Анатомия предательства, или Четыре жизни Константинова

– Да, это точно. Кругом проблемы, – вздохнул тот.

Они выпили. В голове Константинова появился какой-то туман, мысли путались. Возникло сильное желание выговориться. И Константинов начал рассказывать, как они познакомились с Людой, а потом про Нину. Про институт, где он учился и про свою работу.

– Так что там у тебя не ладится с разъёмом? – напомнил ему Володя, – я ведь в юности был радиолюбителем, может, что посоветую.

Они уже перешли на «ты». Правда, когда, Константинов уже не помнил.

– Да ты понимаешь, ерунда полная. Всё сконструировали по техническому заданию, а один разъём монтажники подключить никак не могут. Руки у них, видишь ли, не залазят под блок.

– Ну-ка, Юра, давай поподробнее.

Константинов взял лист бумаги с тумбочки и начал рисовать схему изделия и их системы, пытаясь объяснить, плохо разбирающемуся в технике, Володе. Он всё пытался рассказать доходчивее, но ничего не получалось. Мысли все путались, неслись вскачь. Константинов всё рисовал и рисовал, уже не один лист бумаги валялся на полу комнаты. А Володя всё подливал ему водку. Она была в самом деле отличная, с приятным ароматом, но Константинов уже ничего не ощущал. Он всё рассказывал и рассказывал: об институте, об их лаборатории, о том, какой замечательный был руководитель Леонид Парфёнович и как тяжело работать с Анатолием Васильевичем. О том, какие великие учёные работают в институте. В конце концов речь Константинова стала совершенно несвязанной, он уронил голову на стол и провалился в небытие.

Сколько прошло времени он не знал. Голова раскалывалась. С трудом открыв глаза, Константинов увидел яркий свет за окном. Он был в своём номере, на своей кровати. «Как я сюда попал?» – Константинов пытался вспомнить, но ничего не получалось. Кое-как поднявшись, он подошел к окну. День был в разгаре. Люди не спеша шли по своим делам. Росшие у гостиницы берёзы в лучах солнца казались золотистыми. Он вновь попытался вспомнить, что было вчера вечером, и никак не мог. Помнил, как разгорячённый спиртным пытался что-то рассказать корреспонденту. Постепенно он начал вспоминать, как рисовал схемы на бумаге, как рассказывал про изделие. Его прошиб холодный пот и руки мелко задрожали. Он понимал, что наговорил очень много лишнего. «Нужно срочно подняться в номер к Владимиру Петровичу и забрать все исписанные листы, извиниться и попросить никому ничего не рассказывать», – это была его единственная мысль, когда он спешно умывался. Одевшись, Константинов поднялся на этаж, где был номер Владимира Петровича. На стук в дверь никто не отозвался. Тогда он застучал ещё настойчивее, но никто не открывал. Константинов спустился на первый этаж в регистратуру. Там ему сказали, что постоялец ночью вызвал такси и уехал.

– Куда?

– Ничего не сказал.

У Константинова перехватило дыхание и задрожали ноги.

– Там в номере должны были остаться бумаги с рисунками, Вы не видели? – со слабой надеждой в голосе тихо спросил у дежурной.

– Ничего не было. Я сама заходила принимать номер. Всё было чисто, вещи все на месте.

– Какие вещи? – не понял Константинов.

– Гостиничные, какие же ещё. Полотенца, постель.

– Спасибо, извините, – Константинов не спеша побрёл на свой этаж.

«Ну я и влип», – подумал он. Голова болела нешуточно, и он нашёл в своём портфеле пакетик с лекарствами. Брать с собой в командировку лекарства его приучила Людмила, когда они ещё жили вместе. Выпил таблетку от головы и прилёг на кровать. Мысли метались как шальные. Он представлял, что будет, когда об этом узнают в Первом отделе института. Это грозило увольнением с «волчьим билетом». Голова никак не проходила, и он решил сходить пообедать и выпить немного водки. О работе сегодня даже не думалось, хотя дело было срочное. В ресторане он немного успокоился – будь что будет. Но на работу не пойдёт, нужно отлежаться. Что-то финская водка ему не пошла.

На другой день он был свеж и полон сил. Совместно с начальником сборочного цеха они сумели найти место для злополучного разъёма. Переделки их системы были незначительны.

