- -
- 100%
- +
Легкое головокружение, подкатывающая тошнота, и:
– Вот скотство! – сказал сам себе Алеша.
– Вот скотство! – крикнул он невидимым стенам.
– Вот скотство! – крикнул лестнице.
– Вот скотство-о-о!!! – заверещал Алеша, отталкиваясь что было сил от лестницы и падая в черную бездну бесконечного погреба…
Проснулся Курбатов от того, что прямо над ухом громко кукарекал петух.
Он открыл глаза и увидел, что лежит на зеленом лугу, в зарослях клевера и ковыля. Светило солнце, гудели стрекозы и пчелы.
Алеша поднял голову, привстал. Неподалеку стоял небольшой сарай и рядом стог желтого сена. По лугу бегал молодой петух и истошно горланил, а за петухом с серпом в руке гонялся матрос Семен. Из-за стога доносилось чуть слышное пение и негромкий смех.
– Семен! – позвал матроса Алеша. – Ты чего?
Семен изловчился, прыгнул и в полете швырнул в петуха серп. Серп просвистел над землей, срезая головки одуванчикам и подорожнику и стукнул петуха рукояткой по гребешку. Крякнув по-утиному, петух покатился по траве. Матрос шустро подскочил, схватил беднягу и резким рывком скрутил ему шею.
– Наконец-то! – выдохнул облегченно. – Попался, гаденыш!
Алеша встал и подошел к матросу.
– Проснулся? – не то спросил, не то просто констатировал Семен.
– Ага, – кивнул Алеша. – А что случилось-то?
– Ты уснул прямо на лестнице. И упал. Не помнишь?
Алеша отрицательно помотал головой.
– А я достал тебя, – продолжал Семен, – положил на траву, сам же пошел к колодцу, топиться. Иду топиться и вижу, петух этот скачет. Нет, думаю, дудки! Не уйдешь от меня! Ну, я серп, что у колодца валялся, хвать – и за ним. Минут десять бегал. И вот, поймал-таки! – потряс убиенным петухом перед носом Курбатова. – На, дарю.
Алеша, взяв петуха, посмотрел в сторону стога, откуда все еще доносились переливы звонкого смеха. Теперь к ним еще и гармонично примешивалось звяканье расстроенной гитары.
– Семен, а кто там за стогом? – спросил Курбатов, кладя петуха в траву.
– Когда мы с тобой вылезли из погреба, туда завернул неизвестный мужик в сопровождении двух каких-то старшеклассниц, – поведал Семен. – Прелюбодеи, ясно же.
– Так это, наверное, Жерар! – обрадовался Алеша. – Ну конечно, кто еще? Школьниц спаивает!
– Все пьяные были, это точно, – брезгливо поморщился Семен и сплюнул.
– Айда к ним, – потянул Алеша Семена за рукав в сторону сена.
– Нет! – отдернул Семен руку. – Ступай один, а мне еще топиться надо. Я лучше к колодцу пойду.
– Ну, как хочешь, – отмахнулся Алеша и поспешил к стогу.
Он сделал несколько прыжков, как вдруг поскользнулся и упал прямо на валявшийся в траве серп. Неприятно кольнуло в области подмышки.
«Черт! – подумал Алеша, глядя вслед уплывающим от него облакам. – А ведь что-то с подмышкой у меня уже происходило… Какая-то травма… Вот только никак не вспомню, какая именно…»
В тот самый миг, когда Алеше показалось, что он вот-вот вспомнит, что же именно стряслось ранее с подмышкой, подбежал Семен и стал поднимать его с земли.
– Что с тобой? Ты ранен? О, Господи Боже!!!
Последнюю фразу Семен прокричал, увидев торчащий из Алешиной подмышки серп. Матроса начало отчаянно рвать, и помощи от него ждать явно не приходилось.
«Да и не нужна мне помощь, – успокаивал себя Алеша. – Сам справлюсь».
