Позови меня, Ветлуга

4

Ехали строить. Ехали именно за большим рублём, а не за туманом, как ехал в своей песне бард Юрий Кукин. Ехали в какой-то дальний район на юге области. И приехали: двадцать ребят и пять девчонок – весь стройотряд. Приехали на большом автобусе прямо во двор школы, в которой предстояло жить. Общая запущенность и выбитые стёкла говорили, что в школе этой не учатся уже несколько лет.

Встречал студентов-строителей председатель колхоза, маленький мужичонка в зимних ботинках на толстой микропоре, сером скромненьком костюмчике, клетчатой рубашке, застёгнутой под горло, на голове – шляпа. Пока ребята вытаскивали из автобуса сумки и рюкзаки, он, непонятно к кому обращаясь и тыча пальцем в землю, страстно рассказывал о своём родном колхозе. Оказалось, что большое старое село Знаменское и деревня Лягушиха, в которой находится центральная усадьба, стоят на разных берегах речки или ручья, не поймешь, как правильнее, потому что её и вброд не перейдёшь, и купаться стыдно.

Потом, увидев или узнав старшего, председатель сразу преобразился в разумного человека: ни лишних слов, ни лишних движений, и, обращаясь к нему, чётко произнёс:

– Михал Михалыч, вся конкретика у меня в правлении через два часа. Приезжайте вместе с бригадирами. А сейчас устраивайтесь, располагайтесь, я вам оставляю водителя Николая с моим газиком. Все вопросы к нему.

С этими словами председатель развернулся и не торопясь пошел вдоль берега к сомнительному по ветхости мостику через ручей. Рядом стояли бетонные мощные быки без пролётов для новой переправы.

Перво-наперво три человека были отправлены с лопатами, топорами и пилами строить «голубятню» – так нежно Марков называл общее место. Светленький, аккуратненький домик из необрезной доски был быстро поставлен в зарослях орешника, который начинался сразу за школой, постепенно переходя в берёзовую рощу.

В школе были приготовлены и раскладушки, и матрасы, и даже постельное бельё. Устроились в четырёх классных комнатах: в двух – ребята, девчонки – отдельно, штаб – отдельно.

Через два часа доцент с двумя бригадирами-старшекурсниками уехал в правление «на конкретику» – уточнять фронт работы. Хотя все договора и прикидочные сметы были подготовлены ещё с весны: основный объект был – двадцать пять километров асфальтовой дороги от главной усадьбы до реки Суры, настоящий объём работы и большие деньги, которые можно было заработать.

Вернулись быстро, через час. Сказать, что вернулись грустные, – значит не сказать ничего. Вернулись никакие. Сразу прошли в комнату, отведённую под штаб, и Ворошилов невольно оказался участником разговора Маркова и бригадиров. Он зашёл спросить про какую-то чепуху, а ему сказали.

– Садись, послушай, потом с тобой разберёмся.

Ситуация с дорогой оказалась даже не патовой, а матовой. Грузовики, тяжёлая техника, песок, щебёнка – всё было готово, можно было начинать работы на дороге хоть завтра. Даже самодельный передвижной заводик для варки асфальта недорого купили у бригады армян, которые работали год назад в соседнем районе. Проблема обрисовалась буквально на днях: выделенные на второй квартал фонды на дорожный битум отданы каким-то военным организациям, и колхоз получит их только в третьем квартале, а это значит в сентябре, а значит – строительство дороги накрылось. И те мифические толстые тысячи рублей уплывали из-под носа.

Вся эта мелочовка – установка моста на готовые быки, возведение крыши на коровнике, проводка электричества – могли покрыть только накладные расхода и питание. Надо было срочно искать подряды в соседних хозяйствах или районах.

– Михал Михалыч, – осторожно вмешался Ворошилов. – А что, если я к отцу съезжу? Для него нерешаемых вопросов не существует!

В комнате повисла тишина недоумения. Андрей продолжил:

– Михал Михалыч, мы ведь своё просим. Так бы я никогда не осмелился к нему обратиться – не такой он человек, лишнего не даст. Я помню, как пять лет назад мой двоюродный брат из Москвы поступал в наш политех. Он подал документы на какую-то простенькую специальность – боялся экзаменов. А когда сдал на все пятёрки, захотел перевестись на другую, где проходной балл был выше. Отец пошёл к ректору политеха Тузову, они вместе когда-то учились, и попросил за брата. Тузов спрашивает: «Что, двойку получил?» Отец отвечает: «Нет, наоборот – все пятёрки! Просто хочет на другую специальность». Тузов сказал: «Это – всегда пожалуйста!» Тогда отец пришёл домой, позвонил брату и сказал ему: «Запомни – за отличника всегда приятно просить, за двоечника – противно!» Так что давайте я попробую, слетаю завтра к отцу?