Вернувшись в Москву, Константинов подробно рассказал Анатолию Васильевичу всю историю с разъёмом. Об инциденте в гостинице он ничего говорить не стал. «Поживём – увидим», – успокоил себя Константинов, может, всё обойдётся и он зря нагоняет на себя страх. И Владимир Петрович приличный человек и его рисунки никуда не попадут. Он, кстати, обещал встретиться в Москве». Но, тем не менее некоторое время Константинов ходил сам не свой. Правда, через неделю он начал успокаиваться. Никто его никуда не вызывал, всё было, как всегда. Владимир Петрович, несмотря на обещание, с Константиновым так и не встретился. А через месяц он уже практически не вспоминал о своей командировке.

Однако месяца через три они снова встретились. Константинов с группой сотрудников лаборатории были на испытаниях изделия. Всё прошло хорошо. Они собрали необходимый материал для дальнейшей работы. Теперь им нужно было пообщаться со смежниками с завода и проговорить план дальнейших действий. Этим должен был заняться сам Анатолий Васильевич, а Константинова отправили в Москву, в институт, на совещание по результатам испытаний. Поезд отъезжал вечером. Несмотря на то, что он был проходящий, в купе, где должен ехать Константинов, не было ни одного пассажира. «Это очень хорошо, удастся нормально отдохнуть», – подумал он. Не нравились ему вагонные разговоры, совместные ужины за вагонным столиком, как правило, со спиртным. Константинов переоделся в тренировочный костюм и лёг на свою полку, намереваясь почитать. Но тут в дверь постучали, она открылась и в купе вошёл ещё один пассажир. Он огляделся, увидел лежащего Константинова и весело сказал: «Добрый вечер, Юрий Иванович. Вы уже расположились?» У Константинова спёрло дыхание, и он осипшим голосом ответил: «Владимир Петрович? Добрый вечер. Вы как здесь?»

– Пути Господни неисповедимы, – он повернулся и закрыл дверь на замок, – видимо, судьбе так угодно, чтобы мы с Вами снова встретились.

– Прошлый раз Вы так внезапно исчезли из гостиницы, – проговорил Константинов.

– Срочный вызов в редакцию, даже некогда было зайти к Вам попрощаться. С Вами всё было хорошо?

– Не очень, голова сильно болела и совсем ничего не мог вспомнить. Кстати, как я добрался до своего номера?

– Вот же черти, уверяли, что от финской никогда не болит голова. Но в остальном всё было отлично. Мы славно пообщались, а в номер спуститься я Вам помог.

– Владимир Петрович, я в тот вечер много лишнего, – начал было Константинов.

– Не переживайте, Юрий Иванович, – перебил его Владимир Петрович, – все Ваши откровения никуда не попадут. Так же, как и все чертежи, которые Вы сделали. Они лежат в папочке, в надёжном месте.

Во время этого разговора Владимир Петрович успел переодеться в домашние брюки и футболку. Он раскрыл портфель и извлёк оттуда несколько баночек консервов и бутылку коньяка. Разложил на столе, затем достал металлические рюмки и пластиковые вилки.

– Присаживайтесь, Юра. Вы же помните, что мы с Вами перешли на «ты»? Не знаю как ты, но я ещё не ужинал. Так что прошу, не стесняйся.

Константинов поднялся с полки и сел за столик напротив. Владимир Петрович сноровисто открывал баночки, от которых шёл такой аромат, что даже у перекусившего в буфете Константинова сразу разыгрался аппетит. Надписи на баночках были сделаны не по-русски, так же, как и этикетка на коньяке, который Владимир Петрович разлил в рюмочки.

– Владимир Петрович. Извините, Володя. Мне бы хотелось забрать у Вас папку с чертежами. Давайте встретимся в Москве, и Вы мне её отдадите, – не очень смело проговорил Константинов.

– Юра, давай сначала выпьем, – он стукнулся своей рюмкой о рюмку, стоящую на столе и не спеша выпил коньяк. Затем поддел вилкой кусочек чего-то из баночки и закусил.

Константинов тоже выпил и почувствовал, как тепло пошло по горлу в желудок и начало там расползаться. Закусил из той же баночки и не понял, что это было. То ли рыба, то ли мясо. Увидев его непонимающий взгляд, Владимир Петрович сказал: «Фуагра. Гусиная печёнка. Привезли из Франции. Кстати, коньяк тоже французский», – и налил ещё по одной.

– Не переживай, Юра. Мы с тобой обязательно встретимся в Москве, но папочку я тебе не верну, извини. Она нам ещё очень может пригодиться.

– Не понял, – побледнев, тихо сказал Константинов.

– Да не переживай ты так, давай ещё выпьем и потом поговорим. Нам есть о чём поговорить.