И он дернул серп за ручку. Из подмышки потекло что-то теплое. Алеша потрогал рукой и увидел на пальцах кровь. Голова закружилась, он сел на траву и попытался зажать рану рукой. Увидевший это Семен скорчился в очередном, еще более злостном приступе рвоты.
– По-моему, я теряю сознание, – прошептал Алеша, вновь медленно опускаясь в траву.
Последнее, что мелькнуло перед глазами, были Семеновы штаны и лужа блевотины посреди клевера.
Проснулся Курбатов от того, что прямо над ухом громко кукарекал петух.
«Этого не может быть, – не поднимая век, подумал он. – Радиоприемник разбит Семеном. Петух убит им же. Так что, как ни крути, кукарекать некому. Наверное, это мое воспаленное подсознание играет со мною шутки. На самом деле кто-то разговаривает, а мое воображение, растревоженное последними событиями, говорит, что это кукареканье. Вот открою сейчас глаза – и кукареканье превратится в голоса…»
И, не откладывая дело в долгий ящик, Алеша стал потихоньку открывать глаза. И действительно, никакого кукареканья не было. Говорили люди.
– Пришел в себя! – воскликнул Семен.
Рядом с ним стояли Жерар и какие-то мелкие девицы, на вид лет шестнадцати. Девицы были пьяны и слегка покачивались в такт дуновениям ветра. Да и сам голый по пояс Жерар, похоже, изрядно выпил. Одна девица держала его за локоть, а другая безостановочно ковырялась пальцем у него в пупке.
– Ну, пришел и пришел, – равнодушно сказал Жерар, взглянув на Алешу. – Мне-то что? У меня вон девочки есть! И гитара есть. И вообще, плевал я на вас обоих. Катитесь отсюдова!
Алеша встал и спросил у Семена:
– А что происходит?
– Это краеугольный вопрос всего бытия, – глубокомысленно протянул Жерар и ущипнул одну из школьниц за грудь.
Та взвизгнула и залилась смехом.
– Я утопиться хочу, забыл? – обиделся Семен, уставившись на Курбатова, как на предателя.
– Ах, ну да-да, конечно, – закивал Алеша. – В колодце. Помню.
И стал искать глазами колодец.
– Я просто ждал, когда ты наконец очнешься, – продолжил Семен. – Глупо как-то топиться в колодце, когда никто не смотрит. Понимаешь?
Алеша снова неуверенно кивнул.
– Девочки, – предложил вдруг Жерар, – а не пойти ли и нам с ними? Не посмотреть ли на то, как топятся матросы? Это ж оксюморон! Да еще и в колодце.
Школьницы радостно запрыгали и завизжали.
– Ну что ж, – вздохнул Семен. – Идемте.
И все пошли к колодцу.
– Как подмышка? – спросил Семен у Алеши по дороге.
– А как она должна быть? – удивился Алеша. – На месте.
Семен причмокнул:
– Да ты ж в нее серп всадил по самую рукоятку. Не помнишь, что ли?
Алеша попытался вспомнить.
«Да, кажется, что-то связанное с подмышкой было… – вспоминал он. – Какая-то травма… Вот только какая именно?..»
Голову его, казалось, заполнили мартовские туманы: все предшествующие события сливались в одно серое, неразличимое пятно.
– Да нет же, – оттолкнул Жерар виснувшую на нем школьницу. – Не серп, он у себя вырвал кусок подмышки. Я свидетель. Мерзкое, замечу, зрелище!
Алеша не помнил ни того, ни другого события. Хотел было пощупать свои подмышки, но постеснялся присутствия школьниц.
Он сказал:
– Прошлое – как пустота между строк: оно не имеет значения. Важны лишь строки.
– А что такое эти строки? – хитро прищурился Жерар.
– Мы сами и есть строки, – пояснил Алеша.
Жерар присвистнул.
– И вправду умный малый, – повернулся к шагающему рядом Семену.
Тот лишь кивнул в ответ. Остальную часть пути проделали молча.
Наконец они приблизились к цели.
