Дураков нет

– Этой зимой я никуда не поеду, – сообщила она Салли и с удивлением поняла, что пришла к этому решению только что, когда смотрела в окно на деревья.

– Наверное, это значит, что вы уже везде побывали, – ответил Салли.

– Снег лег рано, и я поняла, что в этом году моя очередь. Бог меня покарает. Одна из этих веток рухнет на нас.

– Чем не причина уехать в Конго, – предложил Салли.

– Конго больше не существует.

– Да?

– Да. И к тому же, – напомнила ему мисс Берил, – Бог отыщет Иону даже в чреве кита.

Салли кивнул:

– Бог и копы. Поэтому я и не уезжаю далеко от дома. Чтобы они знали, где меня искать. Может, тогда они обойдутся со мной любезнее.

Мисс Берил нахмурилась:

– Дональд, у тебя опять неприятности с полицией?

Ее квартирант и правда время от времени оказывался за решеткой, обычно за распитие спиртных напитков в общественном месте, а в молодости частенько дрался.

Салли ухмыльнулся:

– Насколько мне известно, нет, миссис Пиплз. Я теперь стараюсь вести себя хорошо. Я ведь уже немолод.

– Ты беспутничал дольше многих, – заметила она.

– Сам знаю. – Салли затянулся и впервые заметил, что пепел опасно вырос. – Ну хотя бы на День благодарения вы куда-то пойдете?

Мисс Берил отобрала у него сигарету, положила в пепельницу, а пепельницу поставила на приставной столик. Не стоило ожидать, что Салли заметит стоящую рядом пепельницу и смекнет, зачем она нужна.

– Мы с миссис Грубер поедем в мотель “Нортвудс”. Там будет шведский стол. За десять долларов можно брать сколько хочешь индейки с гарниром.

Салли выпустил дым через нос.

– Похоже, “Нортвудс” неплохо на этом заработает. Вы с Элис не съедите индейки на десять долларов, даже если вам дадут целые выходные.

Мисс Берил пришлось согласиться, что это правда.

– Миссис Грубер там нравится. Кругом одни старухи вроде нас и музыка не орет. И много салатов, а миссис Грубер любит перепробовать всё. Даже улиток.

– Вообще-то улитки вкусные, – к удивлению мисс Берил, ответил Салли.

– Когда это ты ел улиток?

Салли задумчиво почесал небритый подбородок, припоминая.

– Если вы забыли, я освобождал Францию. Я был бы рад, если бы улитки оказались худшим, что я ел между Нормандией и Берлином.

– Значит, правду говорят, – заметила мисс Берил. – Война – это ад. И если ты ел что-то хуже улиток, не рассказывай мне об этом.

– Окей, – согласился Салли.

– Я-то ограничиваюсь парой долек моркови, чтобы оставить место для обеда. Иначе объемся, а когда я переедаю, меня пучит.

Салли затушил сигарету.

– Вы уж полегче там. – Он с трудом поднялся на ноги. – Помните, над вами живет человек. Уже слишком холодно, чтобы проветривать.

Мисс Берил вышла следом за ним в коридор, развязанные шнурки щелкали по паркету.

– Я почищу дорожку после того, как выпью кофе, – пообещал Салли, покосившись на лопату, которую мисс Берил прислонила к стене. – Или вы куда-то собрались?

Мисс Берил призналась, что нет.