Они, не чокаясь, выпили ещё по рюмочке. Константинов закусил из другой баночки и опять не понял, что это. «Мидии, – сразу подсказал Володя, – а в той баночке простой свиной паштет, очень вкусный». Он сразу налил ещё коньяка и ничего не говоря выпил. Константинов тоже. Закусили. Володя откинулся на спинку полки и посмотрел Константинову в глаза. Тот внутренним чутьём понял, что сейчас начнётся неприятный для него разговор. Тоже откинулся на спинку и сложил руки на груди, как бы говоря, что он готов.

– Юра, я не буду ходить вокруг да около. Надеюсь, ты понимаешь, что наша сегодняшняя встреча не случайна. Так же, как и прошлая – в ресторане. Я представляю одну крупную компанию, которая занимается аналогичными разработками в той же области, что и ваш институт. Правда, расположена она за рубежом. И нам очень интересно знать, на каком этапе разработки вы находитесь сейчас, знать о ваших планах, о новых идеях, о характеристиках изделия.

– Да как Вы смеете мне это говорить! Если я случайно, под действием спиртного, сболтнул Вам лишнего, это не значит, что я готов заниматься шпионажем, подрывая оборону своей Родины! – он попытался вскочить, но полка, находящаяся сверху, не позволила этого сделать.

– Браво, Юра! Сколько пафоса в вашем спиче. Вы настоящий коммунист. Только давайте рассуждать по-другому. Вы говорите об обороне Вашей Родины, а при этом разрабатываете оружие, предназначенное исключительно для нападения и уничтожения людей. Или я не прав?

– Конечно нет. Вернее, правы, что это наступательное вооружение, но предназначено оно для сдерживания вероятного противника, – не очень уверенно начал говорить Константинов.

– Какие вы всё-таки странные люди. Кругом, в каждом видите противника. Скажите, ну какой я Вам противник? Мы, можно сказать, с тобой друзья. Да и занимаемся одними и теми же вопросами. Только на самом деле это мы должны бояться вас. Чего греха таить, по многим видам вооружения вы опережаете нас. И мы вынуждены постоянно догонять, чтобы не стать слабее.

– Да о чём Вы говорите, Владимир Петрович? Ты не забыл, кто сделал атомную бомбу? Это вы вынудили нас ввязаться в гонку вооружения! – выкрикнул Константинов и ударил ладонью по столу.

– Юра, успокойся, а то ты сейчас на меня с кулаками бросишься. Да, была бомба. Но вы быстренько ликвидировали отставание и сделали не только атомную, но и водородную бомбу. Разогнавшись в этой, как ты сказал, гонке вооружения, вы не можете остановиться, и нам становится страшно.

– Советский Союз миролюбивое государство, и всё, что мы создаём, нацелено исключительно на поддержание мира, – уже спокойнее ответил Константинов.

– Отлично, Юра. Давай за это выпьем. За мир во всём мире, как пишут на ваших плакатах, – и он наполнил рюмки коньяком.

Константинов выпил первым, не чокаясь с Владимиром Петровичем. Тот налил ещё и Константинов снова выпил. Владимир Петрович поднялся и пересел на полку рядом с Константиновым.

– Юра, представь себе, что мы дикари и живём по соседству. И тебе кажется, что трава на моём лугу зеленее и вода в моей речке чище. То же самое думаю и я, о твоих лугах и речке. Тебе очень хочется захватить мои луга и мою речку, но ты боишься. Потому что у меня, так же как и у тебя, есть дубина. И ты знаешь, что получишь её по башке, если сунешься ко мне. Но потом ты нашёл дубину подлиннее и перестал меня бояться. Я, узнав об этом, тоже ищу себе такую же длинную дубину, чтобы ты не полез ко мне. А потом ты находишь автомат и перестаёшь совсем меня бояться, и хочешь уничтожить моё племя, чтобы захватить мои луга и мою речку. Что остаётся делать мне? Тоже искать автомат, может, это отрезвит тебя. Но что будет дальше? В один прекрасный момент ты не выдержишь и начнёшь стрелять по мне, а я по тебе. И перебьём все друг друга до единого, – Владимир Петрович замолчал и сидел, положив руки на коленях.

– Владимир Петрович, ты утрируешь, – попытался возразить Константинов.

– Да, я утрирую, я гиперболизирую, но это рано или поздно произойдёт. И от нас с тобой зависит, будет человечество развиваться дальше или сгорит в адском пламени, – повышая голос ответил Владимир Петрович.