Алеша, Жерар и школьницы остановились недалеко от колодца. Семен же влез на лежащий рядом камень и водрузил одну ногу на край сруба.
– Ну, пора, – сообщил он Алеше и Жерару.
– Удачи тебе, – пожелал Алеша.
– Не тяни! – крикнул Жерар. – Припекает!
Семен посмотрел в глубь колодца.
– Желаю, чтобы ваши строки не заканчивались ни вопросительными знаками, ни многоточиями, – громко произнес он и шагнул в колодец.
Школьницы, радостно взвизгнув, захлопали в ладоши.
– А ну, цыц! – гаркнул Жерар. – Это торжественный момент! Слыхали, как здорово матрос сказал? Эх вы, лахудры мелкие! Ничего-то не понимаете!
Школьницы продолжали смеяться.
– Ну ладно, я вам покажу! – принялся шлепать их по задницам Жерар.
Но это раззадорило девиц еще сильнее, и они вновь повисли на шее Жерара.
– Ладно, мы пошли, – обнял тот разом обеих. – Нас ждут объятия разврата.
– А мне что делать? – растерялся Алеша.
– Не знаю, – зевнул Жерар. – Как там сказал этот колодезный матрос – пиши свои строчки, только не заканчивай на вопросах и двоеточиях?
– Многоточиях, – поправил Алеша.
– Ну, короче, ты понял. А главное, по возможности береги желудок.
И Жерар со школьницами отправились назад к стогу сена.
Алеша долго смотрел им вслед, пока три фигурки не скрылись вдали. Затем он подошел к колодцу и заглянул в него. Там была лишь тьма и тишина.
Тогда Алеша лег на траву, закрыл глаза и стал считать до десяти. На счете «восемь» он провалился в сон. А на счете «десять» проснулся. На этот раз окончательно.
ВЫБОР
Родителей у Андрея не было. Не было ни брата, ни сестры. Даже бабушки не было. Его воспитывал дед.
Дед работал в школе преподавателем истории. Платили мало, и чтобы денег хватало, дед часто брал дополнительные часы, занимался репетиторством, подрабатывал сторожем в той же школе, где и преподавал. Андрей постоянно был рядом. Все учителя его знали и ждали, когда он уже наконец станет полноправным учеником.
Андрей любил школу, потому что в школьной столовой хорошо кормили. У деда, при всех его стараниях, так вкусно не получалось. Обычными блюдами в их доме были хлеб, пельмени, копченая колбаса, отварная картошка да яичница. Правда, с каждой зарплаты дед обязательно делал Андрею подарок: покупал шоколадку, бутылку лимонада и апельсины, клал все в пакет и оставлял у кровати спящего внука. Андрей просыпался, находил этот нехитрый набор, и тогда был настоящий праздник.
Прошло время, Андрей окончил школу, начал работать. Поступить в институт не получилось, да, собственно, и не больно хотелось. Надо было зарабатывать на жизнь.
С деньгами стало немного легче. Куда чаще на их столе появлялся хороший сыр, мясо или колбаса. Теперь конфеты и апельсины Андрей покупал сам. В общем, все шло хорошо. Жизнь, конечно, не искрилась разными красками радуги, но, с другой стороны, и не ведала черных пятен разочарований и утрат. Ведь, как известно, чем меньше мы имеем, тем меньше поводов для печали.
У Андрея появилось увлечение, даже страсть: он стал писать рассказы. Кто-то, может, усмехнется: тоже мне занятие. Нет смысла их переубеждать. Бесполезно. Но те, кто познал радость творчества, кто хоть раз в жизни доверял свои самые тайные мысли, самые искренние вопросы бумаге – те поймут.
В общем, Андрей писал рассказы. Поначалу просто так, для себя, втайне ото всех. Однажды, набравшись храбрости, показал написанное деду.
Прочитав, тот сказал:
– Сходи в школу, к Щеглову. Дай ему посмотреть. Он посоветует, что дальше с этим делать.