Пока Салли не повредил колено, среди прочих вдов Верхней Главной он считался завидным квартирантом. Многие готовы были снизить арендную плату для холостых мужчин, чтобы те взамен чистили дорожку, стригли газон и сгребали опавшие листья. Но найти правильного холостяка не так-то просто. Молодые забывчивы, устраивают вечеринки и водят домой девиц. Пожилые подвержены болезням и проблемам с поясницей. Здоровые холостяки от сорока пяти до шестидесяти так редко встречаются в Бате, что мисс Берил десять с лишним лет завидовали из-за Салли, и она подозревала, что теперь, когда он охромел, кое-кто из соседок тайно радуется. Вскоре от него не будет никакого толку, и мисс Берил поплатится за счастливые годы, ей придется терпеть жильца, который уже не помощник. Мисс Берил – а она видела Салли каждый день – и правда казалось, что после того несчастного случая он сильно сдал, она опасалась даже, что однажды утром он не заглянет к ней узнать, не умерла ли она, по той причине, что умрет сам. Мисс Берил уже пережила многих, кого не планировала пережить, а Салли, хоть крепок и упрям, в последнее время смахивает на привидение.

– Только не забудь обо мне, – попросила она, вспомнив, что позже собиралась в магазин.

– Разве я когда-нибудь забывал?

– Да, – ответила она, хотя такое случалось редко.

– Что ж, сегодня не забуду, – заверил Салли. – Кстати, почему вы не обедаете с Банком?

Мисс Берил улыбнулась, как улыбалась всегда, когда Салли так называл Клайва-младшего, и подумала – не в первый раз, – что глубоко ошибаются те, кто считает, будто глупые люди все понимают буквально. Даже наименее способные из ее восьмиклассников все же бывали способны на красочную метафору. Не понимали они как раз буквального смысла, так было и с Салли. Его класс был одним из первых, у кого она вела уроки в Норт-Бате, его тесты на коэффициент умственного развития обнаруживали массу познаний, от чего сам мальчик решительно открещивался. Салли всю жизнь был типичным разгильдяем, однако – и люди до сих пор это отмечали – если он и дурак, то ничейный дурак, сам по себе. Салли наверняка оценил бы это определение, не особо заботясь о его буквальности; ему уже шестьдесят, со своей женою развелся, вяло крутит шашни с чужой, с сыном не общается, сам себя не знает, калека, фактически нетрудоспособный – все это Салли упрямо считал независимостью.

– Банк меня приглашал, но я предпочитаю платить за себя сама, – ответила мисс Берил – маленькая ложь.

Клайв-младший позвонил на прошлой неделе, сообщил, что уезжает на праздники, о своей запланированной отлучке рассказал уклончиво, возможно рассчитывая разжечь любопытство мисс Берил, – тактика, обреченная на провал, о чем ему следовало бы знать. Мисс Берил была не чужда любопытства, но она не любила, когда ею пытались так откровенно манипулировать. Уже то, что Клайв-младший надеялся вызвать ее интерес, подсказало ей противоположный отклик.

– Скучно обедать с финансовым учреждением, – заключила она.

Салли ухмыльнулся:

– Мы носим цепи, которые сами же и сковали[4], старушка.

Мисс Берил моргнула.

– Кто бы мог подумать? Литературная аллюзия из уст Дональда Салливана. Впрочем, вряд ли ты можешь сказать, чьи это слова.

– Ваши, – напомнил ей Салли. – Вы твердили нам это весь восьмой класс.

Первое, что Салли увидел, выйдя на широкое крыльцо, – как по заснеженной улице бредет Руб Сквирз. Невысокий, чуть выше пяти футов, Руб был крепко сбит, он топал, уставившись под ноги, чтобы, как подозревал Салли, изобразить случайность встречи. Салли знал Руба слишком давно, чтобы верить в такие вот случайности. По тому, как парень держит голову – так, будто несет на массивных плечах медицинский мяч, который того и гляди упадет, – Салли догадался, что Руб направляется к нему и будет просить взаймы. Салли с первого взгляда понял, сколько нужно Рубу (двадцать долларов), на сколько он согласится (десять) и сколько им потребуется времени, чтобы прийти к этому компромиссу (тридцать минут).

– Здорово, балбес, – крикнул Салли. – У тебя что, нет нормальных ботинок?

Руб с деланым удивлением поднял глаза.

