Сезон медуз
- -
- 100%
- +
Странная у неё была манера держаться. Говоря, Надя запрокидывала голову назад и немного вбок. Глаза темнели. Чем-то она напоминала испуганную девочку с картины Антона Рефрежье «…Неужели это начало конца?» Его так и подмывало спросить: знает ли она работы этого художника, но удержался.
Пока он вызывал в памяти детали картины, Надя очень точно обрисовала сидящих за столами. Нашла, что Алик похож на Бальзака, только без усов, что свидетельствовало о её образном воображении: Алика за глаза действительно называли «маленьким Бальзаком», имея в виду не только его полноту, но и его книги, по-бальзаковски монументальные и одновременно точно воспроизводящие динамику жизни, её острые углы.
Добрый и фундаментальный Алик, рассказывала Надя, сидел как бы в президиуме и розовел от тостов в его честь. Все хвалили только что вышедшую его книгу и требовали ускорить работу над очередным шедевром. Когда именинник встал, чтобы произнести встречный тост, в наступившей тишине из прихожей донеслось: «Гости у него?», «Да, гости», «Некстати. Ну да всё равно. Придётся войти…» Надя посмотрела на Алика – он покраснел, оттолкнул стул и ринулся в прихожую, из которой вернулся, ведя за руку, должно быть, ещё какую-то «звезду» в сногсшибательном костюме. Причём вид у вашего друга, отметила Надя, был одновременно и торжественный, и заискивающий. Как у чиновника, которого на дому посетило большое начальство. «Кто не знает, – сказала она, передразнивая Алика, – знайте: это Андрей Курбов, сын Владимира…»
– Ну, знаете, – рассердился Андрей Владимирович, – то, что вы говорите, обидно слушать. Мы с Аликом не то что друзья, мы с ним как бы две половинки единого целого. Я болел, три месяца пролежал в больнице. И естественно, он просто обалдел, увидев меня не в больничной пижаме. И мне было неловко: я удрал из палаты в чужой одежде. Пиджак на три размера больше, чем я ношу. Как в таком виде показаться знатным гостям?
– Я это теперь и сама знаю, – с какой-то горечью сказала девушка и опять запрокинула голову. Её золотистые волосы, как ему показалось, с тихим звоном посыпались на плечи. – Я вам говорю о том, как впервые увидела и полюбила вас. Я сразу увидела, какое у вас бледное лицо и белые пальцы. Только я не знала, от чего. Вы сидели, разговаривали, он сказал: «Знаешь, книжка уже вышла». «Я видел её». Вы говорили так, будто это вам совершенно безразлично. А Олег Викторович… Он испугался этого вашего голоса. Он, весь вечер розовый, вдруг побледнел. «Ты заметил, – сказал он, – я повернул чуть-чуть по-другому, не так, как ты говорил…» «Да уж заметил. Тебе сколько сегодня?». «Ты же знаешь – сорок». «Вот видишь! Можешь и умереть сегодня – всё равно лучше, чем написал, уже не напишешь». Боже мой, подумала я, как этот человек с выцветшими глазами несколькими ничего не значащими словами может сделать другого человека счастливым, зажечь нимб над его головой! А мне? Какие слова должен сказать он мне, чтобы и я стала счастливой? А зачем? Разве я не счастлива? Нет! Нет? А что мне нужно? Нужно, чтобы мне среди такого же застолья вдруг крикнули из прихожей: «Надина!» и чтобы я бросилась на крик и привела с собой этого человека. Только чтобы он улыбался. Интересно, а как он улыбается? За мной наблюдали. А я и не видела. Вздрогнула, когда сидящий напротив артист спросил: «На кого вы так смотрите?» Я смогла лишь ответить на вопрос вопросом: «А как я смотрю?» «Влюблёнными глазами…» Остальные встречи и не пытайтесь вспомнить. Иногда я «дежурила» в скверике возле вашей редакции, дожидаясь, когда вы выйдете, шла за вами на расстоянии. Торчала, как дура, в пивном баре Дома Ж. Всё думала: попадусь на глаза, понравлюсь, и дальше всё пойдёт как в романах. Я это не для того говорю, чтобы вы почувствовали угрызения совести. Вы ведь никогда не замечали меня, даже когда я специально лезла вам на глаза. Мне ничего не стоит заговорить с любым мужчиной, позвонить какой угодно знаменитости, а вам, сколько ни собиралась, так и не смогла. Смешно ведь, да? В наше-то время! Поэтому я ни одной своей подруге ничего о вас не рассказывала… Зато у меня было много добровольных осведомителей. Они выкладывали мне мельчайшие подробности вашей жизни, рассказывали о ваших друзьях, приятельницах, вашей жене. Хотите, перескажу?