– А тебе? Тебе понравилось?
– Да.
Лев Ефремович Щеглов был учителем русского языка и литературы в той самой школе, где работал дед Андрея и где еще совсем недавно учился сам Андрей. Про таких, как Щеглов, говорят: у него в груди камень, а в голове алмаз. В школе Лев Ефремович для учеников был строгим, но справедливым учителем, а для коллег – принципиальным, холодным в общении педагогом высшей пробы. Щеглов жил один, и от этого у него выработалась непереносимая для многих привычка говорить в лицо любому все, что он о нем думает. Андрей поначалу засомневался: нести рассказы Щеглову или нет? Он хорошо помнил седого, вечно сурового преподавателя русского языка и литературы, и эти воспоминания не рождали желания снова с ним повидаться. Размышлял несколько дней и в конце концов решился.
Щеглов встретил Андрея холодно, молча выслушал его сбивчивую речь, взял рукописи.
– Завтра приходи. В это же время, – сказал.
Прошел день.
– Садись, – кивнул Щеглов Андрею.
Андрей послушно присел, а Щеглов положил на стол перед собой рукописи. Спросил:
– Давно пишешь?
– Не очень.
Щеглов протянул Андрею пачку листов.
– Каждую пятницу я и несколько ребят собираемся в школьной библиотеке. Они тоже пишут. Приходи, если хочешь.
– Хорошо.
Так Андрей стал ходить на занятия к Щеглову.
Щеглов был замечательным педагогом, хотя и несколько угрюмым, даже иногда циничным. Однако все, что касалось языка и литературы, его профессиональной деятельности, воспринимал с неподдельным интересом и всерьез. Он тонко подмечал шероховатости и неточности в текстах начинающих авторов и давал дельные советы. Андрею посоветовал больше времени уделять работе над текстом уже после его окончания.
– Убирай все лишнее, – твердил Щеглов, черкая слова в очередной рукописи. – Не ленись и не жалей написанного. Если при прочтении взгляд зацепился за слово, за абзац или даже запятую – убирай, ну или переделывай. На шахматной доске не может быть ни шестьдесят пять, ни шестьдесят три клетки. Только шестьдесят четыре. Ни больше, ни меньше. Так и с текстом, с каждым рассказом: столько слов, сколько нужно для его существования. Твоя задача как писателя найти тот самый оптимальный набор слов и расставить их в единственно правильном порядке. А все лишнее – долой!
Андрей согласно кивал и, приходя домой, перечитывал ранее написанное, пытаясь понять, сколько же все-таки клеток на его доске.
А еще Щеглов посоветовал не ждать милостей от природы, а брать и посылать свои рассказы на всевозможные конкурсы, в журналы, издательства, одним словом заявлять о себе.
– Конечно, сейчас не девятнадцатый век, – говорил он. – Книга уже не занимает того места, которое занимала когда-то. Но тем не менее люди читают. Факт. Не храни рукописи. Отправляй куда-нибудь, публикуй. Может, заметят, может, и не заметят. Но коли не отправишь, точно не заметят. Поэтому не бойся, отправляй, а там видно будет.
Годы медленно катились в неизвестное будущее.
Дед Андрея сильно постарел и уже не работал: ноги стали отказывать, и Андрей вынужден был купить ему инвалидную коляску. Сам Андрей повзрослел и работал сразу на двух работах. А в свободные часы, которые выпадали теперь не так уж часто, писал. Писал все лучше и… таинственней. Несколько раз он даже побеждал в каких-то конкурсы, и они вдвоем с дедом праздновали это шампанским с конфетами.