В город поехал с утра на председательском газике, как белый человек. Где находится «Облсельхозтехника», водитель Николай и сам знал.

Андрей в кабинете у отца за всю жизнь был два раза, но секретарь Нина Ивановна его сразу узнала. Увидев Андрея, она вскочила, хотела доложить, а Андрей её остановил:

– Не надо, Нина Ивановна, я по делу, я подожду, как все.

Кабинет у старшего Ворошилова был необычный: стол в половину комнаты, на полу – ковры, шторы задёрнуты, несмотря на яркий солнечный день, свет с потолка – мягкий, приглушённый, и на столе постоянно горит допотопная настольная лампа.

Сына он встретил с ехидцей.

– Ну, что – случилось что-то?

– Нет, пап! Я по просьбе коллектива. Помочь надо.

Старший Ворошилов ситуацию разрешил в два звонка: начальнику Стройкомплектснаба и первому секретарю райкома.

– Все фонды твоему председателю отдадут на этой неделе, сверх фондов надо будет – пусть напишет письмо «в порядке оказания технической помощи…». Он знает – как. Будет нужна техника, любая – сам поедешь в район, найдешь там первого, скажешь, что ты – Ворошилов, он поможет. А на председателя твоего посмотрим: он знает, что с него причитается.

Всё утряслось, как и обещал отец. Фронт работ был выпрямлен, и единственное, что изменилось, это председатель стал звать Ворошилова Андреем Сергеевичем, а с его легкой руки и остальные стали величать. Ощутив своё несколько привилегированное положение, Андрей напросился в бригаду плотников, которая устанавливала перекрытие на новый мост, и ходил он теперь в кирзовых сапогах, ватнике, с топором в руках и с карманами, полными гвоздей «сотки». Работали с семи до семи с перерывом на обед. Воскресенье – выходной: мылись в бане, играли в футбол, ловили рыбу, собирали грибы, в клубе смотрели кино.

Клуб летом функционировал ежедневно, там устраивались танцы под радиолу. На каникулы к родителям и бабушкам из города приезжало много молодёжи: девчонки из медучилища, будущие медсёстры и ребята из автодорожного техникума, которые перед армией иногда успевали там прямо, при техникуме, получить водительские права. Каждый вечер они собирались у сельского клуба, лузгали семечки, девчонки хохотали, пацаны курили и хвастались тем, чего не было, и вообще воображали из себя и выделывались. Часто приезжали ребята на велосипедах и мотоциклах из соседних деревень и за пять, и за десять километров. Пьяные редко здесь показывались, а если появлялись, то отношение к ним было какое-то брезгливое, и старались их с жалостью и осторожностью быстренько проводить домой. Хотя бутылку в складчину приходилось покупать каждый день: с ней ходили к заведующему клубом и уламывали его открыть. Тогда все заползали в помещение и начинались танцы, которые представляли собой фантастическую картину: все ребята в кедах или сапогах, ватниках, кепках, с сигаретами в зубах, а их подружки в туфельках-лодочках, лёгоньких платьицах, накрашенные, наманикюренные, с причёсками. И танцуют они парами, и радуются друг другу.

Андрей тоже по вечерам ходил в клуб. Молоденькие девчонки-пигалицы строили ему глазки и просто приставали. Две из них на какое-то время сделали Андрея объектом своих ежедневных розыгрышей. Каждый вечер после закрытия клуба они хором просили его: «Андрей, проводи!» А когда он отнекивался, они пристраивались к нему в хвост и начинали петь частушки с картинками:

Или:

Однако через месяц почти ежедневных наблюдений всей этой, на первый взгляд, скабрёзной тусовкой, в которой средством общения был на пятьдесят процентов матерный язык, Андрей ощутил некую целомудренность, которую берегут ребята. Ущипнуть за зад, схватить за грудь – это можно, это – проявление симпатии, это даже поощрялось девчонками. А поцелуи или – затащить в баню, вообще, все интимное было не просто предосудительно – было за гранью возможного и за гранью понимания. В городе – да, а здесь наш родной, правильный мир. Хотя в селе были три доярки: две Таньки и Зинка. Это были прожженные тетки. Одна Танька была вдовой – у неё мужа раздавило трактором. Другая Танька была солдаткой – у неё муж из армии не вернулся, и осталась она одна с ребёночком. Зинка была вообще холостая, то есть у неё было трое детишек от разных мужиков, но замужем она не была. Жили её детишки с бабушкой, а Зинка жила одна в своей избе и, как говорится, гуляла напропалую. Бабам было лет по тридцать, и студенты по ночам похаживали к ним в гости. И втроём ходили, и впятером даже.

