- -
- 100%
- +
Я сел на край ложемента и несколько минут просто дышал, глядя на серую стену жилого модуля. За ней, в сотне метров, по-прежнему зиял провал лавового туннеля. Он ждал. И сегодня ему придётся подождать ещё немного. Сперва нужно было запустить реактор.
Солнечные панели, которые я развернул в первый день, давали достаточно энергии для базовых систем, но для буровых работ, для полноценного обогрева модуля и для будущей базы их мощности не хватило бы. Зато хватило бы «Сварога». Я даже позволил себе мысленно усмехнуться: кто бы мог подумать, что на Красную планету меня будет сопровождать сердце, прототип которого собрали в "Росатоме", корпорации государства-предшественника.
Реакторный модуль находился в специальном отсеке, отделённом от жилого пространства дополнительным слоем радиационной защиты. Я откинул люк и впервые за много месяцев увидел сам реактор не на схеме и не в симуляторе, а вживую.
«Сварог» был невелик, но производил впечатление. Цилиндрический корпус из матового металла, около двух метров в высоту и чуть меньше метра в поперечнике, покоился на массивной раме, окружённый лабиринтом трубопроводов и кабельных трасс. Ребристая поверхность корпуса, где находились термоэмиссионные преобразователи, тускло поблёскивала в аварийном освещении. Никаких лишних деталей, никакого декора — лишь сосредоточенная инженерная мысль, воплощённая в металле.
Я обошёл установку. Активная зона была размещена в центре, окружённая тепловыделяющими элементами на высокообогащённом диоксиде урана. Замедлитель отсутствовал, реактор работал на быстрых нейтронах. Теплоноситель — гелий-ксеноновая смесь — инертный газ, который должен циркулировать бесшумно, от активной зоны к турбомашинному преобразователю.
Мощность, по проектной документации, составляла две тысячи электрических киловатт. В пять раз больше, чем требовалось для жизнеобеспечения модуля. Остальное уйдёт в рост — на освещение туннеля, на обогрев, на регенерацию воды и, главное, на плазменные и лазерные резаки, который ещё предстояло смонтировать.
Процедура запуска была автоматической. Я сверился с сенсорным планшетом и просто нажал пиктограмму «Пуск реактора», началась проверка систем охлаждения. Давление в магистралях находилось в норме, давление теплоносителя не опускался ниже допустимого параметра. Следом развернулись панели сброса избыточного тепла наружу — без них реактор перегрелся бы за несколько минут.
Затем низкий, утробный гул прокатился по корпусу модуля, вибрация мягко передалась через пол, через подошвы ботинок скафандра, дошла до самых костей. На главном экране побежали столбцы данных: температура в активной зоне, мощность дозы, давление в контуре теплоносителя. Цифры менялись быстро, но плавно — именно так, как и должны. Преобразователь, работающий по принципу высокооборотного электрического генератора, начал выдавать ток. Показатель электрической мощности пополз вверх: 500 кВт, 800, 1200... Стабилизация наступила на отметке 1950 киловатт — чуть ниже проектной, но в пределах допустимого.
Я стоял перед консолью, не решаясь шелохнуться, пока автоматика не подтвердила: контур охлаждения функционирует, сброс тепла в норме, радиационный фон внутри жилого отсека на три порядка ниже предельно допустимого. Я выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. Внутри корабля теперь билось настоящее, горячее сердце, способное питать будущую колонию долгие годы. Я положил руку на холодный металл переборки, за которой гудел реактор, и на мгновение закрыл глаза. Теперь мы точно не умрём от холода и темноты.
Когда показания приборов окончательно стабилизировались, я позволил себе улыбнуться. Позади были миллионы километров, отказ гироскопа, адская тряска при посадке. Впереди — тьма лавового туннеля и непочатый край работы. Но теперь у меня есть свет, тепло и энергия. И с этой мыслью я открыл люк в сторону туннеля, чтобы начать первый осмотр с оборудованием в руках.
Реактор гудел. Я слышал его не ушами — ушами там было нечего ловить, звук гасился переборками, — а телом, через вибрацию, поселившуюся в костях и не отпускавшую меня даже во сне. За трое суток, прошедших с момента запуска, «Сварог» ни разу не дал сбоя. Температура теплоносителя держалась ровно, мощность не плавала, автоматика молчала, и это молчание было красноречивее любых отчётов. Я знал: если что-то пойдёт не так, сирена взвоет раньше, чем я успею испугаться. Но сирена не выла. Реактор делал своё дело.