– Были где-то. – Он посмотрел на свои промокшие черные полуботинки. – Откуда мне было знать, что за день до Дня благодарения выпадет снег?

– Оттуда. Надо было готовиться, – ответил Салли, хотя сам-то сознательно никогда ни к чему не готовился. Он водрузил ногу в рабочем башмаке на ограду крыльца, завязал шнурки. – Вообще-то ты вовремя, – добавил он. – Помоги.

Руб поднялся на крыльцо, опустился коленями в снег и завязал шнурки на левом ботинке Салли.

– Не затягивай сильно, пусть кровь циркулирует, – попросил Салли. – У меня и так уже колено распухло вдвое.

Руб развязал шнурки, начал заново.

– Ты оделся как на работу, а не на занятия, – заметил он. – Возвращаешься к работе?

– Планирую, – ответил Салли.

– А меня возьмешь?

– Если возьму, ты перестанешь стрелять у меня деньги?

– Конечно, – ответил Руб, хотя явно расстроился из-за того, что вопрос о заимствованиях подняли в отрицательном смысле. Штаны у него на коленях намокли и потемнели. – Я скучаю по нашей совместной работе, – продолжал Руб. – Вот бы снова как раньше.

– Я попробую что-нибудь подыскать, – заверил Салли.

Руб нахмурился.

– Старая леди Пиплз снова за нами шпионит, – указал он, заметив, что в гостиной дрогнули занавески.

Руба трудно было вывести из себя, но на мисс Берил он затаил злобу за то, что в его восьмом классе – десять с лишним лет назад, за год до того, как вышла на пенсию, – она пыталась его образовать. Стоило Рубу ее увидеть, глаза его превращались в щелочки, взгляд становился жестким, голос делался испуганным, раздраженным, точно мисс Берил по-прежнему обладала неограниченной властью над ним. Она же по-прежнему обращала на него внимание, а Руб не любил, когда на него обращают внимание. Сам Руб редко обращал внимание на кого-либо и считал невнимание нормальным человеческим поведением. В восьмом классе мисс Берил на уроках английского вечно стучала линейкой по краю стола, сразу после обеда, когда Руб налаживался подремать, и рявкала: “Внимание на меня!” Порой смотрела прямо на Руба и добавляла: “Может, хоть что-то узнаешь”. Руб и теперь считал внимательность чем-то мерзким, утомительным и нездоровым. А поскольку он не знал человека в Бате бдительнее мисс Берил, то и не было никого, кого бы Руб так недолюбливал.

Салли не удержался от улыбки:

– Пойдем выпьем кофе, пока она не вышла и не сказала мне, чтобы я не водился с плохими мальчиками.

Они перешли через дорогу – снег уже превращался в слякоть – и направились к закусочной “Ланч у Хэтти”, Салли вдруг с удивлением почувствовал, что его охватило чувство благополучия, которому он не сумел найти рационального объяснения. Впрочем, чувство было слишком сильным, чтобы его не заметить, и Салли решил радоваться ему, наслаждаться им, не тревожась из-за того, что всю его жизнь такие вот неожиданные ощущения благополучия зачастую предвещали надвигавшуюся катастрофу. Фактически они служили опережающими знаками, что совсем близко то, что Салли окрестил “глупой полосой”, когда все, что он делал, оказывалось неправильным, когда каждый неправильный шаг осложнялся следующим, когда даже разумные действия оборачивались идиотизмом, когда и безрассудство, и тщательно продуманные поступки гарантированно приводили к одному и тому же концу – катастрофе.

Обычно Салли переживал одну глупую полосу в год и считал, что в этом году она уже пройдена. А может, и нет. Может, в этом году ему уготованы две глупые полосы. Может, решение вернуться к работе, хотя колено еще болело, положит начало самой глупой из всех глупых полос. Он уже догадывался, что ждет его сегодня: каждый сообщит ему, что он дурак, надо было оставаться в колледже, получать выплаты по частичной нетрудоспособности, лечить колено, а поскольку оно вряд ли заживет, дождаться, пока Уэрф, его адвокат, выбьет ему полную нетрудоспособность. Какой смысл возвращаться к работе с раздолбанным артритным коленом?