Возвращались под утро всегда пьяненькие и довольные. Вспоминали свои гаденькие похождения, гнусно смеясь: «…а Танька говорит – хоть втроём, хоть впятером, а по-собачьи не буду», «…а Зинка говорит – а я только после четвёртого мужика улетаю». Андрей выходил при таких разговорах на крыльцо – что-то ему претило внутри даже присутствовать при них.

Андрей же повадился по вечерам ходить в клуб, но не на танцы. Иногда в небольшой комнатке за сценой этого местного дома культуры деревенские собирались и играли в карты. Играли в очко, играли и в свару. Играли по копеечке. Студентов тоже приглашали. Андрей, как всегда при игре, некоторое время стоял в стороне, присматриваясь. Потом, войдя во вполне логичное, по его мнению, течение игры, он садился за стол, и к закрытию клуба у него в кармане всегда был плюс: полтора, два рубля. Эти деньги он считал как бы общественными и покупал на них в сельмаге конфеты и пряники к чаю, который по вечерам пили в школе.

Интересное, неожиданное и чем-то тревожное знакомство у Андрея произошло уже в конце лета, когда бригадиры закрывали последние наряды, а доцент Марков делал расчеты по зарплатам и выписывал ведомости. В клуб вечером заглянули трое незнакомых мужчин. Андрей их сразу заприметил: он ещё не заходил в комнатку за сценой, где играли, и стоял около радиолы, перебирая пластинки. Вошедшие были не такие, как все, не деревенские – одеты они были в костюмы и в шляпах. И не только в одежде было дело.

Зайдя в зал, троица остановилась, о чём-то переговариваясь. Андрей ощутил запах адреналина, который повисает на городских танцплощадках перед драками. Но мужчины вышли на крыльцо и остались там курить.

Прошло с полчаса, прежде чем Андрей их увидел снова. Он уже сидел за столом с картами в руках, когда в комнату за сценой незнакомцев завёл Ванька, тракторист из соседней деревни. Андрей его хорошо знал, работали вместе и играл с ним несколько раз здесь в клубе и в очко и в свару. Ванька представил новичков, как своих гостей из города, и спросил: нельзя ли им сыграть по копеечке? И тут до Андрея дошло – что его смутило при первом взгляде на незнакомцев. Он понял – кто это. По крайней мере, про старшего, которого Ванька-тракторист назвал дядей Савелием, он мог сказать точно, что это «игровой», так зовут в определенных кругах профессиональных игроков и катал. И тут уже до Андрея дошло, что они пришли по его душу.

Дядя Савелий стал отнекиваться, играть в простачка, мол, он сперва постоит, посмотрит. Минут через двадцать Андрей решил выйти, проветриться под предлогом, что по малой нужде, и попросил его место не занимать. Очень быстренько он прикинул в уме, что за полтора месяца выиграл у местных около сорока рублей, не больше! Увидев во дворе клуба своего бригадира, Андрей подошёл и попросил его по-быстрому принести из школы, из его чемоданчика, что стоит под раскладушкой, три червонца. Как ни старался Андрей, бригадир заметил волнение и спросил: не нужна ли ему физическая поддержка. Андрей только ухмыльнулся.

В этот день дядя Савелий за стол так и не сел. Андрей даже успокоился. Сыграли они на следующий день: Андрей если и не примитивно, то довольно быстро проиграл тридцать рублей, встал из-за стола и, виновато улыбаясь, извинился у присутствующих.

– Вот какая судьба. Как не упирайся, а всегда при своих остаюсь.

– Погоди, Андрей! Хотел я с тобой поболтать.

– А о чём, дядя Савелий?

– Пойдём покурим на крылечке.

На крыльце клуба их уже дожидались бригадир с ребятами.

– Андрей, пойдёшь домой? Мы тебя ждём!

– Да, минут через десять. Вот только по сигаретке выкурим.

Отошли вдвоём недалеко в сторонку, закурили.

– Ты всегда так играешь?

– Да я не играю. А когда играю, то так.

– Да нет – ты играешь. Ты сразу понял – кто я?

– А я и сейчас не знаю – кто вы!

– Давай быстренько закончим наш разговор. Я за свою жизнь второй раз встречаю человека, который знает – какая выйдет следующая карта. А я прожил большую жизнь. Так ещё раз спрошу: ты сразу понял – кто я?

– Сразу!

– Ну и чего же ты не ушёл?

– Я решил сначала отдать то, что здесь взял.

– Скажи: не хочешь сыграть по-настоящему? С условием: ты никогда и ничего не проиграешь?

– Да нет, дядя Савелий, спасибо!

– Ладно. Может, ещё встретимся.

