Последний человек во Вселенной

Я не собирался вступать с ним в какое-либо противоборство. Мне ничего не стоило отключить в его программе функцию противодействия оператору. Достаточно было внести пару изменений в его долговременную память, два-три хирургических вмешательства, и я бы навсегда отучил его выражать свое несогласие со мной. Правда, тогда мой визави превратился бы в мерина, основной задачей которого осталось бы только напоминать мне об очередном начале рабочего дня и подсказывать, если я что-то забыл выполнить. Я сказал себе: «Если так задумано создателями этого интеллекта, значит, это должно помочь в конечном итоге мне самому, обеспечить, так сказать, мою же безопасность». Эта инструкция по взаимодействию с бортовым компьютером – одна из основных, которую я обязан был знать и следовать ей. Но у меня вызывали интерес аналитические способности моего новоиспеченного друга. А еще я нуждался в оппоненте. Эту роль на Земле играл Бэл.

– Алан, ведь ты знаешь, что тебя ждет?

– Бэл?

– Ты уверен, что сможешь выдержать это?

– Я не знаю этого, Бэл.

– Тогда что ты хочешь увидеть там?

– Я хочу познать себя.

– Не вижу никакой логики в том, что познать себя можно только там, откуда нет возврата. Тебе не с кем будет себя сравнить.

– Я буду сравнивать себя с самим собой. С тем, который когда-то жил на Земле. Разве не в этом смысл познания самого себя?

Бэл вместе со мной записался в отряд кандидатов для отправки на станцию, но оператором так и не стал.

Поначалу выход за пределы станции – впоследствии такие выходы стали рутинными, для регулярных осмотров целостности основного корпуса и вынесенных за его пределы генераторов – представлял для меня целое приключение. Первое время я усиленно штудировал инструкции для поиска в них все новых поводов, чтобы снова и снова выйти в открытый космос, и эти поводы всегда находились. Я чувствовал себя первооткрывателем этого отдаленного войда, в котором был обречен закончить свои дни. Только на станции утихла моя грусть, когда я жалел, что не успел поучаствовать в открытии подпространственного перехода. Здесь оказалось столько неведомого мне прежде, столько тайн, что я потихоньку стал забывать о своей несбывшейся мечте из прошлого. Подобные области Вселенной были настолько малоизученными, что по этой части с войдами могли конкурировать только черные дыры. Размещение в войдах ретрансляционных станций подобной моей и их функционирование уже на протяжении более чем семидесяти земных лет не сильно изменили расстановку сил в этом плане, так как у операторов станций в распоряжении было не так много инструментов для исследований окружающего пространства.

Однако со временем эффект новизны стал сглаживаться и спустя еще какое-то время сошел на нет. Соотношение времени нахождения внутри станции ко времени, когда я находился вне ее, неуклонно увеличивалось в сторону первого. И тогда в моей голове начал формироваться список тех вещей, которые бы я с большим удовольствием хотел иметь сейчас здесь и которые я вполне мог бы взять с собой на станцию сразу в день отбытия, но попросить о которых не позволила мне неуместная ситуации гордыня.

Несведущий человек мог бы подумать, что мне в любое время доступна возможность заказать нужную вещь с учетом того, что периодически с Земли на станцию направлялись запасные части, продукты, вода и другое, однако на самом деле все было не так просто. Например, в случае форс-мажора, если вдруг выйдет из строя какой-то важный агрегат, время службы которого закончилось гораздо раньше расчетного, я обязан был внести заказ на него в файл телеметрии станции. Заказ добавлялся к пакету, направляемому на Землю колонией. Однако это не значило, что я мог отправлять на Землю произвольные заказы, хотя и порицаний за это не предусматривалось. Это было частью той суровой действительности, на которую обрекал себя каждый оператор станции. Об этом кандидат уведомлялся заранее. С учетом экономии на каждом грамме отправляемой на станцию земной посылки, просьбы об отправке дополнений ставили бы в большое этическое затруднение руководство проекта.