Слушая её эмоциональный рассказ, окрашенный местами иронией и горечью, Андрей Владимирович вдруг подумал, что губы у неё на вкус, должно быть, тоже горькие. Тут же ему почудилось, что её волосы пахнут полынью. «Надо почаще говорить ей что-нибудь отвлечённое», – решил он и не замедлил:
– Всё это было бы смешно, когда бы ни было так грустно…
Она поняла его:
– Не надо. Вам это не идёт…
«Очень уж ты умна», – рассердился Курбов, но скрыл раздражение:
– С вами надо быть осторожным.
– Зачем же?! Я ведь вас люблю.
От этих тихих, почти шёпотом произнесённых слов Андрею Владимировичу стало неловко и, чтобы скрыть смущение, спросил:
– Верно, что вы даже забросили работу, которой были увлечены?
– Вовсе нет. Я её отложила, чтобы всё написанное сверить с жизнью, найти родство чувств литературных героев с моими…
Доверившись девушке, Курбов шёл рядом с нею, не интересуясь избранным ею маршрутом. Теперь он посмотрел по сторонам – они шли мимо двухэтажного особняка, вход в который стерегли пушки старых времён.
– Это наш музей, – сказала Надя. – Впрочем, что это я! За полгода наш городок можно сто раз осмотреть.
– Нет, – возразил он. – Я здесь ещё не был. Но не в этом дело. Не могли бы рассказать, о чём ваша монография?
– Тема, действительно, интересная – творчество современных писателей Латинской Америки.
– Ого! Действительно, есть над чем поразмышлять, есть что открывать. Я давно уже не читал ничего лучше, чем «Сто лет одиночества». У нас вроде бы и другие книги Маркеса переводили?
– Да. «Полковнику никто не пишет», «Похороны Великой Мамы», «Недобрый час». В чём-то перекликается со «Сто лет одиночества» роман «Осень патриарха». Если хотите, дам почитать.
– На испанском?
– Есть и на испанском.
– Жаль, что я не знаю этот язык.
– Его нетрудно освоить.
– Поздновато, наверное. Хотя, насколько знаю, он выразительный, красивый, темпераментный. Скажите что-нибудь по-испански…
– Nada у pues nada, у nada, у pues nada.[1]
– Переведите.
– Не стоит. Я ведь всё о том же.
– Наденька… – Голос у Андрея Владимировича неожиданно сорвался. Но он тут же поправился. – Надина. Пожалуйста, не торопите события. Мне, например, нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что вы, красивая, умная и странная девушка, почему-то… заинтересовались моей персоной. И вам надо посмотреть на меня более критическим взглядом, чтобы увидеть, как я… далёк от идеала, которому вы придали мою внешность. Возьмите в толк и то, что я не свободен. У меня есть жена. Женщина, которую я… уважаю, которой я… многим обязан. Которая не оставила меня в беде… в болезни… Что с вами? – всполошился он, потому что девушка вдруг остановилась и ухватилась за его руку.
– Ничего. – Она устыдилась своего порыва и руку, которой ухватилась за него, убрала за спину. – Nada. Y pues nada[1]. Я ведь вам говорила, что у меня было много осведомителей. Так вот. От них я узнала, что ни вы её, ни она вас… Вы уже не любите друг друга. Да и раньше она вас не особенно любила, во всяком случае не так, как я. И я теперь соберусь и пойду к ней, расскажу всё, как есть.
– Думаю, что этого не стоит делать. Она вас и слушать не станет, и вы окажетесь в неловком положении. Прошу, не надо делать опрометчивых заявлений…
– Хорошо, не будем торопить события.
Думая о своём, они дошли до остановки, дождались трамвая и, стоя на задней площадке вагона, доехали до грязелечебницы.
– Мне здесь выходить, – сказала Надя. – Мы живём в этом районе.
– Я тоже.
Он проводил девушку до её дома, попрощался.
– Подождите, – задержала она его. – Поцелуйте меня, я этого заслужила…
Курбов коснулся губами её щеки.