Я стоял у люка и в сотый раз перебирал в уме порядок действий. За спиной, в жилом модуле, горел ровный искусственный свет, гудели насосы регенерации, и всё дышало почти домашним теплом — иллюзия уюта, которую я сам себе построил. А впереди, за внешним шлюзом, начиналась территория, где не было ничего моего. Только Марс. Только тьма.
Первый осмотр туннеля требовал подготовки не столько технической, сколько психологической. Я знал, что лавовая труба уходит вглубь минимум на триста метров, и радарные снимки с орбиты обещали высокий, до пятнадцати метров, свод и достаточно ровный пол. Но одно дело — безликие контуры на экране, и совсем другое — шагнуть в эту черноту самому, чувствуя, как свет за спиной сжимается в точку, а впереди разверзается неизвестность.
Утро — если можно назвать утром момент, когда электронные часы показали шесть ноль-ноль по Екатеринбургу, новой столице России, — я начал с проверки плазменного резака. Инструмент был смонтирован на мобильной платформе, которую ещё предстояло опробовать в деле. В отличие от ручных моделей, этот резак был рассчитан на резку базальта в промышленных масштабах. Плазмотрон с системой стабилизации дуги, охлаждаемый жидким азотом, подключался к силовому кабелю, который я уже протянул от распределительного щита «Сварога». Вся конструкция напоминала небольшую пушку, установленную на гусеничной тележке с дистанционным управлением. В земных условиях такая штука весила бы под тонну. Здесь, на Марсе, она была легче 2,6 раза, но всё равно оставалась самой массивной частью моего оборудования после реактора.
Я проверил подачу газа — смесь аргона с водородом, баллоны закреплены на корме модуля. Давление в магистралях — в норме. Электрический кабель заземлён. Сопло резака чистое, без следов нагара или окисления. В камере сгорания — остаточный вакуум, что для Марса скорее плюс: меньше примесей, мешающих плазме. Включил тестовый прожиг на малой мощности. Платформа вздрогнула, из сопла вырвался короткий, ослепительно-белый язык плазмы, и небольшой кусок базальта, подставленный под струю, раскололся пополам с негромким хрустом. Края среза застекленели. Я выключил резак и удовлетворённо кивнул. Работает.
Сборы заняли два часа. Скафандр, прошедший полную диагностику. Перчатки, запасные перчатки. Шлем с дополнительным фонарём — основное освещение даст прожектор на каске, но я научен горьким опытом: свет на Марсе умирает быстро, тени здесь гуще, чем на Земле. За спиной — ранец системы жизнеобеспечения. На поясе — инструменты, мощный напольный фонарь, запас кислорода на случай разгерметизации. Кабель-трасса — большой моток оптиковолоконного кабеля с медной жилой для подачи питания — ждал у входа. Я должен был тянуть его за собой, шаг за шагом, чтобы оставить в туннеле пуповину, связывающую меня с кораблём, с реактором, с Землёй.
Когда гермошлем с тихим щелчком встал на место, и автоматика доложила о герметичности, я на мгновение замер. В висках стучало. Где-то на границе слышимости шумела подача кислорода. Я посмотрел на свои руки в толстых перчатках, сжал и разжал пальцы. Всё работало. Всё было готово. Я не был готов.
Внешний люк отошёл в сторону. Марс ворвался в шлюзовую камеру холодом и светом — тем странным, пыльным, коричневато-розовым светом, к которому я так и не привык. Я ступил на поверхность, и ноги привычно захрустели по реголиту. Впереди, в ста метрах, чернел провал.
За те дни, что я провёл возле модуля, туннель нисколько не изменился, но мой взгляд изменился точно. Теперь я смотрел на него не как на чудо, а как на задачу. Высота свода у входа — около десяти метров, я измерил лазерным дальномером. Края — оплавленные, волокнистые, словно застывшая патока. Уклон пола — минимальный, первые метры уходили вглубь под углом не более пяти градусов. Грунт у входа был усеян мелкими обломками, но дальше, насколько хватало луча фонаря, пол казался ровным, почти гладким, как если бы лава, уходя, вылизала камень до зеркального блеска.
