Саги Старой Пустыни

Эпилог.

Огонь опускающегося за горизонт солнца отсвечивал алыми бликами на одинокой скале, затерянной между пустынными барханами. Скале, что была когда–то тайным святилищем божества, а сейчас лишь временами служила местом отдыха для птиц, летящих зимовать на теплый юг из суровых белых пустынь севера. Но птицы оставались на ночлег, а после летели дальше, ничего не зная о том, что происходит внутри темного камня.

Там, в окружении весело перемигивающихся друг с другом огоньков, лежал в металлическом кресле полуобнаженный человек, озаряемый неярким куполом слегка голубоватого силового поля вокруг него. Поле хранило его, остановив для него время, и потому глубокие раны на его груди даже не кровоточили. Голову человека обвивали провода, и бегущие по ним сигналы рисовали для тех двоих, что были внутри человека, волшебный мир. Их собственный мир. Компьютерный блок модуля натужно гудел, моделируя для них реальность.

Мальчик и девочка идут по тропинке в зеленом–зеленом лесу. Им хорошо, потому что они знают – тут нет смерти, горя и страданий. Тут есть только они, а больше им никого и не нужно. Тропинка перед ними резко сворачивает, и пока непонятно, что их ждет за поворотом.

– Что бы ты хотел найти там впереди, Ахмар? – спрашивает девочка.

– Ну… – мальчик ненадолго задумывается, а потом уверенно продолжает. – Мне все равно. Главное, что ты со мной. Ты же не бросишь меня, Ксенна?

– Дурачок. – отвечает девочка и целует его в макушку. – Конечно, я никогда не брошу тебя, братик. Сейчас мы пройдем еще немного, и там будет большое–большое озеро, и на нем белые кувшинки. Хочешь так?

– Ага. – кивает мальчик, и они идут вперед, взявшись за руки, два маленьких ребенка, которым ничего не нужно, кроме друг друга. Уходят все дальше и дальше в волшебный лес.

Но может, они еще вернутся?

Лед, лед горел в глазах странной оборванной нищенки, появившейся в ан-Нибадже вскоре после полудня. Она с трудом, еле неся свой выпирающий вперед живот, доковыляла до главной площади, и там, встав неподалеку от алтаря, принялась страшно богохульствовать.

– Не слушайте жрецов, чьи души давно уже покрыты Скверной, как коростой! – голосила она. – Предали они Одена и Лед, изолгали священные Саги, переписав их под себя. Но не стал Отец наш небесный терпеть их обман, и направил к нам своего посланника, чья суть женская и мужская одновременно, дабы вразумить вас, что Оден любит всех своих детей одинаково. Ныне ушел Посланник от нас и спит далеко в пустыне, но понесла я от него, и дитя это будет править всеми Верными, ибо с благословления Одена было оно зачато и именем его. Вы же, пока не поздно, покайтесь в грехах ваших, прогоните жрецов, разбейте алтари и поклоняйтесь Отцу нашему со страхом в сердце, потому как не будет больше Он ждать смерти, чтобы воздать вам, но полную меру отсыпет при жизни! А более того, склонитесь передо мной и перед ребенком, что я ношу, ибо устами моими говорит Лед, ребенка же в утробе хранит сам Оден.

На ее крики на площади собрались люди, и тогда старый жрец, которому надоело ждать, дал им отмашку, махнув рукой. Но когда полетел в нищенку первый камень, толпа ахнула и в ужасе отшатнулась – словно рука самого Одена прикрыла ее, озарив голубоватым сиянием Льда, и камень бессильно отскочил прочь, так и не долетев до нее. Несколько смельчаков попытались снова поразить богохульницу, но вновь и вновь камни отлетали от женщины, сама же она только улыбалась, недосягаемая в своем голубом ореоле.

– Видите! Бессильна ненависть ваша, ибо Оден хранит меня. Я говорю тебе, – она указала рукой на старого жреца, – склонись передо мной и Льдом!

Немного помедлив, старик нерешительно опустился на колени, и вскоре его примеру последовала почти вся собравшаяся толпа. Лишь несколько человек упрямо продолжали стоять и пророчица пристально посмотрела на них.

– Ты! – крикнула она другому жрецу, помоложе, вздрогнувшему от ее оклика так, словно его ударили плетью. – Я знаю тебя. Знаю, какую жизнь ты ведешь и как черно твое сердце от поглотившей тебя Скверны. Но не только я знаю об этом, но и владыке нашему Одену известно о том. Ныне, от имени его говорю я – нет места ненависти на земле Верных, одна лишь любовь должна остаться там. Те же, кто предавшись Скверне, взрастил ненависть в сердце своем, да будут с лица земли этой стерты!

И по одному жесту хрупкой руки завороженная звуками ее голоса толпа сомкнулась над белой накидкой жреца, а когда отхлынула в стороны, трудно было узнать в размазанном по булыжной мостовой грязном бело–красном пятне человека.

Старый жрец вздрогнул, быстро отвел глаза в сторону, и, поднявшись, сам подошел к алтарю и смахнул все, что стояло на нем, на землю. Большой, оправленный в золото кристалл соли рухнул, расколовшись на множество кусочков помельче, и один из них доскакал до того, что осталось от растерзанной толпой жертвы, окрасившись в алый цвет от успевшей натечь в небольшую лужицу крови.