– Не так. Дайте я…
Она прижалась ртом к его губам. Губы у неё были, и правда, горькие. Отстранившись, она несколько секунд стояла с закрытыми глазами, а когда открыла их – он поразился их выражению, в котором смешались боль, нежность и печаль.
– Видите, какая я. Навязалась чужому, женатому мужчине, который и поцеловать-то меня не решился. Ничего. Nada. Даю слово, что глупостей не наделаю, ничем вас не скомпрометирую…
– Надя, что вы говорите?!
– Тогда скомпрометирую. Что вы завтра делаете?
– Загораю.
– Хотите, отведу вас туда, где никого не бывает?
– В небытие?
– Я серьёзно. Кроме меня и моих подруг о нём никто не знает. Так я вас буду ждать на остановке в любое время, какое назовёте.
– Я приду в десять часов.
Ещё у входа в подъезд он услышал, что в корпункте звонит телефон. Он с полминуты колебался, стоит ли брать трубку служебного телефона или не стоит. Но всё-таки извлёк из барсетки ключ и открыл дверь, надеясь, что звонок вот-вот оборвётся. Но он трезвонил и трезвонил. И телефон, наверное, от этого уже накалился, так что Андрей Владимирович с опаской взял трубку – и не обжёгся. Напротив, она была приятно прохладна, как Надина рука.
– Это собственный корреспондент? – спросил юношеский голос.
– Да.
– В таком случае, здравствуйте. Вы заказное письмо от Бравинского Семёна Авксентьевича, то есть от меня, получали? Оно уже должно было до вас дойти…
Курбов припомнил это странное письмо, сбивчиво излагающее конфликт в среде строителей по непонятно какому поводу. Он решил по возращении из отпуска известить автора, что письмо от него получено и отправлено руководству ПМК с просьбой урегулировать возникший конфликт. Но почему-то его заинтересовало сообщение о снимках, на которых Бравинский запечатлел прогуливавшихся по переулку людей в одежде девятнадцатого века. Может, какие-то артисты, прогуливаясь, вживались в образ?
Он рассказал в трубку, как намерен отреагировать на полученное письмо.
– А что, разве вы не напишите фельетон?
– На фельетон вроде бы этот случай не тянет.
– А жалко.
– Не стоит жалеть. Лучше расскажите, что за людей вы сфотографировали, когда добрались до дома?
– А что, вас они тоже заинтересовали? С ними что-то нечисто. На плёнке, на которую я их сфотографировал, все кадры оказались засвеченными, кроме трёх, на которых – они. Я их укрупнённо напечатал. Вид у них какой-то подозрительный. Хотите, приду к вам показать. Или ко мне пожалуйте. Адрес в письме обозначен.
– Вы живёте вроде как недалеко от набережной?
– Рукой подать. Приходите завтра утром – я как раз с дежурства вернусь.
– Договорились: между десятью и одиннадцатью…
Когда отец вернулся работы, Надя успела до мелочей припомнить, как она вела себя с Курбовым, что ему наговорила. Всё по нескольку раз прокрутив в голове, нашла, что говорила не так, как надо, не то, что следовало бы. Похвалила себя за то, что сразу же заметила, как он пытался «сыграть Иванушка-дурачка», и не дала ему это сделать. Одобрила свою решимость поцеловать его прямо в губы. Труднее или легче будет теперь, когда он посвящён в историю её любви, когда она доверила ему свою боль и свою радость? Как он откликнется? Решила ни с отцом, ни с подругами не делиться своими переживаниями.
«Буду их доверять только ему?» – спросила сама себя. И с уверенностью, что утро вечера мудренее, легла и с лёгким сердцем уснула.
Сразу две тайны
Надя встретила Курбова с улыбкой: хотя он пришёл за пять минут до десяти, она пришла на остановку раньше. Как ожидаемое, приняла предложение начать день не с пляжа, а с посещения Вишнёвого переулка, где фотограф-любитель Бравинский зафиксировал людей из прошлого. Девушка не спросила, а Андрей Владимирович не стал объяснять, что заинтересовался ими не как журналист, а потому что пишет книгу о Мастерах Времени.
Они сразу же обратили внимание на пёстро раскрашенный дом, и оказалось, что он именно тот, куда им нужно. Человек с юношеским голосом был явно не юного возраста. Он встретил их, придерживая лохматого пса с голубоватой местами шерстью, и первым делом представил его:
– Это – Союз.
– Очень приятно, – отозвалась Надя.