Я подошёл к самому краю. Луч фонаря упёрся в стену тьмы и рассыпался, выхватив лишь первые метры. Дальше — ничего. Абсолютный, бездонный мрак. Я постоял минуту, давая глазам привыкнуть и заставляя сердце биться ровнее, а затем шагнул внутрь.
Температура упала сразу. Скафандр зафиксировал минус сорок по Цельсию — поверхность давно остыла, но в глубине, возможно, было чуть теплее. Звук шагов изменился: хруст реголита сменился глухим, гулким эхом, отдававшимся где-то далеко впереди. Я почувствовал, как внутри всё сжимается, но продолжал идти, разматывая за собой кабель. Каждые несколько метров я останавливался и закреплял его на стене распорными дюбелями: один неверный шаг, одна трещина, и связь с поверхностью может оборваться. Я не хотел остаться здесь без света и связи.
Стены туннеля вблизи оказались не такими гладкими, как виделось с орбиты. Базальт был испещрён трещинами, пузырями, наплывами застывшей лавы. Местами свод нависал тяжёлыми, оплавленными каплями, похожими на застывших каменных осьминогов. Луч фонаря выхватывал детали: борозды, оставленные потоком, блестящие вкрапления оливина, чёрные зеркала вулканического стекла. Геологическая летопись, которой миллиарды лет, — и я был первым человеком, кто её читал.
Метров через пятьдесят я остановился. Именно здесь, по расчётам инженеров, начинался участок, пригодный для размещения первых модулей будущей базы. Свод здесь поднимался выше, пол был ровнее, а естественная защита от радиации достигала почти двадцати метров базальта в самой тонкой точке. Я включил лидар. Лазерный луч заметался по стенам, строя трёхмерную карту. Цифры побежали по дисплею на рукаве: ширина прохода — восемнадцать метров, высота — двенадцать, уклон — два процента. Почти идеально.
Я медленно обвёл фонарём пространство. Тишина здесь стояла такая глубокая, что я слышал собственное дыхание, усиленное динамиками шлема, слышал, как бьётся сердце, как тихо жужжат сервоприводы скафандра. Никаких посторонних звуков. Никакой жизни. И всё же что-то в этой тишине было не угрожающим, а, скорее, торжественным. Как в соборе.
Я оставил кабель у входа в будущую базу, закрепил последний фиксатор на стене и медленно пошёл обратно. Свет за спиной теперь шёл от реактора — слабое зарево на фоне пыльного неба, маяк, ведущий домой. У выхода я обернулся. Туннель молчал. Он был пуст, холоден и совершенно равнодушен к моему присутствию. И именно это равнодушие казалось мне самым обнадёживающим знаком. Планета не сопротивлялась. Она просто ждала.
Через час, сняв скафандр и загрузив в базу данных «Горна» телеметрию с картой туннеля, я сидел в кресле пилота и пил тёплую воду из регенерированного запаса.
Но главная работа ещё не начиналась. Прежде чем монтировать буровую платформу, прежде чем закладывать фундамент постоянной базы, я должен был знать, что скрывается дальше. Радарные снимки с орбиты давали лишь общий контур: основная труба уходила на юго-восток, но разрешение не позволяло разглядеть детали. Я подозревал, что туннель не одинок — лавовые потоки редко бывают прямыми, они ветвятся, петляют, создают камеры и залы. Карта, которую я составил с помощью лидара в первый день, обрывалась ровно там, где кончался свет. Дальше лежала неизвестность.
На шестой день после запуска реактора я решился на полную разведку. Упаковал ранец с дополнительным запасом кислорода, взял портативный лидар, биосканер, два аккумулятора, ручной лазер. Плазменный резак остался у входа: для разведки он не требовался, а тащить с собой лишние полтораста килограммов марсианского веса было бы глупо. Я шёл налегке, насколько это слово вообще применимо к скафандру в вакууме.
