Я зашипел сквозь зубы и замер, пережидая спазм грушевидной мышцы.
Я — Тэон.
Я повторил это про себя, пытаясь синхронизировать сознание с моторикой тела. Тэон. Хромой, тощий, грязный. Сын кузнеца-алкоголика, которого бьют сапогами по ребрам. Брат десятилетней девочки, которая мечтает о деревянной кукле, чтобы было кого обнимать ночью.
Я закрыл глаза и снова открыл. Ничего не изменилось. Синдром дереализации отступать не собирался.
— Ты — Алексей Соколов, — сказал я шёпотом. Горло пересохло, голос звучал сипло. — Ты умер. Кардиограмма выпрямилась три часа назад по субъективному времени. Это — не ад. Слишком воняет навозом для преисподней. Это не рай. Слишком болит губа. Это просто другой мир. И ты в нём. Биологический имплантат. Либо ты встанешь прямо сейчас и начнешь функционировать, либо сдохнешь здесь, на этой соломе, от банальной пневмонии или сепсиса. Выбирай. Третьего протокола не предусмотрено.
Я поднялся. Боль в ноге вспыхнула ярким пятном, спина отозвалась глухим стоном межпозвонковых дисков. Боль в разбитой губе пульсировала при каждом вдохе холодного воздуха. Я встал на правую ногу, перенеся вес, затем осторожно опёрся на левую — и пошёл. Хромая, переваливаясь с боку на бок, используя трость, которой не было. Походка человека с ложным суставом шейки бедра. Но я шёл. К двери. К новому дню.
Дом встретил меня все так же серо и дымно. Очаг почти погас — только угли тлели красным, изредка вспыхивая оранжевым, пожирая последние крупицы кислорода. В воздухе висели запахи перекисшей кислой капусты, мокрой золы и старого, гниющего дерева. Тишина. Только треск остывающих углей и тяжелое, прерывистое дыхание матери за спиной.
Я смотрел на её руки. Грубые, покрытые сетью трещин, похожих на высохшее русло реки, с чёрными полосками въевшейся грязи под ногтями. Паронихия? Нет, просто уголь. Она держала деревянную ложку так, будто это было оружие самообороны. Или единственная защита от мира.
Потом я перевёл взгляд выше. На её лопатки, выпиравшие сквозь заношенную рубаху острыми углами, на тонкую, как у птицы, шею, покрытую паутиной вен. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Здесь возраст не угадать — хронический стресс и недоедание высасывают из людей годы быстрее, чем положено природой. Рука с ложкой двигалась медленно, механически, будто через силу, будто каждое круговое движение требовало расхода последних калорий.
Я хотел сказать «спасибо» за похлебку, но она уже отвернулась к очагу, сгорбившись над пустым горшком. Она не ждала спасибо. Она вообще не ждала ничего. Она просто существовала, как часть этого дома, как старая вещь, которую не выбрасывают, потому что заменить её некем, а пользы от неё всё ещё чуть больше, чем от мусора.
Мать поставила передо мной миску. Тушёная капуста — кислая, с горьковатым привкусом дубильных веществ, с тёмными прожилками, похожими на старые листья табака. Пар почти не шёл — температура блюда едва превышала температуру окружающей среды. Я взял ложку.
Есть не хотелось совершенно. Базовый метаболизм снижен из-за стресса.
Я жевал механически, через силу, заставляя работать челюстные мышцы. Губа болела при каждом движении, и кислота разъедала свежую ссадину, вызывая металлический привкус во рту, но я терпел. Я смотрел перед собой в стену, изучая узор волокон древесины, как она смотрела в свою пустоту, и думал о том, как я здесь оказался. Анализ причинно-следственных связей.
В дверях показалась Лика. Она замерла на пороге, прислонившись плечом к косяку, стараясь занимать как можно меньше места. Смотрела на меня. Я чувствовал её взгляд кожей затылка, но не поднимал головы. Не готов к социальному контакту.
Она подошла ближе, села напротив. Я видел её лицо — испачканное сажей, как и вчера, с огромными серыми глазами, занимающими половину лица. В них не было детской наивности. Только любопытство исследователя и вселенская усталость прабабушки.
— Тэон, — сказала она тихо. Голос был чистым, звенящим. — Ты чего не ешь?
— Ем, — сказал я, не поднимая глаз от ложки. Действительно пытался.
— Ты ешь медленно, — заметила она, наклонив голову набок, как птица. — Раньше ты всегда быстро ел. Давился, кашлял, но глотал. Ты говорил, что если не успеть, папа всё заберёт.
Я промолчал. Она смотрела на меня, продолжая наклонять голову в другую сторону.
— Ты заболел? — спросила она наконец. Лоб нахмурен.
— Нет, — сказал я.
— Тогда почему ты не ешь?
Я поднял ложку и сделал ещё один глоток вязкой массы, специально громче зачерпывая. Психологическая манипуляция. Демонстрация нормы.
Она не отвела взгляд.