На том всё и закончилось. Пока.

В последнюю пятницу августа председатель Иван Иванович, Марков и все бригадиры собрались в правлении колхоза подписать ведомости на зарплаты. Наряды были уже закрыты, и деньги в банке получены. Бухгалтер и кассир ждали только команды. Почему-то был приглашён и Андрей.

У ребят получилось от трёхсот до пятисот рублей на нос, бригадирам – по тысяче. Сколько получил доцент – осталось тайной. Председатель попросил Андрея остаться после того, как все довольные стали расходиться. – Это я не знаю кому! Наверное, всё же тебе! – председатель открыл ящик стола, вытащил пакет и протянул его Андрею.

Тот развернул его, в пакете лежала банковская упаковка четвертаков, две с половиной тысячи рублей. Он удивлённо поднял глаза на председателя.

– Да-да! Так положено. Чьё это – не знаю. Тебе решать. Может, ещё со мной когда-нибудь поработаешь, я буду рад.

5

Отцу Андрей всё рассказал. Тот выслушал и не удивился.

– Заработал, значит – заработал. Значит – всё правильно делал. Деньги – твои. Только не забудь всем сделать подарки, председателю – тоже! И вообще запомни: самое ценное – это не деньги, а твоё имя, которое надо строить всю жизнь. И, построенное, его надо беречь. Вот моим именем можно открыть многие двери.

И спортсмен, и политик, и артист, и портной половину своего успеха имеют от имени. Мы идём на спектакль, не зная: хороша ли постановка, идём только потому, что на сцене играет артист со знакомым именем. У любого, самого сильного боксёра, мандраж перед боем, если он идёт на ринг драться против чемпиона мира, чьё имя звучит.

Деньги в кармане не таскай. Две с половиной тысячи – это очень большие деньги. Можно машину подержанную купить, но тебе пока рано. Хочешь мотоцикл «Ява-350»? Я – договорюсь!..

Председателю Андрей купил на базе ОРСа пароходства коробку чешского баночного пива и на такси в тот же день отвёз в деревню. Маме – золотую цепочку с жемчужным кулончиком, отцу – серебряный подстаканник, подружке своей, однокласснице Наташке – колечко с красным камешком. А Эллину с её маман он удивил, когда припёр им в дом новый здоровенный телевизор «Чайку». Помогали друзья-одноклассники Саенко с Богатенковым, которые тут же бросились устанавливать антенну и настраивать программы.

Маман только покачивала головой, поглядывая на ребят и убирая со стола какие-то лоскутки. Как-то не сразу Андрей распознал в них распоротое зимнее пальто Эллины, и потёртый песцовый воротник его лежал тут же, на стуле. И понял он вдруг, что сделал глупость.

Сертификаты для внешторговского московского магазина «Берёзка» он выклянчил у отца. Тот долго пытался отговорить сына не делать такой подарок чужой шестнадцатилетней девушке, что таким подарком он может её обидеть. Но Андрей дал понять отцу, что он всё равно сертификаты купит с рук, и неожиданно отец согласился помочь. Задумчиво и глядя куда-то в угол, он произнёс:

– Как удивительно жизнь тасует свою колоду.

– В смысле? – спросил Андрей.

– В том смысле, что эта девочка, Эллина твоя, с детства должна была ходить в таких дублёнках. Деду, то есть прадеду её, принадлежала когда-то половина домов на той улице, где она сейчас живёт. Вот в этом смысле. Она из очень известной семьи, я имею в виду – до революции известной.

Польскую дублёнку, коричневую, с воротником из ламы Андрей привёз из Москвы и попытался довольно обыденно вручить её Эллине. Но та, когда развернула пакеты и увидела эту восхитительную необычную вещь, закрыла лицо руками, уселась на краешек своей кроватки и прошептала: «Это не для меня!»

Эллина матушка оказалась дома и, почувствовав, что происходит что-то не то, уверенно постучав в дверь дочкиной комнатушки, вошла. Она тоже увидела небрежно брошенную на кровать шикарную дублёнку.

– Андрей, во-первых, таким подарком ты унижаешь нас, во-вторых, вы ещё дети и не имеете права распоряжаться такими вещами, и в-третьих, Эллочка не невеста тебе, и ты должен уже понимать уместность и неуместность тех или иных подарков.

– Да, да и ещё раз да! Но, во-первых, мы уже не дети, во-вторых, подарок должен быть неожиданным, в-третьих, я деньги эти честно заработал и что хочу с ними, то и делаю.

Тут Андрей и сам почувствовал долю лукавства в своих словах и с оскорблённым видом покинул опешивших мать с дочерью.

После этой сцены Андрей долго не показывался в доме Эллины.