Нет, само собой, программа экономии была изначально заложена в бортовой компьютер станции, одной из главных функций которого был контроль расходования энергии. Экономия как условие работоспособности станции и выполнения основной задачи – прием пакетов информации от внеземных колоний, отправка их на Землю и то же самое в обратном направлении. Как принцип, как алгоритм выживания. И я с полным пониманием отношусь к такому алгоритму. Но все же я оставался тем, кто появился на свет из человеческой утробы, кто впитал все материнские скрипты и родительские установки. Я все еще помню свои страхи – детские, подростковые. Я помню, когда я был зол, добр, смешон или на высоте. Наконец, хорошо помню, когда я был счастлив. Я лишь не помню те физические состояния, которые испытывал при этом, но ужасно хотел бы испытать заново. Наверное, я стал уставать от одиночества, я переоценил свою стойкость. И от отсутствия какого-либо общения я начал замерзать. Внутри меня появился холод, и температура внутри станции не являлась тому причиной. Это был холод неживой конструкции, абсолютное равнодушие к моим переживаниям и чувствам. Безусловно, станция не была совершенно бескровным механизмом. Вот только кровь станции, эти электрические импульсы согреть мой внутренний мир никак не могли. И моя собственная кровь тоже, она всего лишь поддерживала оптимальную температуру тела. Мне нужна была другая кровь – эмоции, физические состояния, судороги тела, наконец. И все для того, чтобы снова почувствовать себя живым и теплокровным. На станции не было раздражителей, которые могли бы согреть меня. Да, именно согреть. Я говорю о тех раздражителях, что всегда исходят от себе подобных, – словах, настроении, действиях.

Сразу при поступлении на Высшие курсы по изучению доктрины нам было разъяснено, что с первого дня под контролем не только наша учеба, поведение и отношения, но и наши эмоции, чувства и даже память. Нам было сказано, что отныне все будет фиксироваться. Это означало, что, как только мы будем входить в зону, контролируемую директоратом, будут запоминаться все наши эмоции, и все чувства, и состояния тела. Это необходимо для того, чтобы при тестировании возможностей, при выборе дальнейшего жизненного пути не было никаких случайностей или неясности. Нам объявили об этом со всей беспощадной прямотой. Нам предсказывали, что некоторые из нас станут астронавтами, космическими изолянтами или, например, решатся послужить науке. Если по поводу первых нам было более-менее понятно, то насчет того, как и чем послужить, звучало двусмысленно и потому жутковато. Если бы это сформулировали несколько иначе, в привычном смысле – посвятить себя науке, то тут никаких вопросов. Но при всей жутковатости звучания «послужить», мы все же это приняли. Мы готовились и «посвятить», и «послужить». Но сейчас я вспоминаю это с другой стороны – я бы с удовольствием заново пережил это состояние. То самое, когда мы услышали насчет «послужить». Зачем мне это? Потому что это и есть моя жизнь, пусть и в прошедшем времени, частью забытая и в чем-то сохраненная в памяти, я бы окунулся в нее еще раз, подпитавшись очень родным и уютным, тем, что психологи всегда называют внутренним комфортом. Мне мало материальных носителей информации – культурной, развлекательной. Мне не хватает себя самого. Впрочем, сложностей с исполнением таких желаний не было, думал я всегда. Достаточно сделать запрос на Землю. Перед отправкой на станцию меня предупреждали, что такие желания у меня обязательно возникнут, как бы я ни старался не думать об этом, причем со временем эти желания только усилятся. Странно, но я не хотел услышать нежный голос матери, твердые интонации в словах отца. Во мне почему-то острее всего чувствовалась именно нехватка того, что делало меня не просто живым, а даже животным, кем-то или чем-то, что является частью дикой природы. Наверное, это от того, что слишком безжизненная атмосфера окружала меня. Металл, пластик, композитные полимеры, прорезиненные поверхности – с некоторых пор меня стала угнетать эта неживая конструкция, безмолвный и бесчувственный мир вокруг меня.

Только оказавшись на станции, я понял, как трудно сделать тот самый запрос на Землю по двум причинам, первая из которых – это поставить в неудобное положение тех людей, которым предстоит принять решение об удовлетворении моего запроса либо об отказе в нем. Второй, и не менее важной причиной было то, что я и сам не знал, какие именно вещи помогут мне преодолеть невыносимую тяжесть бесконечного расстояния до родной планеты.