Неожиданно пришло странное письмо: в обратном адресе значилась Германия. Когда-то Андрей посылал свои рассказы на международный конкурс сценаристов, и вот теперь, почти год спустя, организаторы сообщают, что он является одним из пяти победителей. А в качестве главного приза ему дается возможность пройти обучение в престижном германском университете за счет устроителей конкурса. Это было похоже на сон. Андрей снова и снова перечитывал письмо и не верил в свалившееся как снег на голову счастье. Пять лет в Германии! Жилье предоставляется, выплачивается стипендия. Письмо то было, словно привет с Луны…
И вдруг улыбка на лице Андрея померкла. Дед! Как он мог забыть?! Пять лет в Германии… Даже если принять в расчет, что он сможет приезжать домой раз в год… Нет-нет, все не то. Дед не может даже до магазина сам дойти.
– Конечно, поезжай, – сказал он, узнав о письме. – Когда еще такой шанс выпадет? Езжай, учись, пока зовут.
– А ты?
– А что я? Я жизнь прожил. Мне главное, чтоб ты человеком стал. Пять лет – ерунда. Отучишься и вернешься. А глядишь, там останешься да еще и меня к себе заберешь.
Андрей горько улыбнулся. Конечно, эти слова были враньем. Враньем из самых лучших побуждений, из любви к нему. Андрей видел – дед за последние месяцы сильно сдал: руки дрожат, глаза стали мутными. Какие пять лет! Хотя бы пару еще прожил.
Не зная, как поступить, Андрей пошел к Щеглову.
Тот выслушал парня молча.
– Такой момент рано или поздно настает, – вздохнул он, когда Андрей закончил. – Момент принимать решение. Тебе нужно выбирать. Но, честно говоря, я не понимаю: между чем и чем ты собираешься выбирать? Не вижу дилеммы.
– Если уеду, то, скорее всего, больше никогда не увижу деда, – нахмурился Андрей.
– Ты его и без того скоро не увидишь. Как, наверное, и меня. Нам обоим до могилы осталось несколько шагов. И что? Это причина, чтобы отказываться от такого предложения? Тебе выпал шанс в корне изменить свою жизнь! Поменять в лучшую сторону. И такой шанс выпадает только раз.
– Но у меня никого, кроме него, нет!
Щеглов встал из-за стола, подошел к окну. Андрей заметил, что его учитель ссутулился и едва заметно прихрамывает на правую ногу.
Глядя в окно, Щеглов медленно заговорил:
– Ты, может быть, ждешь, что я скажу нечто вроде «настоящий художник не должен думать ни о чем, кроме искусства»? Тем более о старике, который все равно умрет?
И посмотрел на Андрея:
– Нет, я так не скажу.
Опять отвернулся к окну.
– Я скажу более прозаично и приземленно. Но ты все равно выслушай. Все мы должны чем-то жертвовать. Так устроена жизнь. Постоянно мы делаем выбор – и что-то утрачиваем, какую-то возможность. Мы часто сходим с дороги и теряем тот путь, который – пойди по нему, – не исключено, вывел бы нас к иной жизни. Каждый из нас, порой даже и не замечая, ежедневно приносит в жертву обстоятельствам этот путь. А смерть старика – это не жертва. Это естественный ход вещей…
В тот момент Андрей ненавидел Щеглова. Ненавидел за то, что он озвучил мысли Андрея, которых нельзя было знать никому, даже самому Андрею. Но все было правдой, жестокой правдой. Отказавшись от поездки, он ничего не изменит, не вернет деду молодость и здоровье. Единственное, что в его силах, – остаться и как-то скрасить и, может, немного продлить последние дни деда. Так стоило ли ради этого отказываться от шанса изменить свою жизнь к лучшему?..
– …Дурак! – крикнул в сердцах дед, услышав, что Андрей не хочет ехать в Германию.
– Дед, давай не будем ругаться. Я решил.
– Что решил?! Решил, чтобы я в могилу сошел, думая о том, что не дал тебе жить? Пойми, если останешься из-за меня, то только и буду думать об этом!
– А если уеду, я всю жизнь буду думать, что, может, лучше бы остался!
– Не будешь! Все забудется. Поверь столько лет прожившему старику. Тебе сейчас нельзя оступиться. Не дури, поезжай. Многие мечтали бы оказаться на твоем месте. Учись, коли зовут! Может, в люди выйдешь. Понимаешь?