Женщина довольно усмехнулась и, закрыв глаза, погладила свой огромный живот.

– Спи, дитя мое… – прошептала она. – Я тебя люблю…

Охлаждаемое бокалом виски пускало бледно–желтые зайчики на белые стены и Ганту задумчиво смотрел на них, а после сделал большой глоток.

– Спасибо тебе еще раз, друг. – обратился он к Кею, который устроился со своим бокалом напротив него на низком диванчике. – И за то, что вытащил меня, и за то, что помог спасти жизни этих двоих.

– Старина, не уверен, что это можно назвать жизнью, хотя это точно не смерть. Правда, один древний принц описывал смерть очень похоже, представляя ее как череду снов. Но лучше скажи мне, – взглянул он на Ганту поверх бокала, – почему все–таки их жизнь имела для тебя такое значение? Конечно, гибель всегда печальна, но никто бы не осудил тебя, если бы ты просто смирился с неизбежным – в их мире их постигла смерть, и не нам вмешиваться для исправления хода событий.

– Я боюсь, Кей, что нормального хода событий для того мира уже не существует. Айя действовала там тысячи лет, серьезно исказив картину, мы со своей миссией при ханах добавили сумбура, а уж то, что сделали мы вместе с Ксенной и Ахмаром…

– Ну, за это даже самые злостные информеры тебя не упрекают. Ты действовал так, как нужно было, чтобы спасти свою жизнь от агрессивного мира, и тут уже неважно и убийство правителя и все многочисленные жертвы. Выбора у тебя не было.

– Все так, но факт остается фактом – мы уже стали частью того, что формирует историю другого мира, и нам было бы лучше подумать, куда мы его поведем, вместо того, чтобы сворачивать исследования и трусливо отворачиваться от последствий наших дел. А что до Ксенны с Ахмаром… – Ганту ненадолго задумался и продолжил. – Я ведь многим им обязан. Как ни крути, без них я никогда бы не вернулся домой, а помер бы лет через двадцать на помойке. Без них мы бы не узнали о том, что стало с первой экспедицией. Но кроме всего этого есть и другое… Они действительно стали моими друзьями и я многому у них научился.

Ахмар, простой человек, умеющий радоваться жизни, идущий вслед за стремлениями сердца и порывами души до конца, не сожалеющий ни о каких горестях, которые они ему приносят. Не растерявший в том суровом мире свою доброту, умеющий любить людей и доверять им. Ксенна, неистовая воительница и самый умный человек из всех, что я там встретил. Она умела идти напролом, добиваясь поставленной цели во что бы то ни стало, но смогла, узнав страшную правду, принять ее, не отшатнувшись в ужасе. Готовая отдать свою жизнь за то, что считает правильным – но и готовая увидеть лживость того, во что верила всю свою жизнь. И знаешь что? Мне их сейчас действительно не хватает.

– Понимаю. – покивал Кей и продолжил. – Я знаю, что ты обращался в Компанию с предложением о возобновлении исследований, но тебе отказали. Не торопись. Пусть пройдет время, а там рано или поздно мир снова откроют и ты сможешь вернуться. Ты ведь этого хочешь, и, если по правде, не только из–за своих друзей?

– Может быть и так. – Ганту осушил свой бокал и тот немедленно наполнился вновь. – Я действительно ловил себя на мысли, что теперь наш мир стал для меня… Скучен? Сер? Предсказуем? Временами мне действительно хочется вернуться туда, где вокруг кипят битвы, рождаются и умирают империи, герои и злодеи сражаются друг с другом и ты сам можешь выбрать сторону и вступить в бой – в бой, в котором ты легко можешь умереть, а потому тебе есть что терять и за что сражаться. Миллионы лет наших предков пьянили песни сражений и побед и это хмельное вино все еще властно над нами. И когда–нибудь я буду пить его вновь.

– Как это поэтично! – воскликнул Кей, подымая бокал. – А пока давай выпьем тот презренный напиток, что у нас есть. Ты сейчас на привале, воин, и ты можешь отдыхать и готовиться к битве, даже если она никогда не наступит…

Песок.

Песок живет везде. Одна за одной падают крупицы его каждый миг, отмеряя время наших горестей и радостей и отсчитывая тот миг, когда не будет уже ни того, ни другого. Не будет нас, но останется песок, чтобы хранить в себе наши воспоминания. Вечная неизбывная пустыня поглотит наши жизни, сделав взамен нас частью себя, и ночной ветер будет носить осколки наших судеб с бархана на бархан. Конца же этому не будет, ибо бесконечна пустыня, обнимающая неизбежностью своей все миры и все времена.

Но если вдруг вы почувствуете, что где–то, неважно где и когда, кто–то из пока еще живущих закрыл глаза и вслушивается в ночную тишину, пытаясь услышать голос песка – расскажите ему свою историю. И тогда, в тот краткий миг, пока он слушает – вы будете снова живы. Воображение того, кто внимает гласу пустыни, оживит вас, облачит плотью, и сердце ваше снова будет биться, заново переживая то, что довелось испытать вам при жизни. Многого стоят эти мгновения, украденные у бесконечной ночи, а потому – расскажите ему все, что сможете вспомнить.

Рассказывайте, пока он не открыл глаза.