И сразу же они разговорились. Сначала разобрали эпизод в автобусе, в котором обе стороны оказались не правы, с чем, хоть и неохотно, согласился и Бравинский. Он пригласил их в дом, где выложил перед ними фотографии. В обличии запечатлённых на них мужчине и молодой женщины не было ничего подозрительного.
– Что вам показалось в них подозрительного? – спросил Курбов у Бравинского.
– А одежда? Не из кино же они в наш переулок вышли?
Действительно, в их одежде угадывалась мода второй половины девятнадцатого века.
– А это не вы? – спросил, взглянув на Надю, фотограф.
– В самом деле, Надя, это же вы, – поддержал его Андрей Владимирович.
– Когда вы их сфотографировали? – спросила девушка. – И чей дом, возле которого они стоят?
– Всё, что я описал в письме, произошло не так давно, 6 июля, – стараясь придать своему голосу солидность, ответствовал Бравинский. – А особняк этот старый. И сейчас в нём проживает Сергей Николаевич Русинов, известный археолог. Я с ним, можно сказать, на дружеской ноге. Сейчас он в отъезде, где-то копает что-то историческое. А меня попросил приглядывать за садиком возле дома, цветы иногда поливать.
– Если вы фотографировали 6 июля, то это точно не я. В тот день и в последующие я была в Москве.
– Вопрос исчерпан, Надина. Но так или иначе, и в девятнадцатом столетии вы выглядели бы впечатляюще, – почему-то задумчиво вымолвил Курбов.
Надя с удивлением глянула на него, но ничего не сказала.
– Знаете что? – разрядил молчание Бравинский. – Я всегда отдаю снимки тем, кого сфотографировал. Сейчас у меня три почти одинаковых снимка. Один я оставлю себе, а два отдам вам. Вам и… вам.
Поблагодарив, они стали прощаться.
– Союз проводит вас до набережной, – сказал фотограф и скомандовал:
– Союз, проводи.
Пёс пошёл впереди, словно указывая дорогу. В конце переулка он мотнул головой и вильнул хвостом, как бы попрощавшись, и повернул назад.
– Любопытное дело. Вы не находите, Надина? – спросил Андрей Владимирович.
– Мало ли кто на кого похож, – уклончиво ответила она.
– Я не об этом. Хотя вполне возможно, что девушка на снимке ваша прапрабабушка или прапратётка. Но где они перешли к нам из прошлого времени, вот в чём вопрос? Утверждают, что такие проходы открываются. Неужели и здесь такой открылся?
Надя внимательно посмотрела на него и опять промолчала. Её любимый человек открылся ещё одной стороной, ей не известной. Неожиданной, отчасти противоречащей сложившемуся представлению о нём.
Они опять сели в трамвай. Выйдя из него на конечной остановке, долго шли по пустырю, затем обошли одно за другим несколько заброшенных строений. За последним открылся вид на море. Надя повернула прислонённую к стене металлическую дощечку, на оборотной стороне которой было начертано: «Прохода нет!»
– Это для того, чтобы нас не беспокоили, – сообщила она. И по сыплющемуся под ногами песку они спустились на небольшую площадку, засыпанную почти белым песком.
– Можно не стесняться, – сказала Надя. Положив юбку и кофточку на песок, она сбросила на них лифчик, обнажив белые чашечки грудей с розовыми сосочками, и сразу же нырнула в воду.
Андрей Владимирович, стянув маечку и брюки, последовал за ней. Они плавали в чуть холодноватой по сравнению с воздухом воде, слегка касаясь друг друга телами. Оба вышли из моря одновременно. Надя сразу же сняла трусики, и, не помедлив, Курбов тоже стянул с себя плавки. Надя легла на уже нагревшийся песок. Он лёг рядом, поцеловал её прохладную грудь и губами прихватил сосок. Рука девушки скользнула с его груди к низу живота.
Ещё несколько мгновений, и могло произойти то, чего давно она хотела. Но сверху посыпался песок, и, обернувшись, они увидели двух девушек, в два голоса вопрошавших:
– Надя, ты не одна?
Курбов без промедления ответил:
– Спускайтесь, девушки, и для вас места хватит!
Девушки, по его оценке весьма миловидные, быстро спустились и через пару минут предстали перед ними неглиже.
– Искупайтесь, чтобы охладиться, – предложил он им.
Они, посмеиваясь, полезли в воду. А он, прижавшись к Наде, продолжал ласкать её губами и руками, ощущая, как она вздрагивает и наполняется желанием. Но вернулись её подруги, стали тормошить, требуя познакомить с «кавалером».