Какой-то смысл в этом все-таки есть, решил Салли, иначе он сейчас не радовался бы так. Конечно, потом, в конце рабочего дня, он, возможно, рассудит иначе, но в эту минуту, ковыляя по Верхней Главной в направлении закусочной Хэтти и чашки кофе, слушая вполуха ворчание Руба в адрес мисс Берил, Салли считал, что куда разумнее вернуться к работе, чем ездить в колледж к северу от Шуйлер-Спрингс, где последние несколько месяцев он учился вместе с подростками и чувствовал себя глупо. Из всех предметов ему нравилась только философия, пришлось записаться на этот курс, потому что на нужный ему не осталось мест, однако, как ни смешно, на занятиях по философии Салли чувствовал себя глупее всего. Вел их молодой преподаватель с маленьким туловищем и массивной головой – вылитый Руб, если бы не копна непослушных темных волос. Молодой преподаватель, похоже, задался целью отрицать все вещи на свете, одну за другой. Сперва он отрицал стулья и деревья, падающие в лесу, потом перешел к понятиям вроде следствия и причины, а там и к свободе воли. Салли кайфовал, наблюдая, как исчезает все, кроме плохих оценок, которые он получал вместе с другими учащимися. И если с работой все-таки выгорит, занятия по философии – единственное, по чему он будет скучать. По правде говоря, он уже жалел, что бросил колледж, ведь до конца семестра оставалось доучиться всего-то три недели – и подвергнуть отрицанию понятие-другое, вроде любви и Бога. Салли не знал, как именно молодой преподаватель докажет, что их тоже не существует, подобно всему остальному, но не сомневался, что как-нибудь справится.

Скудные сбережения Салли исчезали еще стремительнее деревьев на занятиях по философии, вдобавок ему было любопытно выяснить, способен ли он еще работать. Трудности, с которыми он надевал ботинки, не сулили ничего хорошего. Но последнее время колено болело сильнее, когда он сидел на занятиях, чем во время ходьбы. Парты в классе крепились к полу и стояли чересчур близко друг к другу, и он никак не мог устроиться удобно. Выпрямишь ногу, протянув в ряд между парт, – кто-нибудь обязательно об нее споткнется. Подожмешь от греха подальше – разболится безбожно под гул учительского голоса.

К черту. Он лучше вернется к работе и получит от жизни хоть скромную прибыль. Если быть осторожным, все будет в порядке, пусть даже какое-то время. Ему достаточно и того. Достаточно идти не спеша по Главной улице своей жизни к теплу закусочной Хэтти, где будут те, кого он знает и с кем знает, как говорить.

– Я не выдержал бы, если бы старая ведьма Пиплз постоянно за мной шпионила, – брюзжал Руб. – Даже бабу не привести.

Салли удивленно покачал головой, как случалось нередко, когда он слушал Руба, – тому не дали бы и в борделе, даже если бы он вместо презерватива надел тысячедолларовую банкноту. Руб однажды пожаловался, что и Бутси, его жена, наотрез отказала ему в супружеских привилегиях.

– Мне теперь не так уж и часто удается с кем-нибудь переспать, – ответил Салли. – И Берил Пиплз здесь, увы, ни при чем.

Руб, видимо, согласился с этим и немного успокоился.

– Все равно у тебя есть Рут, – ляпнул он, не подумав.

Салли не сразу нашелся с ответом. Рут – одна из тех, с кем ему сегодня предстоит объясняться. Быть может, если повезет, все, кто намерен сообщить ему, какой он дурак, встретятся ему сегодня и впредь его не побеспокоят.