– Да понимаю…
– А то так и будешь на подработках или на заводе с утра до вечера вкалывать. Такую жизнь ты хочешь?
Андрей не ответил. Впервые они никак не могли понять друг друга. Ничего не сказав, он вышел из комнаты.
Время тянулось медленно и скучно. Дед не возвращался к тому разговору. Не возвращался и Андрей. Он положил письмо на самое дно ящика стола и больше к нему не притрагивался. Однажды, придя с работы, он нашел деда спящим у открытого окна. Холодный ноябрьский воздух колыхал занавески, неся в комнату стужу.
– Дед, ты чего?
– Уснул.
После этого Андрей несколько раз заставал деда выпивши, хотя знал, что пить тому нельзя из-за больных почек.
– Опять пил, что ли?
– Ну, десять грамм. Так, согреться.
А однажды, вернувшись домой, Андрей нашел старика погруженным в сон, из которого тому уже не суждено было выбраться.
Увезли по скорой. Андрей просидел всю ночь в больнице. А утром врач сообщил: отравление. Лошадиная доза снотворного. Откуда оно в доме? Дед иногда принимал, когда бессонница мучила. И тут Андрей вспомнил и сон у раскрытого окна, и алкоголь, который на самом деле дед никогда не любил…
После похорон он написал письмо в Германию. С отказом. Теперь, когда ничто уже здесь не держало, он вдруг понял, как поступить.
Жизнь пошла своим чередом. Работа, дом, приятели. И – рассказы, рассказы, рассказы. К Щеглову, который все еще вел кружки молодых писателей, почти не ходил. Редко-редко.
Миновал почти год. Рана затянулась, боль поутихла. Молодость побеждает все. И вдруг однажды Андрей достал из почтового ящика письмо в знакомом конверте. Его снова звали в Германию. Хотя он отправлял официальный отказ, ему все равно предлагали право бесплатного обучения и проживания: приглашали присоединиться ко второму курсу. И еще выражали соболезнование по поводу смерти деда.
– …Это я им написал, – сказал Щеглов, когда озадаченный Андрей пришел к нему. – Объяснил, почему ты отказался. Удивлен? Да я и сам не ожидал такого от старого циника. Не спрашивай, почему я это сделал. Сам не знаю. Может, ты когда-нибудь поймешь.
Андрей уехал в Германию. Навсегда. Перед отлетом он долго бродил по зданию аэропорта. В голове крутились слова деда: «Все забудется! Поверь столько лет прожившему старику…»
Люди в аэропорту удивленно оглядывались на взрослого мужчину, который точно искал кого-то и смотрел куда-то сквозь толпу блестящими от слез глазами.
КАК ХИТРОВ ОБИДЕЛСЯ НА ЛОБОВА
Хитров долго хмурил брови, но Лобов не обращал на это внимания.
– Лобов! – не стерпев, закричал Хитров. – Лобов!
Лобов закрыл книгу и посмотрел на Хитрова.
– Лобов, вы – педераст!
Хитров самодовольно улыбнулся и сел прямо. Но Лобов лишь покачал головой и снова раскрыл книгу.
Хитров сжал кулаки и заскрипел зубами.
– Лобов, я вас презираю! – торжественно произнес он. – Вы – педераст!
Лобов, будто не слыша, поплевал на пальцы и перелистнул страницу.
– Вы – педераст! – в третий раз воскликнул взбешенный Хитров. – Я вас ни на мизинец не уважаю! Вы для меня хуже гниды! И я не буду больше обращаться к вам на «вы», слышите?
Лобов поднял глаза, посмотрел на неистовствовавшего Хитрова и снова погрузился в чтение. У Хитрова от ярости верхняя губа начала сворачиваться в трубочку.
– Сука ты, Лобов, – выдавил он с нескрываемой ненавистью. – Я бы тебя, падлу, утопил, если б река была рядом.
И гордый тем, что так запросто смог перейти с Лобовым на «ты», встал и пробежался по комнате.