– Советский Союз не собирается ни с кем воевать и его бояться не нужно, – начал говорить Константинов, но Владимир Петрович перебил.

– Да брось, Юра. Я это уже слышал. А ты не забыл Афганистан? А Карибский кризис, когда мы стояли на грани третьей мировой?

Владимир Петрович разлил остатки коньяка в рюмки и молча выпил свою. Выпил свою и Константинов.

– Юра, пойми, мы с тобой не можем остановить разработку вооружения, но мы в силах не допустить отставания моей страны. Это вопрос жизни и смерти. Если Союз закончит разработку вашего изделия раньше нас, у руководства страны появится в руках автомат, как у тех дикарей. И они могут нажать на курок, уничтожая всё вокруг, в том числе и себя.

– И что же ты предлагаешь? – тихо спросил Константинов.

– Не дать нам отстать. Для этого нужен ты. Нужны характеристики изделия, нужны последние разработки.

– Но я занимаюсь только лишь одной системой, а их в изделии десятки.

– Юра, я надеюсь, что в вашем институте честных и порядочных людей достаточно, которым не безразлична судьба человечества.

– Володя, то, что ты предлагаешь, совершенно противозаконно. Меня просто арестуют и посадят.

– За свою безопасность можешь не беспокоиться, ты будешь работать с профессионалами своего дела, они помогут тебе организовать сбор необходимой информации так, что тебя никто не заподозрит.

– Володя, а ты не боишься, что в Москве я пойду на площадь Дзержинского и всё расскажу.

– Нет, Юра, знаешь ли, не боюсь. Во-первых, всё, о чём я говорил, это правда. И ты понимаешь это, хотя принять пока не можешь. Во-вторых, не забывай про папочку с чертежами. Кстати, я ещё записал весь наш разговор на магнитофон, плёнка вместе с папочкой находится в надёжном месте. В-третьих, ты даже не знаешь, кто я. Я представился Владимиром Петровичем, но это ничего не значит. Продолжаем загибать пальцы – деньги, которые ты будешь получать. Надеюсь, ты понимаешь, что твой труд будет оплачиваться, и очень хорошо. Настолько хорошо, что ты даже представить себе не можешь. Затем – ты хороший учёный, это подтверждают наши аналитики. Если окажешь нам помощь по изделию, мы окажем помощь тебе в переезде в любую европейскую страну, а ежели пожелаешь, то и в Америку. Ты будешь заниматься научной работой, но на значительно лучших условиях, чем в Союзе, – Владимир Петрович замолчал и смотрел на Константинова, который слушал, повернув своё лицо к нему.

– Очень красивую картину ты мне нарисовал, а я даже языка никакого не знаю, – угрюмо ответил Константинов.

– Юра, язык вообще не проблема. Выучишь за несколько месяцев. Короче, считай это официальным приглашением к сотрудничеству. Ответа сейчас не жду. Всё это очень сложно для тебя, я понимаю. Подумай. Сегодня пятнадцатое января. Пятнадцатого февраля я тебя буду ждать в ресторане «Арбат» в семь вечера. Если не согласен, можешь не приходить. Никаких действий против тебя я предпринимать не буду. Моё слово. Но помни о папочке, – Владимир Петрович потянулся было к бутылке с коньяком, но увидев, что она пуста, проговорил, – ладно, теперь спать. Утром вставать рано. Спокойной ночи, – и лёг на своё место.

– Спокойной ночи, – ответил Константинов, улёгся поудобнее, понимая, что заснуть, несмотря на выпитое, вряд ли удастся.

Ночь прошла без сна, задремал только под утро. Проснулся от стука проводника в дверь, который громко сообщил, что через час прибываем в Москву. Владимира Петровича в купе не было. Константинов заглянул под полку, на которой спал Владимир Петрович – вещей тоже не было.

Вернувшись в Москву, Константинов завертелся в водовороте дел, которых было много, и они все были срочные. Времени подумать о прошедшем разговоре с Владимиром Петровичем не было. Чтобы не забыть о предстоящей встрече, он записал в календаре на пятнадцатое февраля «Арбат, 19:00». При этом обвёл красным всю неделю перед пятнадцатым числом. Чтобы не забыть подумать о предложении.