– Вообще-то Рут замужем за другим. И она есть у него, а не у меня.

Руб задумался над ответом Салли, быть может, даже поверил, а если так, то во всем Бате в это верили только он и муж Рут, хотя и наверняка это знали немногие.

– Просто все говорят… – решил пояснить Руб.

– Плевать я хотел на то, что все говорят, – перебил Салли. – Я знаю, что я тебе говорю.

– Даже Бутси утверждает… – начал было Руб, но осекся, почувствовав, что сейчас получит леща. – Я всего лишь имел в виду, что тебе и бабу не привести, потому что старая леди Пиплз шпионит за тобой, – стоял на своем Руб.

– Ясно. Я так и думал, что ты именно это имел в виду, – сказал Салли и добавил: – Правда, Рут огорчится, когда узнает, что ты назвал ее “бабой”.

Руб явно испугался, что Рут об этом каким-то образом узнает, он боялся женщин вообще и Рут в частности. Его жена, Бутси, была сущим кошмаром, а Рут и того хуже; Руб восхищался Салли, ведь тому хватало смелости связаться с такой женщиной, как Рут: язык у нее острый, и она никому не дает спуску.

– Я не называл ее так, – пошел он на попятный.

– А мне показалось, назвал, – ответил Салли.

Руб нахмурился, перебирая в уме разговор, и наконец сдался.

– Я не нарочно, – промямлил он, надеясь, что этого достаточно. С Салли порой так и было, а вот старая леди Пиплз подобным объяснением не удовлетворилась ни разу, никогда.

Закусочной “Ланч у Хэтти”, одним из старейших заведений Норт-Бата, ныне управляла дочь Хэтти, Кассандра, полагавшая, что дела надо вести в строгом соответствии с законом убывающей доходности[5]. Она планировала продать закусочную и перебраться на запад, как только мать умрет, ведь рано или поздно это случится, хотя старушка – ей было почти девяносто – явно намеревалась жить вечно. Пять лет назад Хэтти перенесла инсульт, и Касс решила, что это начало конца, но мать чудом выкарабкалась. “Чудом” – определение доктора, Касс бы в голову не пришло назвать так выздоровление матери, пусть и неожиданное. Доктора дивились, что женщина в возрасте Хэтти так бодро идет на поправку, восхищались тем, как она цепляется за жизнь и упорно не желает сдаваться. Называли это “торжеством человеческого духа”.

Касс называла это упертостью. Она любила старушку, но не восторгалась ее долголетием так же бурно, как врачи. “Просто мама привыкла всегда добиваться своего”, – поясняла Касс. Но, не считая друга Салли – ему можно было рассказать что угодно, все равно он забудет, едва выйдет за дверь, – Касс ни с кем не делилась досадой, поскольку сознавала, что не встретит ни понимания, ни снисхождения. Закусочная Хэтти работала в Бате уже много лет, к тому же стариков вечно идеализируют, так как видят в них собственных умерших родителей, бабушек и дедушек, большинство которых оставило детям обыденное наследство, состоящее из чувства вины и избирательной памяти. Многие матери и отцы оказали своим детям величайшую милость – умерли до того, как начали ходить под себя, до того, как дети привыкли ассоциировать их с пропитанным мочой исподним и прочими суровыми спутниками немощи и преклонного возраста. Касс хватало ума не ожидать, что ее поймут, вдобавок она видела, как велико желание считать стариков невинными душами, несмотря на то что все свидетельствует об обратном. Порой, вот как сегодня, ее так и подмывало рассказать всем посетителям закусочной кое-что о себе и о матери. В основном о себе. Ей хотелось рассказать хоть кому-нибудь, что, меняя старой Хэтти чулки, она всякий раз чувствует, что ее собственная жизнь ускользает, и что когда старуха выдвигает ей одно вздорное требование за другим, у нее так и чешутся руки отрезвить мать пощечиной. Касс могла бы признаться кое в чем еще: она боится, что к тому времени, как матери не станет, ей самой потребуется помощь, поскольку она не разделяет яростного желания Хэтти продолжать дышать любой ценой. Касс лишь мрачно радовалась, что бездетна, а значит, когда придет ее время, никому не станет обузой. А тот, кому выпадет с нею возиться, будет получать деньги за свой труд.