– Это не кавалер, а журналист Андрей Владимирович, – строго сказала Надя. – Он знакомится с достопримечательностями нашего города.
– Наш тайный нудистских пляж – безусловно, замечательная достопримечательность, – сказала девушка по имени Валя.
– А прекрасно сложенные девушки, загорающие нанём, – ещё более замечательная достопримечательность, – продолжила её другая девушка по имени Лена. И добавила: – Мы готовы стать гидами.
– А вы-то тут причём? – удивилась Надина.
– Причём или не причём?… Давай померяемся, кто из нас троих больше подходит, – предложила Лена.
Глянув на Курбова, Надя вдруг согласилась.
Удивительно, но по росту, по размеру слегка розоватых от недолгого загара грудей и ягодиц три подруги оказались одинаковыми.
– Будем по очереди проводить экскурсии, – засмеялась Валя.
– Если бы не разные обличил, – засмеялся и объект интереса, – можно было бы предположить, что вы – близнецы. Но даже в этом случае все преимущества у Надежды Леонидовны. Она первой согласилась показать мне все здешние примечательные места. Но совместное обнажение под солнцем интимных частей тел на этом интимном пляже можно при желании продолжить.
– Мы – за, – подняли руки Валя и Лена.
– А мы? – обернулась к Курбову Надя.
– Я взял на себя смелость внести такое предложение от нас обоих. Но, наверное, надо было согласовать…
– Согласовано, – подтвердила Надя и шлёпнула по песку, будто приложила печать.
Ничего не скроешь
Походы на тайный пляж теперь стали ежедневными. И когда с ними не было её подруг, они надолго срастались. И жажда друг друга была настолько сильна, что начинала их мучить сразу же после расставания и не проходила, пока они снова не срастались.
Их, конечно, видели вместе знакомые и соседи. И как-то кто-то спросил Лиду, кем им приходится девушка, с которой в последнее время видят её мужа.
– Его родственница, – соврала Лида. Но в свою очередь задала такой же вопрос ему.
Стараясь не врать, а, основываясь на правде, фантазировать, Андрей Владимирович начал с того, что подтвердил: действительно, такая девушка существует. Она местная, но сейчас заканчивает аспирантуру в Москве по литературоведческой тематике. Он с ней познакомился на дне рождения Алика, к которому она пришла с женихом – специалистом по Аликову творчеству. А недавно местный фотограф, который немного с приветом, пришёл на корпункт с пустяковой жалобой. И между прочим, рассказал, что по просьбе соседа, уехавшего в командировку, присматривает за его домом и поливает в садике под окнами цветы, и вот, собравшись опять этим заняться, увидел возле этого особнячка незнакомых людей – мужчину и женщину в каких-то древних одеждах. Подумал: может, артисты, и сфотографировал. Они его, видимо, не заметили. Мужчина достал ключ, открыл дверь, и они вошли в дом. Вместо того, чтобы позвонить куда следует, фотограф стал ждать, не выйдет ли парочка из дома. Не вышла. Он стал заглядывать в окна. Увидеть ничего не увидел, поскольку изнутри они закрыты ставнями, но пригнаны они не очень плотно – просочился бы свет даже от карманного фонарика, но во всех комнатах было темно, и из них не долетало ни звука. Повторный осмотр он сделал ближе к ночи, и тоже безрезультатно. На другой день утром приехала следственная группа. Обыскали дом, ничего в нём не нашли и опросили соседей. К нему почему-то не зашли, а сам он к ним выйти по какой-то причине не имел возможности. Попозже, когда он всё-таки смог выйти, соседка ему рассказала, что пропала какая-то молодая женщина. Сигнал о её исчезновении, видно, был анонимный. Но по городу уже поползли самые разные слухи об этом происшествии. Из какого источника они вышли – не известно. Но в заведённом по ним деле есть фотография молодой женщины, сфотографированной возле дома археолога Сергея Николаевича Русинова. Приехавшие утром следователи показали соседке фотографию, и она сказала, что видела эту девушку тут не один раз, только в другой, какой-то странной, одежде. Видели и другие, которые так же, как и она, думают, что эта девушка – невеста владельца особняка. «Как человек с приветом, фотограф не показал соседке свой уже напечатанный снимок, а принёс его ко мне на корпункт. Я посмотрел на фотографию и узнал на ней ту самую аспирантку, только в каком-то непривычном для нас одеянии. Неужели это она пропала? Я взял снимок и пообещал разобраться. Вот он – посмотри. Видишь, какая на ней одежда? Так вот. Я загорал на пляже среди людей, которые меня не знают, и вдруг слышу: кто-то обращается ко мне по имени-отчеству. Я обернулся – и, что ты думаешь? – та самая аспирантка… Я спросил, когда и где её нашли? Она ответила, что и не думала пропадать. Приехала на днях домой на каникулы. Тогда я достал из барсетки эту фотографию. Вот, говорю, это же вы. Нет, это не я, ответила. Не было у меня такого платья и нет. В таком случае, говорю, судя по одежде, это ваша прапрабабка или её сестра. Есть, сказал ей, свидетельства об образовании своего рода «калиток» в заборе Времени, и через них можно перейти, например, из прошлого в настоящее. Может, и её прапрабабушка воспользовалась такой «калиткой»? Интересно, зачем она приходила в наше время? Спросил: что она знает о своих предках? Ничего, оказывается. В результате договорились, что она попробует что-то разузнать, покопавшись в фондах музея, а я попробую поискать следы в городском архиве. Встречаемся, рассказываем друг другу, как идут поиски. Пока ещё нет ничего, представляющего хоть какой-то интерес.