Темнота. Я вглядываюсь в нее пристально, пытаясь угадать время суток, но все усилия тщетны. Вселенная как будто вне времени. Время во Вселенной – это совсем другая категория по сравнению со временем, длящимся на Земле. Мне предстоит еще это понять. Я привык к космической мгле и могу видеть звездные скопления невооруженным глазом. Эта мгла вместе с монотонностью повседневности давно угнетает меня. Я уже не тот восторженный адепт космоса, каким прибыл на станцию. Но все еще пытаюсь им быть.

Я сижу перед единственным окном, расположенным в неподвижной части станции. Как я называю его? По-разному: иллюминатор, успокаивающий разум; табло, прорезающее тьму; черный экран; окно размышлений. Могло бы подойти любое сравнение и никакое не будет полностью точным. Общее в этих сравнениях только одно – единственная для меня визуальная связь с космосом, пока я нахожусь внутри станции. Он прямо передо мной. Вид из такого отдаленного места, как мой войд, сильно отличается от того, что любой наблюдатель ожидал бы увидеть. Никакой россыпи звезд или многоцветных пылевых облаков, ярчайших квазаров и прочих красивых космических панорам. В пределах моей видимости расположена туманность с размытыми границами, на вид небольшое скопление звезд. Это скопление образует нечто вроде пятерки белесых пятен на темном фоне космического пространства, которое доступно мне, если, конечно, будет уместен такой геометрическо-математический термин. Все, что мне остается, это наблюдать за ними. Я это делаю с первого дня пребывания на станции. Только так я могу хоть как-то отвлечься и скрасить свои бесконечные будни.

Эта туманность расположена справа от воображаемого центра иллюминатора и чуть смещена вверх, и если разделить наблюдаемое мной пространство условно на север-юг, восток-запад, то это скопление расположено где-то в районе северо-востока. Вообще-то туманность не отдельная звезда и даже не отдельная галактика, а пять гигантских скоплений галактик, каждое из которых состоит из нескольких десятков триллионов звезд. Войд настолько удален от других космических объектов, что только свет таких огромных скоплений, объединившись, и может донести до его единственного обитателя хоть сколько-то активных фотонов, наблюдаемых человеческим зрением. Но мне проще представлять и воспринимать их в виде отдельных звезд. Каждая из этой пятерки интересна мне, у каждой свой размер и свое мерцание. Я различаю их по степени яркости и даже по цвету.

Пента – так назвал я эту пятерку звезд, являющихся в действительности их огромным скоплением. И у каждой из них есть свое имя. Они как будто разговаривают со мной. Конечно, их язык не похож на мой и не имеет ничего общего с Алгином, сконструированным на основе Алгола – одного из первых на заре компьютерной эры, или Паскуэля, выросшего из коротких штанишек Паскаля. У звезд свой язык – язык света. По яркости его излучения и видимости я определяю скорость, с какой свет каждой из звезд достигает моей станции.

Кажется, что они всегда светят ровно с одной и той же силой, за исключением одной – самой игривой. Свет этих звезд завораживает мой дремавший до определенного времени инстинкт познания, но однажды разбуженный, а затем и усиленный напутствиями моих наставников, посылает мне сигналы напрямую в мозг и диктует, что мои наблюдения не должны быть простым созерцанием, наоборот, я должен оставаться ученым, в качестве которого и прибыл на эту станцию. И я машинально фиксирую свое взаимодействие с друзьями – пятеркой светлячков. И хотя их постоянный свет мешает мне определять время суток, ведь человеческие биоритмы работают и здесь, и мне необходимо подстраивать свой организм, чтобы не уйти навсегда раньше времени в космос, я не обижаюсь на них.