Сегодня утром у Хэтти, как всегда, было людно. По рабочим дням с половины седьмого до половины десятого утра Руф, чернокожий повар, едва успевал жарить яичницу для “специального предложения” их закусочной – два яйца, гренок, жареная картошка, чашка кофе, и все это за доллар сорок девять центов. Салли и Рубу не нашлось места ни за короткой, на шесть табуретов, стойкой бара, ни в дюжине квадратных кабинок из пластика, хотя четверо строителей в дальней кабинке явно собирались уходить. Старая Хэтти занимала крошечную кабинку, вполовину меньше прочих, у самой двери, и Салли, к смятению Руба, предусмотрительно скользнул на диванчик напротив пожилой леди, бросив Руба в толпе у порога.

– Как поживаешь, старушка? – спросил Салли. Хэтти повернула на звук затянутые молочной пленкой глаза. – Я смотрю, ты все следишь за порядком.

– Слежу за порядком, – повторила Хэтти и энергично закивала. – Слежу… – И старушка – так бывало всегда во время разговоров – отвлеклась на звон кассы (ее любимый звук). Хэтти просидела за кассой без малого шестьдесят лет и всякий раз, как слышала этот звон, представляла, будто по-прежнему там сидит. – Ах! – воскликнула она. – Ах…

– Там кабинка освободилась, – сообщил Руб, углядев, что дорожные рабочие поднялись, взяли чеки и пошли расплачиваться.

– Хорошо, – ответил Салли. – Иди садись.

Руб терпеть не мог, когда от него вот так пытались отделаться, однако сделал, как было сказано, поскольку боялся потерять кабинку. Та вообще-то была идеальная, последняя в ряду, в глубине заведения, там можно с глазу на глаз попросить у Салли взаймы, почти не опасаясь, что помешают.

– Может, сходим как-нибудь на танцы? Что скажешь? – предложил Салли громко – отчасти потому, что Хэтти была туговата на ухо, отчасти потому, что завсегдатаи за стойкой с удовольствием слушали их разговор, кое-кто даже развернулся к ним.

– На танцы? – переспросила Хэтти и крикнула во все горло: – На танцы!

Теперь на них уже смотрели все.

– Почему бы и нет? – произнес Салли. – Только мы с тобой вдвоем. Сперва на танцы, потом пойдем ко мне.

Старуха лукаво улыбнулась:

– Лучше сразу пойдем к тебе. Нахрен танцы.

– Окей, – сказал Салли и подмигнул Касс, та, как обычно, наблюдала за ними с угрюмым неодобрением.

– Скажи мне только одно! – рявкнула Хэтти. Голос ее в такие минуты задорности неизменно напоминал Салли рев моржа в зоопарке. – Ты кто?

– То есть как это – кто? – с деланым возмущением ответил Салли. – Слепая ты, что ли?

– Судя по голосу, ты Салли, черт бы тебя побрал.

– Он самый, – заверил Салли.

– Стара я для танцев, – продолжала Хэтти. – Да и чтобы пойти к тебе, тоже стара. Ты живешь на втором этаже.

– Твоя правда. – Салли потер колено. – Я и сам с трудом поднимаюсь и спускаюсь по лестнице.

– Сколько же тебе лет? – спросила Хэтти.

– Шестьдесят, – ответил Салли. – Но я чувствую себя старше.

– А мне восемьдесят девять. – Хэтти гордо захихикала.

– Знаю. Ты, часом, не собираешься на встречу к святому Петру? Чтобы освободить место другим?

– Не-а!