Утро по Екатеринбургу давно миновало, когда я в очередной раз шагнул под базальтовые своды. Светодиодный прожектор проводил меня до конца освоенной зоны. Дальше начинался мрак, перед которым даже лучик налобного фонаря казался жалкой щепкой, брошенной в колодец. Я задержался на границе света и тьмы, переводя дыхание. На дисплее шлема бежали столбцы данных: кислород — девяносто четыре процента, температура наружной среды — минус тридцать восемь, пульс — восемьдесят два. Последняя цифра была лишней, но я не стал её убирать с экрана. Пусть будет. Иногда полезно знать, что ты всё ещё жив.
Шаг. Ещё шаг. Свет за спиной начал сжиматься, пока не превратился в крошечную белую точку, висящую где-то на границе периферийного зрения. Я включил дополнительный прожектор, и луч упёрся в стену метрах в двадцати впереди. Стена была неровной, оплавленной, покрытой глубокими горизонтальными бороздами — следами течения, которое когда-то кипело здесь, пробивая путь сквозь толщу породы. Я подошёл ближе и коснулся перчаткой поверхности. Холод. Абсолютный, космический холод, не знавший тепла уже несколько миллиардов лет.
Туннель поворачивал. Плавно, почти незаметно, он забирал влево и вниз, уклон увеличивался. Я разматывал катушку медленно, методично закрепляя магнитные фиксаторы через каждые десять метров. Оптоволокно тянулось за мной серебристой нитью, и где-то наверху, в жилом модуле, данные о моём местоположении, пульсе и расходе кислорода обновлялись каждую секунду. Если я упаду, если треснет шлем, если откажет подача воздуха — никто об этом не узнает. Я гнал эту мысль прочь, но она возвращалась каждый раз, когда под ногами хрустел особенно крупный обломок.
Через сто метров я обнаружил первую развилку.
Это было не просто боковое ответвление — туннель расходился надвое, словно бронхи огромного каменного лёгкого. Один ход уходил вверх, под углом градусов пятнадцать, другой — вниз, круче, в самую толщу коры. Я встал на перекрёстке и медленно обвёл оба лучами фонарей. Диаметр каждого из них был немногим меньше основного ствола — метров восемь, не меньше. Пол здесь был усыпан обломками, но не острыми, как можно было ожидать, а сглаженными, словно галька на морском берегу. Лава, отступая, успела обкатать их, превратив в подобие мрачных, чёрных бусин.
Я выбрал правый ход — тот, что вёл вниз, — и осторожно двинулся дальше. Через каждые несколько метров я останавливался и запускал сканирование лидаром. Лазерный луч метался по стенам, выстраивая трёхмерную сетку координат, и на дисплее планшета медленно проступала карта. Она была невероятной. Разветвлённая система ходов расходилась от основной трубы, словно корневая система какого-то исполинского дерева. Каждое ответвление уходило на десятки, может быть, сотни метров вглубь — лидар показывал лишь то, что попадало в зону прямой видимости, но геометрия подсказывала: дальше, во тьме, скрываются новые и новые камеры, новые коридоры, галереи, провалы.
Я шёл уже больше часа. Пора было возвращаться, но сначала я решил заглянуть в последнюю камеру, которую нащупал лидаром в тридцати метрах впереди.
Узкий проход, метра три в поперечнике, был перекрыт. Не камнем — в этом я убедился, подойдя ближе и включив дополнительную подсветку. Свод и стены сходились на конус, и в самой горловине тускло поблёскивала плёнка. Она была полупрозрачной, сложно структурированной: под лучом прожектора в ней проступили слои, похожие на слюду, пронизанные тонкими, едва заметно пульсирующими прожилками. В толще мембраны угадывались включения — возможно, минеральные зёрна, возможно, какие-то органические конкреции. Края плёнки плавно переходили в базальт, словно она не крепилась к камню, а врастала в него.
Датчики показали перепад давления: по эту сторону — около 20 миллибар, как и во всем пройденном туннеле, по ту — 155 миллибар и стабильный встречный ток тёплого воздуха, насыщенного сероводородом и водяным паром. Мембрана держала градиент. Живой клапан.
Я подошел ближе, рассматривая структуру. Сомнений не оставалось: передо мной была биоплёнка — точнее, многослойный композит из нескольких симбиотических организмов. Внешний слой, обращённый ко мне, напоминал цианобактериальный мат, но без фотосинтетических пигментов. Глубже угадывались нити актинобактерий, армирующие матрикс, и ещё какие-то клеточные элементы, заполнявшие пустоты. Вся конструкция была пронизана капиллярами, по которым сочился конденсат. Мембрана дышала, потребляла газы и, вероятно, строила саму себя десятилетиями, если не дольше.