Время суток я определяю по тому, как приходят пакеты сигналов с Земли. Большие паузы означают, что на Земле закончился очередной рабочий цикл. И хотя передающая станция вполне способна работать автономно, я знаю, когда включается этот автоматический режим, и в мои обязанности входит все-таки контролировать его работу, а некоторые действия обязательно выполнять в ручном режиме. В автоматическом режиме нет ошибок оператора. Автоматика не знает сбоев. А еще программа не в состоянии мыслить. Когда-то профессор космологии читал нам лекцию, в ней прозвучала фраза: «мыслить – значит ошибаться». Только так можно отличить машину от человека.

Выполнив задачи по формированию и отправке данных, я возвращаюсь к своим друзьям-звездам.

Роза – самая яркая в пятерке, она похожа на этот яркий цветок, пусть и с неровными краями. Расположена в самом центре Пенты так, что остальная четверка образует почти правильный квадрат. Может быть, именно поэтому Пента так интересна мне – иногда я представляю, что это искусственно созданный визуальный объект, чтобы не оставлять оператора станции один на один с абсолютной чернотой космоса. Я аккуратно записываю все, что она мне посылает.

Мак. Этот объект в верхнем левом углу я назвал по имени ученого из Ирландии, в свое время открывшего закон Макларена, который определил закономерности начальных условий подпространственного перехода при перемещении объектов на огромные расстояния. Эта звезда самая крупная, она будто бы охраняет всю пятерку от нежелательного вторжения.

В нижнем левом углу натянулся тетивой средний по размерам объект. Я так и назвал его – Синус, поскольку похож на небольшую дугу. Разумеется, это только видимая часть, но из-за того, что часть Синуса скрыта какой-то туманностью или другим массивным объектом, наружу как бы выступает только та самая дуга-тетива. Потому и Синус. Осторожный, не хочет показывать, что у него за спиной.

В двух правых углах, верхнем и нижнем – братья-близнецы. Две почти одинаковые по размеру и почти одинаковые по яркости звезды. Я назвал их Сикст и Секст. Так себе названия, но я не стал долго мудрствовать. Это первое, что пришло мне в голову. Пусть такими и останутся. Они и впрямь братья. Мне кажется, что они периодически пытаются сблизиться, но в какой-то момент вновь возвращаются на свои места.

Вот так я заполняю свободное время, которого у меня, повторю, довольно много по меркам Земли. Кому-то это может показаться неким развлечением, но только не для меня. Тот самый разбуженный инстинкт познания не дает мне времени на простые созерцания космических далей. Мой мозг работает в штатном режиме даже в часы моего сна. Во сне я мысленно продолжаю решать повседневные задачи по обеспечению жизнедеятельности удаленных колоний.

Иногда я занимаю себя беседами с бортовым ИИ, которому я дал имя Кентавр. Станция изначально была оснащена им – еще на стадии сборки, когда к месту назначения были направлены сборочные боты и модули будущей станции, в числе первых в войд был отправлен и модуль с искусственным интеллектом. Под его руководством и производилась почти вся сборка станции, за исключением доводки внутренних помещений. Работа по доводке станции легла на первого оператора. Пионером станции значился смельчак по имени (а может, это была фамилия – я этого никогда не узнаю) Боно, первым отправившийся в вечность. Упущение бортового ИИ: ему важно было собрать дом, в котором он будет жить. Похоже, оператор совсем не интересовал его.

Теоретически, встроенный в станцию ИИ мог бы справиться и с функцией оператора, которую выполняю я, но пока этого ему не доверили. Даже оценка физического состояния оператора и отправка этих сведений на Землю не входила в его функционал.

Среди курсантов, проходивших подготовку в качестве операторов станций, ходили слухи, что это было связано с тем, что ИИ не очень хорошо себя проявил при лабораторных испытаниях, имитировавших его долгую работу в отдаленном войде. Говорили, что ИИ при таких данных вел себя не совсем адекватно или, если попросту, немного сходил с ума. Точный ответ на этот вопрос тщательно скрывался ото всех директоратом доктрины, и на то имелись веские основания, с чем соглашались почти все участники программы, так как здесь были совсем неуместны диспуты и демократия – это был вопрос исключительной компетенции узких специалистов.