До встречи в ресторане «Арбат» оставалось менее недели, а Константинов так ничего и не решил. Вариант пойти в КГБ и всё рассказать он отмёл без долгих раздумий. Он представил себе, как смешно будет выглядеть его признание в разглашении государственных секретов, которое произошло более четырёх месяцев назад. О чём он может рассказать? Как Владимир Петрович споил его водкой и он всё выболтал? Тем более что он не знает ни его фамилии, ни журнала, где он якобы работает. А скорее всего он даже не журналист и никакой не Владимир Петрович. Но у него есть папка с чертежами, которые собственноручно сделал Константинов. Владимира Петровича, естественно, не найдут, а он загремит в тюрьму.

Есть ещё один вариант – не ходить на встречу, забыть всё как нелепый сон и продолжать работать, как и работал до этого. Надеяться, что папочка с его дурацкими рисунками никуда не попадёт и Владимир Петрович, или как там его, сдержит своё слово. Но если эта папочка попадёт в органы случайно, например, КГБ арестует Владимира Петровича и найдёт у него все документы? Выяснить, кто их начертил, не составит никакого труда, и Константинова обязательно посадят. Не просто уволят, а именно посадят. Жить и постоянно бояться?

А может, бросить всё к чертям собачьим, уволиться и уехать куда подальше? Тоже вариант. Но стоит ли ломать себе жизнь, карьеру из-за какой-то нелепости? У него хорошая квартира в Москве, работа в институте, хорошая зарплата. Он занимается научной работой, даже пишет статейки в журнал «Военный вестник». И всё это бросить? Уехать куда-нибудь на периферию и работать школьным учителем? Нет, нет и нет. Но нужно что-то решать. Завтра идти или не идти в ресторан?

Ночь близилась к концу, за окном светало. Константинов встал, собрался и пошёл на работу пешком, хотя это было совершенно не близко. «Прогуляюсь пару остановок, подышу воздухом. Может, что путное в голову придёт», – подумал Константинов. Он прошёл не пару остановок, а значительно больше, пока не оказался у станции метро.

Войдя в лабораторию, он увидел, как Анатолий Васильевич что-то весело рассказывает молоденькой лаборантке. Константинову просто кивнул на его приветствие. Раньше, когда начальником лаборатории был Леонид Парфёнович, всё было не так. Тот выходил из своего кабинета, когда рабочий день уже начался, громко здоровался со всеми и приглашал Константинова к себе: «Голубчик Юрий Иванович, зайдите на пару минут. Нужно набросать план на сегодня, и поговорим о том, как нам быть с ошибкой 097». Константинов был приближен к начальнику лаборатории, и когда входил в его кабинет, секретарша Ниночка, или как её звал Леонид Парфёнович, Нина Кондратьевна, приносила две чашки чёрного кофе. Выйдя из кабинета, Константинов заходил на кухню, где собирался весь состав лаборатории, и рассказывал о планах на сегодня, о том, где нужно искать проблему с ошибкой 097. Он был правой рукой начальника. После прихода в лабораторию Анатолия Васильевича всё изменилось. Как-то незаметно он занял лидирующую роль и стал неофициальным заместителем Леонида Парфёновича. Константинову уже тогда следовало поставить на место молодого и в чём-то нагловатого Анатолия. Но он упустил момент и незаметно для себя отошёл на вторую роль, занятый новой проблемой, которые им подкидывал как из рога изобилия Главный. И когда Леонид Парфёнович вышел на пенсию, начальником лаборатории назначили Анатолия Васильевича. Это был сильнейший удар по самолюбию Константинова. Постепенно он стал самым рядовым сотрудником лаборатории, несмотря на то что был старшим научным сотрудником. В кабинет к начальнику лаборатории его перестали приглашать. «Ну и ладно, главное – работа, а остальное всё мелочи», – успокаивал себя Константинов.

Пятнадцатого февраля работа у него не ладилась. Он не мог ни на чём сосредоточиться. Мысли крутились вокруг вечерней встречи. Идти или не идти?

– Юра, что-то ты застрял на синхронизации, – прервал его размышления Анатолий, – время не идёт. Через пару дней жду тебя с готовым решением.

– Знаешь, Анатолий, идеи вот так просто не приходят. Они должны родиться, – вспылил Константинов.

– Что-то последнее время идеи у тебя не рождаются, одни аборты, – грубо пошутил Анатолий и громко засмеялся, привлекая внимание сотрудников.

Как его достала эта манера разговора, тыкание ему, который значительно старше, похлопывание по плечам молоденьких сотрудниц. При Леониде Парфёновиче этого не было. В душе вновь появилось раздражение. Почему, по какому праву Анатолий так разговаривает с ним? Он что, мальчишка, которого можно вот так просто унизить перед сотрудниками? Сколько это ещё можно терпеть? Но что он мог поделать? Вступить в словесную перебранку? Дать ему по морде? На это Константинов был неспособен.