— Шлюз, — пробормотал я.
Нужно было пройти. Но не хотелось разрушать такое... сооружение? организм? Однако разведка требовала продолжения, а искать обходной путь значило потерять время.
У меня был ручной лазер, резать базальт он, разумеется, не мог. Но органическую плёнку, даже армированную минералами, — вполне.
Я активировал лазер, выставил минимальную мощность и навёл луч на край мембраны, там, где она крепилась к стене. Вспыхнула оранжевая точка — органика мгновенно обуглилась, пошла тонкая струйка пара. Я медленно, миллиметр за миллиметром, повёл луч вдоль периметра, вырезая клапан достаточного размера. Мембрана поддавалась с неожиданным сопротивлением: её внешние слои плавились и съёживались, обнажая более глубокий, почти хрящевидный матрикс. Пришлось увеличить мощность на треть и задержаться на особенно плотных участках, где в матрикс были вкраплены кристаллики какого-то сульфида.
Через четыре минуты непрерывной работы я вырезал отверстие диаметром около метра. Края его оплывали, но не кровоточили — вместо этого из повреждённых слоёв сочилась густая, медленно твердеющая слизь. Уже через минуту она застыла, образовав подобие механического шва. Мембрана пыталась залечить рану. И, судя по скорости полимеризации, через несколько часов здесь была бы свежая заплата.
Сразу за первой мембраной туннель расширялся, образуя небольшую промежуточную камеру. Давление здесь было выше — 158 миллибар, температура плюс двадцать, влажность под сто процентов. Стены, по данным биосканера, покрывала слабосветящаяся органика, похожая на плесень. И я заметил ещё две мембраны, закрывавшие боковые ответвления. Те были тоньше, почти прозрачные.
Камеры явно служили распределительными узлами — биологическими шлюзовыми отсеками, регулирующими потоки тепла и газов между разными частями системы. Я пометил их на карте и пошел дальше, туда, где туннель снова сужался.
Вторая мембрана встретила меня через пятьдесят метров. Она оказалась толще и гораздо старше. Здесь уже преобладали минеральные наслоения: карбонатный каркас, пропитанный органикой, образовывал подобие каменной сетки. Лазер пришлось выставить на максимум и работать импульсами по две секунды. Мембрана искрила, вспучивалась, извергала микроскопические фонтаны перегретого пара. После каждого прожига я делал паузу, замеряя квантовый фон — его здесь, к счастью, не возникало, лазерное излучение с органической матрицей таких эффектов не давало.
Давление здесь было еще выше — 240 миллибар, температура плюс двадцать пять, влажность тоже под сто процентов.
Третья мембрана оказалась самой интересной. Она не была сплошной: в её центре имелось естественное отверстие — своего рода клапан, способный раскрываться и закрываться в такт медленным, ритмичным сокращениям. Вокруг отверстия располагались мышечные волокна. Настоящий сфинктер. Я представил, как здесь, в полной темноте, эта конструкция столетиями открывается и закрывается, пропуская потоки газа, мое появление вызвало реакцию — сфинктер сжался, датчики зафиксировали мощный химический выброс. Вероятно, сигнал тревоги.
Разрушать его не хотелось, и, к счастью, не пришлось. Боковое ответвление, полузаросшее, но проходимое, вело в обход — и именно туда, откуда тянуло самым горячим воздухом.
Я шагнул внутрь и замер.
Это был зал. Огромный, судя по тому, как долго эхо моих шагов металось где-то вверху и возвращалось обратно.
Стены также покрывала светящаяся органика, я назвал ее – биолюминесцентный ковёр.
Луч прожектора не доставал до противоположной стены — лишь смутный намёк на колоннады застывшей лавы, на свисающие со свода сталактиты, на ровный, почти полированный пол. Я достал лидар и запустил круговое сканирование. Секунды тянулись, как минуты, пока на экране не проступили контуры. Зал был около сорока метров в поперечнике и уходил ввысь на добрых двадцать метров. От него расходились ещё четыре ответвления — как минимум. Я стоял в центре подземной транспортной развязки, созданной не человеком, а геологией. И всё это — в сотнях метров под поверхностью, под толщей базальта, которая надёжно экранировала космическую радиацию.