— Ты странный сегодня, — сказала она. — Вчера ты был такой же. Чужой. Как будто тебя подменили, пока ты спал в сарае.
— Я просто устал, — соврал я. — Нейротоксикоз. Спать хочу. Дефицит REM-фазы.
— Ты только что встал, — логично возразила она. Её когнитивные способности были опасно высоки для крестьянской дочери.
Я не ответил. Что я мог сказать? Что мой внутренний таймер сбит перемещением между измерениями?
Она помолчала, перебирая край своего рукава. Потом встала, подошла к очагу, взяла ещё одну ложку — старую, с трещиной, и села рядом со мной вплотную. Я не знал, что она делает — у неё не было своей миски. Еды в доме хватало ровно на троих. Она просто сидела рядом и смотрела на меня, дышала мне в плечо.
Она села напротив меня, обхватила колени руками, подтянув их к груди — поза эмбриона. Смотрела, как я жую. Я видел краем глаза, как она сглатывает слюну каждый раз, когда моя ложка касается зубов.
— Ешь, — сказал я, пододвигая к ней свою миску. Социальный протокол альтруизма.
— Не, — сказала она. — Ты ешь. Тебе нужны силы для работы в кузне. Отец убьет нас обоих, если заготовка опять треснет.
Я не стал спорить. Логика ребенка безупречна в рамках её мира. Я просто положил ложку и отодвинул миску на середину стола, разделяя территорию.
— Давай вместе, — сказал я. — Я не съем столько. У меня нет такого аппетита. Посмотри на мое телосложение.
Она посмотрела на миску, потом на меня. В глазах читалось недоверие. Рефлекс собаки Павлова: еда просто так не дается. Я кивнул, подтверждая транзакцию.
Она взяла ложку и зачерпнула. Быстро, аккуратно, как будто боялась, что я передумаю, щелкну пальцами и миска исчезнет. Я смотрел, как она ест. Она жевала жадно, работая челюстями быстро, но без чавканья — так, как будто каждый кусок был последним в жизни, и его нужно законсервировать внутри навсегда.
Мать стояла у очага спиной к нам. Помешивала ложкой пустой горшок. Молчала. Полное эмоциональное выгорание.
Лика доела свою половину, тщательно выскребла дно, облизала ложку дочиста, поставила её на стол вверх дном.
— Спасибо, — сказала она. — Ты стал добрым, Тэон. Раньше ты никогда не делился. Никогда.
Я не ответил. Физиологически невозможно ответить на благодарность едой, которой нет. Я просто встал и вышел из дома. Суставы хрустнули.
Это была моя новая семья. История болезни прилагается.
Воздух был сырым, серым, пахло дымом, угольной пылью и озоном перед грозой. Отец уже стоял у горна. Массивная фигура источала угрозу даже спиной. Он даже не обернулся, когда я подошел, скрипнув половицами.
— Дополз, калека? — спросил он в пустоту двора. Вопрос риторический.
Я не ответил. Я знал, что он не ждёт ответа. Коммуникативный акт отсутствовал. Я подошел к мехам, взялся за ручку. Правый хват правильный, левый компенсирует слабость ноги. Начал тянуть. Ровно, медленно, плавно, как учил вчера. Огонь вспыхнул ровно, загудел сыто. Идеальная ламинарная тяга. Анатомия газоведения усвоена.
Отец покосился на меня. Я видел это краем глаза — он смотрел на мои руки, на то, как я держусь за ручку кожаного мешка, на то, что я не шатаюсь от слабости и не роняю инструменты.
— Что это с тобой? — спросил он недоверчиво.
Я не ответил.
— Вчера как убогий был, еле ползал, а сегодня вроде соображаешь и спину держишь ровно, — буркнул он, возвращаясь к работе. Молот ударил по металлу с гудящим звоном. — Опять мне позорище устроишь перед людьми?
— Нет, — сказал я коротко.
— Гляди, — сказал он, не поворачиваясь, глядя в пламя. — Если ещё раз выкинешь что-то, как вчера — застонешь, упадешь — вышвырну. Мне калека безрукий не нужен. Толку от тебя меньше, чем от козла молока.
Он сказал это буднично, без злобы. Просто факт. Оценка эффективности сотрудника. Я кивнул, хотя он не видел моего жеста согласия.
Я работал. Заготовки не падали из захвата, клещи не выскальзывали из вспотевших ладоней. Я делал всё, что он говорил, без лишних вопросов. Быстро. Молча. Эффективность труда выросла на сорок процентов. Он ворчал для порядка, но не бил. Отсутствие стимуляции болью повышало производительность.
Кто-то из крестьян подошел к кузнице. Я слышал голоса, скрип гравия, но не поднимал головы, продолжая качать меха. Угли шипели, раскаленный металл звенел под ударами молота, ветер задувал в щели, гоняя пыль.