– Надо же, – театрально всплеснула руками Лида. – Какой романтический сюжет. Заслушаешься…
– Напрасно иронизируешь. Известный факт: перед Первой мировой войной, за два или три года до неё, группа богатых итальянцев, более ста человек, отправилась в путешествие в комфортно оборудованном поезде. Очевидцы рассказывали: поезд вошёл в туннель, и его внезапно окутал густой туман, когда он разошёлся, то с ним исчезли и поезд, и его пассажиры. И никаких следов, хотя их долго пытались найти. В конце концов туннель замуровали, а во время Второй мировой войны он был полностью разрушен сброшенной бомбой. Спустя время в Мексике в одном из архивов обнаружили папку с документами по факту обнаружения в 1845 году более ста людей в странной одежде, которые утверждали, что они итальянские путешественники, совершающие турне по своей родной стране. Они назвали день и год, в которые отправились в путь. Всех их, опросив по очереди, сочли сумасшедшими и поместили в лечебницу. Что с ними стало – не известно. А лечебница уже давно ликвидирована.
– В нашем мире, не то реальном, не то, может быть, как ты утверждаешь, ирреальном, всё возможно, – философски оценила сказанное Лида.
– Улыбайся, улыбайся… Таких случаев зафиксировано достаточно много. Я их, можно сказать, регистрирую. Я ведь тебе говорил, что пишу книгу о Мастерах Времени?
– Ничего ты мне не говорил. Пойду готовить ужин. Минут через пятнадцать будет готов.
Складывая после ужина тарелки в мойку, Лида вдруг сказала:
– А знаешь, я по горло сыта курортной жизнью. Хочу домой, в Москву. Соскучилась по нашей клинике, где мне было интересно работать. Можно мне вернуться? Пока вы тут с аспиранткой будете искать «калитку», я там побуду А если поиски затянутся, я там и останусь.
– Работа по душе со временем тебе и тут найдётся. Помнишь, в фильме «Подвиг разведчика» наш Кадочников говорил немецкому разведчику: «Терпение!» И я скажу: «Терпение, Лидочка!»
Встретившись с Надиной на следующий день в традиционной время на остановке, он сказал:
– Давай сегодня проведём время на лечебном пляже. Хочется почувствовать себя курортником, посчитать, сколько у меня осталось суток до конца отпуска.
– Нет и нет! – неожиданно громко запротестовала она. – Весь день сегодня мы проведём на нашем пляже. Я и девчонок предупредила, что сегодня только наш день.
– Почему? Давай объявим нашим днём завтра.
– Я не могу терять этот день. Завтра и ещё дня два я не смогу быть с вами. Я запру себя в доме и не буду выходить. Надеюсь, понятно, почему?
– Не совсем. Но раз нужно, могу ли я противиться…
И действительно, девушка всё время неистовствовала, не давая ему не минуты на то, чтобы освежиться в море. В конце концов он попросил сделать перерыв.
– Пожалуйста, нет, – чуть слышно попросила она.
И от этого страстного шёпота, какого он никогда в жизни не слышал, его окутала нежность. И он совершил что-то такое, от чего она потеряла сознание.