Потом Хитров подошел к окну, отодвинул шторы и вгляделся в царящую на улице ночь. Лобов мельком глянул на него и, ничего не сказав, снова уткнулся в книгу.
Хитров долго смотрел в окно, затем задернул шторы и отошел в глубь комнаты.
– Лобов, – позвал он. – Лобов!
Лобов мученически вздохнул, вновь закрыл книгу и повернулся к Хитрову.
– Лобов, – заговорил Хитров, косясь на дверь. – Вот ты, мразь земная, сидишь, книжку читаешь и молчишь. А я тут скачу по комнате, всю голову изломал идеями. Ну, чего вылупился? Небось какую-нибудь гадость про меня думаешь? Я тебя, паскуду, знаю. Говори, думаешь обо мне гадости?
– Нет, – сказал Лобов и опять хотел было открыть книгу, но Хитров резко саданул ногой об пол.
– Ты не смей так обо мне думать, червь! – закричал Хитров. – Я не подзаборник! Я тебя, суку, в бараний рог скручу! Вот, гляди, мерзкий карлик!
Хитров сунул в рот мизинец, откусил кусочек и выплюнул себе под ноги.
– Видал, гнида?! – прохрипел он, оборачивая кровоточащую руку носовым платком.
– Видал, – спокойно сказал Лобов.
– Что ты видал? – зарычал Хитров.
– Все, – сказал Лобов.
– Все-все?! – удивился Хитров.
– Все-все, – подтвердил Лобов.
– Ты – пиздюк! – завопил Хитров, стуча ногами по полу. – Не смей мне врать! Я ж тебя проглочу, высру и не замечу!
Лобов закивал, будто соглашаясь со всем, что говорил Хитров. А Хитров поднял откушенный кусочек мизинца, сдул с него пыль, положил в рот и принялся жевать. Он морщился, кашлял, но не останавливался. Лобов бесстрастно наблюдал за этим занятием. Наконец багровый от безостановочной работы челюстями Хитров сглотнул.
– Ну, а теперь что скажешь? – рыкнул он, сплевывая застрявший в зубах ноготь.
Лобов смотрел на Хитрова, ничего не говоря.
– Ты – педераст! – завизжал Хитров, размахивая руками как безумный. – Я тебя прибью!
Он схватил стоящую рядом табуретку и отшвырнул в сторону. Табуретка с жутким грохотом ударилась о стену и развалилась на части. Лобов молча поглядел на обломки и снова повернулся к Хитрову, ожидая того что будет дальше. Хитров, весь темно-сизый от ярости, принялся стягивать пиджак.
– Я тебе не позволю!.. – глотая окончания, бормотал он. – Голубарь чертов!.. Содомит, гомосятник!.. Ничего у тебя не выйдет! И на «вы» больше к тебе обращаться не буду! Чтоб я, светский человек, интеллигент, обращался на «вы» к какому-то там педерасту?! Да ни в жизнь! Слышишь?!
Лобов только кивнул. А Хитров стащил пиджак и в отчаяньи закинул в угол.
В комнату вошла жена Лобова с подносом в руках.
– А вот и ужин, – улыбнулась она. – Борщ с гусятинкой. Чего это вы так расшумелись?
Лобов и Хитров уставились на нее. Жена Лобова поставила дымящуюся кастрюлю на стол и стала разливать борщ по тарелкам.
– Ермолай Емельянович, а вы почему пиджак бросили? – спросила она у Хитрова. – Жарко вам?
– Да! – крикнул Хитров и пошел поднимать пиджак.
– Что это с ним? – шепнула жена Лобову.
Лобов пожал плечами и придвинул к себе тарелку.
– Ермолай Емельянович, – позвала хозяйка. – Садитесь, а то борщ остынет.
Хитров надел пиджак и подошел к столу.
– Я бы вам все высказал, да палец болит нестерпимо, – прошипел Хитров и в доказательство показал обмотанную носовым платком ладонь.