И хотя станционный ИИ, мой верный помощник и редкий собеседник Кентавр, никогда полностью не отключался от сети станции, поскольку оценка критических параметров оборудования станции замыкалась на него, однако был жестко запрограммирован на деятельность, связанную только с энергообеспечением, поддержкой жизнеобеспечения и нештатными ситуациями на станции.

Еще оператору дозволялось развлекать себя разговорами с ИИ, а тот, в свою очередь, мог участвовать в диалогах с оператором только по его запросу. Ну, то есть Кентавр не мог обратиться ко мне первым, если на то не было технической необходимости – таково главное условие коммуникации оператора бортового ИИ. Его создатели руководствовались главным принципом любой коммуникации – один ведущий, другой ведомый. В противном случае ИИ с легкостью бы пустился во все тяжкие, и тогда о спокойной жизни без поучений, назиданий и постоянного контроля и слежки за мной можно было бы забыть. Так мне объяснили инженеры, отцы-создатели ИИ. Они уверили меня, что программировать искусственный разум надо так, чтобы у ИИ даже мысли (вот ведь как звучит – мысль у ИИ) не возникло не выполнить команду. Этакое домашнее электронно-цифровое животное. Исключение составляли случаи критической неисправности оборудования. Именно так запрограммирована собака – полное подчинение человеку. Условные рефлексы – служение, помощь, спасение. Как и собака, ИИ полностью сосредоточен на мне. Что ж, хотя бы кто-то не будет мне критиком.

Впрочем, даже если бы ИИ и вздумал взбунтоваться и захотел бы выйти за рамки дозволенно-заданного, конкуренцию с моим мозгом ему ни за что не выиграть. Тут я ничего поделать не могу. Кто сконструировал человеческий мозг – Бог или другой какой-то еще более высший разум, ответа мне никогда не узнать. Да и есть в этом смысл – разгадать тайны мозга? Я давно свыкся с тем, что человеческий мозг может все: и смотивировать на подвиг, и подставить его хозяина под удар, и гаденько и равнодушно заставить пройти мимо подлости, простить трусость или предательство. Ну а уж наставлениями-назиданиями мой мозг был нашпигован под завязку. Словом, в моей голове был интеллект, покруче бортового ИИ, а функции «ведущий» – «ведомый» у него переплетались так, что и не разделить. Над этими особенностями мозга я не задумывался до прибытия на станцию. Моя жизнь на Земле не располагала к тому, чтобы размышлять о том, что собой представляет мой собственный мозг. В социуме таким рефлексиям подвержены те, кто отдал себя во власть творчества и науки. Я не относил себя ни к тем, ни к другим. Я всего лишь доброволец, и творчества на станции нет. Принимать и отправлять пакеты с информацией из колоний и уже сформированной телеметрией станции – не бог весть какая трудная задача. Здесь, на станции, такие мысли, как оказалось, обострены. И вот тут мой мозг, похоже, дал себе вольную. Мне оставалось только выслушивать его. Я понял, что у одиночества есть один главный закон – обязательная коммуникация с собственным мозгом.

«Тебе мало той части времени, когда ты бодр, для реализации себя? Если тебе не хватает этого времени, я переключу тебя в другой режим, и тогда весь тот биологический ритм, который запрограммирован как переменные день-ночь, перестанет посылать сигналы мне, чтобы ты принял решение отключить меня на сон. Ты слишком увлекся, и скоро станешь одним из них – тех, кто ушел в вечность, а вверенная тебе станция может остаться без оператора раньше времени. На Земле не успеют среагировать на твой преждевременный уход. В твоей работе нуждаются те, кто не имеет никакой возможности самостоятельно получить то, что необходимо. Оставь свои забавы с Пентой. Тебе никогда не связаться с ней, не дотянуться до нее и не разгадать. Там слишком много загадок».