После окончания рабочего дня Константинов незаметно для себя оказался на Арбате. Но ведь он ещё ничего не решил. Тем не менее, посмотрев на часы и увидев, что уже без пяти семь, Константинов вошёл в ресторан.

– Извините, у нас по записи, – сказал подошедший метрдотель. – Вас ожидают?

– Наверное, должны, – неуверенно проговорил Константинов.

– Извините, Вы не Юрий Иванович?

– Да, это я.

– Да, всё верно, Вас ожидают, – ответил метрдотель. – Я Вас провожу, пожалуйте.

Его подвели к угловому столику за колонной, где сидел Владимир Петрович с молодой женщиной. Он встал и пожал руку Константинову.

– Рад, очень рад Вас видеть, Юрий Иванович. Я почему-то был уверен, что Вы придёте. Знакомьтесь, это Мариночка, моя помощница. А это Юра, мой старый друг.

– Очень приятно, – ответил Константинов и легонько пожал руку девушке.

– Юра, присаживайся. Сейчас всё принесут, я на свой страх и риск тебе тоже заказал. Надеюсь, тебе понравится.

Подошли официанты и быстро начали ставить закуски на стол. Тарелок и блюдечек было так много, что Константинов просто растерялся. «Боже, что я делаю? Зачем я пришёл? Я ведь ещё ничего не решил?» – мысли в голове путались, а обилие закусок на столе не давало возможности собрать их в кучу.

– А пить сегодня мы с тобой будем виски. Я уверен, что ты никогда ничего подобного не пробовал. Шотландский виски, односолодовый, – Владимир Петрович взял в руку пузатый графинчик и налил по половине широких стаканов, сделанных из толстого стекла, – и вот, пожалуйста, лёд. Виски всегда пьют со льдом. Я тебе положу несколько кусочков? А Мариночка пьёт шампанское.

– Да, пожалуй, – как-то робко ответил Константинов. Он вспомнил кадры из какого-то фильма, где иностранцы пьют виски, добавляя в стаканы колотый лёд.

– Первый тост предлагаю за встречу старых друзей, – произнёс Владимир Петрович, – виски можно пить не до дна, это не водка, – улыбнулся он.

Отпив из стакана, Владимир Петрович начал рассказывать о своей поездке на Камчатку. Константинов слушал плохо, мысли были заняты совсем другим. Ведь его пригласили в ресторан, чтобы обговорить возможное сотрудничество. Тогда зачем тот взял с собой Марину? Хотя Владимир Петрович сказал, что Марина его помощница. Несмотря на то, что Константинов уже практически выпил целый стакан, расслабиться так и не смог. Его напряжение было заметно и для сидящих рядом с ним.

– Юра, ты что такой напряжённый, у тебя проблемы на работе? – спросил его Владимир Петрович.

– Нет, нет. Всё хорошо, только, наверное, устал за неделю.

– Ну так отдыхай. Или тебе здесь не нравится? По-моему, очень хороший ресторан. И виски замечательный, и еда отличная. Расслабься и получай от жизни удовольствие.

– Володя, всё отлично. Мне очень нравится, просто я не привык к подобным заведениям, стесняюсь, наверное, – смущенно улыбаясь ответил Константинов.

– Юра, ко всему люди привыкают. Привыкнешь и ты к ужинам в хороших ресторанах в компании прекрасных дам, – засмеялся Владимир Петрович, – ты знаешь, Мариночка недавно вернулась из Парижа, она нам сейчас расскажет. Правда, Мариночка?

– Серьёзно? Вы были в Париже? – невольно вырвалось у Константинова.

– Да, Юра, и пила кофе под Эйфелевой башней, – улыбнулся Владимир Петрович.

Марина начала рассказывать о своей поездке, Владимир Петрович подливал виски. Марина была замечательным рассказчиком и Константинов слушал, разглядывая её. Чёрное вечернее платье, плотно облегающее упругую грудь. Он рассматривал её шею и подбородок. Она была в меру смугла. Изумрудного цвета глаза часто задерживались на лице Константинова. Серёжки в ушках поблескивали сквозь причёску. Кого-то она ему напоминала? «Эдиту Пьеху, – вспомнил Константинов, – такая же причёска, такие же манящие глаза. Загадочная полуулыбка». Он любовался Мариной и, чувствовал, что ей это нравилось.