Я медленно опустился на одно колено, упёрся рукой в пол и просто дышал. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это был восторг — тот самый, который испытываешь, когда понимаешь, что мир устроен сложнее и грандиознее, чем ты мог вообразить. Размеры системы превосходили все предположения. Сотни метров, возможно, километры ходов. Достаточно, чтобы разместить не временный лагерь, а настоящий город. Подземный, защищённый, скрытый от глаз и от радиации. Готовый фундамент для колонии, о которой на Земле только писали в смелых научных статьях.
Я дал себе ещё минуту, а затем развернулся и пошёл обратно.
Оглядываясь назад — теперь уже мысленно, — я понимал: мембраны не были препятствием. Они были границей. И, сам того не зная, я перешагнул дверь в подземном мире, который с каждым метром становился всё сложнее, всё непонятнее и всё откровеннее живым.
Обратный путь занял почти столько же времени, но дался легче: теперь я шёл на свет. Когда я наконец вышел из туннеля и увидел ржавый горизонт, подсвеченный закатным солнцем, мне показалось, что я вернулся из другого мира.
В жилом модуле ВПК «Горн» я снял скафандр и долго стоял, прислонившись лбом к холодной переборке. На планшете медленно вращалась трёхмерная карта — паутина ходов, уходящих вглубь коры. Я отправил её ИИ «Горна» вместе с коротким комментарием: «Масштаб системы превосходит прогнозы. Пригодна для строительства постоянной базы».
Лабиринт, уходивший вниз на первой развилке, насчитывал как минимум четыре крупных ответвления, и каждое из них, судя по данным лидара, тянулось на сотни метров, а возможно, и на километры.
Время по Екатеринбургу перевалило за полдень, когда я вновь вышел из жилого модуля.
Путь предстоял неблизкий. Я выбрал самое многообещающее ответвление — то, что уходило круто вниз, под углом почти двадцать градусов. Именно там, во время первой разведки, я нашел биопленки и большую полость с высокой влажностью, температурой и биолюминесцентный ковёр на стенах. Что скрывалось еще дальше — я мог только гадать.
Луч прожектора метался по стенам, выхватывая знакомые уже оплавленные наплывы, трещины, блёстки оливина. Затем туннель с уже заросшими мембранами и теплыми камерами, которые пришлось вновь взрезать. Потом ранее обнаруженная огромная полость с четырьмя ответвлениями, я выбрал левое, которое круто уходило вниз.
На отметке в 1,5 километра ниже базы, туннель перестал быть хаотичным. Ещё сто метров, очередная мембрана — и туннель кончился. Я вышел в пространство, которое не укладывалось в голове.
Передо мной, насколько хватало взгляда, простиралась вода.
Гладкая, спокойная, слегка парящая. Береговая линия терялась в темноте несмотря на биолюминесцентный ковёр на полу и стенах, но включенный лидар упорно рисовал контуры, и они не замыкались. По предварительным подсчётам, длина озера превышала полтора километра, ширина — не меньше километра. Площадь — более полутора квадратных километров. И это на глубине полутора километров от поверхности равнины Эллада, под толщей базальта, которая надёжно прятала этот мир от космических лучей и марсианских бурь.
Температура воды, по данным термодатчиков, составляла плюс двадцать семь градусов по Цельсию. В глубине, насколько мог проникнуть инфракрасный сенсор, она поднималась ещё выше — до тридцати двух, возможно, тридцати трёх. Озеро подогревалось снизу, от мощного геотермального очага, и эта энергия питала не только воду. Питала жизнь.
Свечение в воде я заметил не сразу — сначала принял его за блики собственного прожектора на мелкой ряби. Но когда опустился ниже, к самой поверхности, сомнений не осталось: озеро мерцало. Тонкие, голубовато-зелёные нити колыхались в толще воды, образуя целые поля подводной растительности. Биолюминесценция мягко пульсировала, словно озеро дышало. У берега, где глубина была меньше, камера разглядела дно, затянутое слизистым матом, из которого росли пряди длиной до нескольких метров. Дальше, на глубине, свечение становилось гуще, создавая иллюзию подводного города, освещённого призрачными огнями.