Первый — коренастый, с красным лицом гипертоника и руками в черных мозолях. Второй — повыше, тощий, с глубокими морщинами и сединой в бороде, кашель выдавал запущенный туберкулез. Они остановились у входа, прислонились к теплому столбу — не здоровались, не спрашивали разрешения, здесь все всех знали годами. Соседский коннект.
Коренастый протянул отцу сломанную подкову, бережно держа ее в тряпице.
— Грот, глянь. У мерина моего левая задняя лопнула напрочь, , чуть не расквасился по дороге в овраг. Можно что-то сделать? Металл устал.
Отец взял подкову, повертел в руках, осмотрел линию излома. Хмыкнул.
— Можно, — сказал он. — Перегруз животного. Завтра сделаю. Закалку изменим. Тэон тебе занесёт утром.
Я поднял голову от мехов, но ничего не сказал. Я ждал, что отец скажет ещё что-то. Распределение задач. Но он уже отвернулся к горну, поглощенный процессом.
Коренастый хмыкнул, посмотрел на меня без интереса, скользнул взглядом по моей ноге и тут же забыл обо мне. Нулевая эмпатия.
— Добро, — сказал он и убрал подкову обратно за пазуху. — Завтра, значит. До рассвета ждать?
Он привалился к столбу, заговорили о другом. О ценах на зерно, о скотине, о том, что сено подмокло снизу и начало преть. Я слушал, тянул меха и смотрел в огонь. Собирал разведданные.
— Опять вчера за лесом грохотало, — сказал тощий с натугой, выхаркивая слова вместе с кровью. — Зачастило, мать их ети. Третью седмицу подряд. Скоро от земли только горелая грязь останется. Радиация зашкаливает.
Коренастый сплюнул под ноги, густая желтая слюна, вытер рот рукавом и долго смотрел на черную полосу леса. Долго, будто ждал, что оттуда кто-то выйдет.
— Два года назад у нас ещё надежда была, — сказал он, уставившись в одну точку. — Думали, князь одумается, пришлет регулярное войско. Магов пригонит. А он всё ждет. Говорят, в столице своих забот хватает, казна пуста. А тут, значит, сами отбивайтесь. Локализация угрозы.
Тощий усмехнулся, но без злости — так усмехаются люди с терминальной стадией рака, которым уже всё равно.
— Войско. Слышал я, как оно воюет. Половина — мальчишки, сопляки зеленые, которых кормить нечем, кожа да кости. Половина — старики, которые согласились ради пайка, потому что дома всё равно сдохнут с голоду под забором. А остальные — те, кто успел сбежать, дезертиры. Скажи мне, какой прок от такого войска? Боевая ценность нулевая.
— Проку нет, — сказал коренастый. — Но и без него никак. Если Разрыв откроется — надо идти. Брать топоры и вилы. Никто не спрашивает, хочешь ты или нет. Дали дреколье — и вперёд. Мясо для мясорубки.
И в этих голосах не было ни зависти к столице, ни надежды на чудо. Только глухая, черная усталость скота, идущего на убой, и липкий страх.
— Да уж, — отозвался первый. — У нас уже мужики говорят — собираться пора в ополчение всем селом, баб тоже вооружать, а то как нагрянет волна, никто не успеет добежать до частокола.
— А князь что? — тощий усмехнулся криво, обнажая почерневшие зубы. — Он в башне сидит, вино пьет, его демоны не трогают. Ему хоть потоп, хоть засуха — лишь бы оброк платили вовремя.
— Платим, — сказал первый с горечью, сжимая кулаки. — Последнее зерно вывозим. А что толку? Скотина пухнет от плохого корма, дохнет, бабы в поле одни надрываются. Всё хуже живём.
— Слышал, в Садах Покоя опять набор объявили, — тощий опасливо понизил голос, оглянувшись на дорогу. — Молодых всех подчистую гребут. У кого Искра проявилась.
— Искра, — усмехнулся первый, но вышло невесело. — Редкое дело. Чудо господне. На всю округу — может, один на десять деревень за десять лет рождается. У нас в деревне отродясь таких не было.
— Дак то у нас, — ответил тощий. — А в других деревнях, вниз по реке, говорят, есть. Глаза у них будто огнём горят, когда злятся, белки светятся.
— И что с ними потом? Куда рекрутируют?
— А хрен его знает. Говорят, учат в Садах. Закрытая территория. А говорят, убивают сразу, чтоб неповадно было. Назад никто не возвращался — это точно.
Коренастый хмыкнул, помолчал, скребя щетинистый подбородок, потом добавил негромко, словно секрет:
— Слышал я тут, в городе проезжал, болтали... Будто есть маги, которые ногу могут вылечить. Любую. Даже самую старую, кривую, вывихнутую. Типа собирают кость заново, как конструктор.
Отец не обернулся от наковальни, но я слышал, как он усмехнулся. Скепсис профессионала.
— Мечтать не вредно, — сказал он без интереса, примеряя молот к зубилу. — Да если и есть такие чудотворцы — нам за такую услугу придется всё продать. Землю, дом, детей в рабство отдать. А продавать нам нечего. Мы и так нищие.