Такие монологи мой мозг ведет со мной, он увещевает меня и как будто предостерегает от чего-то. Обычно он это делает уже в конце того режима, называемого сном, под самое… чуть было не назвал это утром. Потому что ни утра, ни вечера, ни дня, ни ночи в пространстве, в котором нахожусь я вместе со своей станцией, нет. Но отказаться от созерцания этих звезд я уже не могу. Я не знаю, что меня так завораживает в них. Я провожу все больше и больше времени перед окном, иногда даже засыпаю прямо перед ним. Просыпаясь, я всегда чувствую себя разбитым, хотя эта часть станции всегда находится в состоянии невесомости и любая позиция, в которой ты засыпаешь, не может доставить тебе дискомфорта. Будто излучение этих галактик что-то убивает в моем теле. Без сил я бреду до своего спального места. Может быть, мозг прав и мне не следует столько времени проводить у окна?

Моя задача на станции почти не носит характера мыслительной деятельности, так что ошибиться я не могу. Конечные пункты получения – колонии – давно перестали самостоятельно связываться с Землей напрямую, потому что расстояния между ними велики настолько, что, сохранись такая связь, она отнимала бы огромное количество энергии и все равно информационные пакеты, передаваемые от Земли колониям и обратно, зачастую доставлялись бы неточно. Мало того, Земля и ее колонии постоянно находились в движении, удаляясь друг от друга на огромные расстояния в процессе общего расширения Вселенной, летя на огромных скоростях в разных плоскостях в направлении разных ее областей. Поэтому в ходе реализации доктрины была определена необходимость установить на примерно одинаковом расстоянии от Земли и колоний нескольких промежуточных станций на максимально возможном удалении, для которых перемещения Земли и колоний не были бы столь же слабо определяемы относительно общих параметров Вселенной, – как бы сторонних наблюдателей, определяющих координаты всех объектов. На одной из этих восьми станций я и нахожусь.

Мои обязанности простые: прием сигнала, его корректировка, систематизация и отправка дальше в колонии и в обратном направлении – все, что от меня требуется. Это моя работа. На этой станции я уже пять лет, и я никогда не вернусь на Землю. Это мой выбор.

Информация по маршруту «Земля – станции – колонии» перемещалась не в чистом виде. Она записывалась на носитель размером с человеческий ноготь и массой менее одного грамма с единственной функцией передачи данных на сравнительно небольшое расстояние – порядка ста километров. Отправленный с Земли носитель прибывал в район расположения моей станции, передавал записанную на него информацию, оборудование станции записывало эту информацию на такой же носитель и потом, с помощью смонтированного на станции микроколлайдера, направляло уже колониям. Обратный путь осуществлялся подобным же образом. Коллайдеры на станциях и в колониях настолько маломощные по сравнению с земным, что способны только на отправку микроскопических материальных объектов. Любое увеличение их мощности привело бы и к увеличению расхода энергии, требовало бы бо́льших площадей для размещения оборудования. И если в колониях со свободным пространством для помещений проблем не было, то на станции вопрос объема доступного пространства обойти сложнее, чем даже вопрос с энергией.

За эти годы я настолько свыкся с тем, что доктрина перестала быть новацией, а все мои усилия свелись к механическому выполнению определенных функций, что я стал воспринимать себя как часть доктрины, как составную часть программы по переформатированию системы. Я как программа, я – машина. Мой интерес поддерживается исключительно потому, что я все еще не знаю, что мне предстоит.

Я вглядываюсь в космическую пустоту. Я знаю, что когда-то это произойдет – об этом говорит земная наука последних двухсот лет. Вопрос лишь во времени. Я пытаюсь уловить хотя бы мельчайшие признаки по тому, как меняют свой свет звезды, по едва уловимому шороху космической пыли, по своим внутренним ощущениям, наконец. Я предполагал, что это может произойти во время моей жизни, но по-настоящему никогда в это не верил. Ну, а если и произойдет, что с того? Конец, каким бы он ни был, обязателен для любой жизни, если есть ее начало.

– Вы должны будете отказаться от всех своих инстинктов, за исключением одного. Познание для ученого – деятельность, которой необходимо посвятить жизнь, а если надо, то и отдать ее. Это единственный инстинкт, который вы можете оставить как стимул для выживания, все остальные для ученого должны стать рудиментами и отмереть в момент принятия решения, которое каждый из вас должен принять. Процессу познания вы должны подчинить всего себя – свой мозг, свои разум и тело, всю свою жизненную энергию – нервную и психическую, без остатка.