Салли вылез из кабинки, выставив вперед ногу, чтобы она не подкосилась и можно было на нее наступить.

– Не спеши, старушка. – Он похлопал ее по руке в старческой гречке. – Кассу-то еще слышишь?

– Даже не сомневайся, – заверила его Хэтти.

– Вот и славно, – сказал Салли. – Если как-нибудь утром проснешься и не услышишь, то поймешь, что умерла во сне.

Звон старой кассы и правда успокаивал Хэтти. Вместе со стуком тарелок, которые убирали со столов, и громким хриплым хохотом мужчин дребезг и лязг древнего аппарата открывал двери памяти Хэтти достаточно широко, чтобы старушка юркнула в них и провела приятное утро в обществе тех, кого двадцать лет как не было в живых. А когда ее дочь закрывала за последним посетителем двери закусочной и вела Хэтти обратно в квартирку, где они жили вдвоем, старуха уже выбивалась из сил и ей казалось, она устала, потому что весь день работала.

С краю стойки освободился табурет, Салли занял его, и Касс мрачно взглянула на Салли.

– А ты как поймешь, что умер? – поинтересовалась она.

– Наверное, если жизнь перестанет смешить меня до колик, – ответил Салли.

– Судя по шмоткам, ты собрался не на учебу, – заметила Касс. – У тебя сегодня нет занятий?

– У меня – нет.

Она впилась в него взглядом:

– То есть ты бросил колледж.

– Вряд ли я туда вернусь, если ты об этом.

– Сколько тебе оставалось до конца семестра, недели три?

Салли подтвердил, что так и есть.

– Ты же знаешь, как это бывает, – добавил он.

Касс поморщилась:

– Понятия не имею. Расскажи мне, как это бывает.

Салли не собирался объяснять Касс, как это бывает. Когда тебе шестьдесят, ты холост и у тебя нет обязательств ни перед кем, одно из немногих преимуществ такого положения – не надо объяснять, как это бывает.

– Не понимаю, почему тебя это заботит.

– Ничуть не заботит. – Касс шутливо вскинула руки: сдаюсь. – Но я, похоже, сорвала куш. Тебя хватило на три месяца. Либо Рут, либо я должна была выиграть.

Салли не удержался от улыбки, потому что Касс все же расстроилась.

– Надеюсь, выиграла ты.

– Вы с Рут так и не помирились?

– Мы и не ссорились. Я вообще стараюсь не связываться с замужними женщинами.

– Не очень-то ты стараешься, насколько я слышала.

– Последнее время стараюсь изо всех сил, хоть это никого и не касается.

Касс не стала возражать и, помедлив, кивнула на Руба:

– Кое-кого сейчас хватит удар, если ты не заметил.

Салли улыбнулся:

– А вот и настоящая причина, по которой я должен вернуться к работе. Если я не буду подавать Рубу хороший пример, он совсем собьется с пути.

Пытаясь привлечь к себе внимание, Руб махал Салли с той самой минуты, как тот уселся за стойку. Салли махнул ему в ответ и крикнул:

– Привет, Руб.

Руб смущенно нахмурился, не понимая, то ли уйти из кабинки, то ли остаться. У него сложилось отчетливое впечатление, что Салли отправил его в кабинку, поскольку сам собирался присоединиться к нему, как только договорит со старухой. Но теперь Салли пересел за стойку и болтает с Касс, а о Рубе в кабинке словно и позабыл. В довершение всего в закусочную вошли новые посетители и топтались у входа, дожидаясь свободных мест. Они поглядывали на Руба – один в большой кабинке. Если бы рядом с Салли освободился табурет, Руб пересел бы к нему, но табурет был занят, а следовательно, приходилось выбирать: сидеть в одиночку в кабинке на шестерых или остаться без места. Глубокие морщины на его лбу намекали, что попытки решить эту дилемму закончатся тромбом в мозгу.