В плену у барибала

Глава 5

Я быстро думала, как разрешить эту ситуацию. По правде говоря, я её и создала. Мне нужно было сбежать из клана, и всё складывалось как нельзя лучше. Василиса со своей авантюрной идеей, побег этого мужлана... моё «пленение»... Теперь никто даже не подумает, что это мне было нужно, что я этого хотела. Криминальный вожак гризли похитил дочь врага — идеальное алиби для моего исчезновения.

Осталось только нейтрализовать этого бугая. Правда, если не получится... Он просто заберёт меня к себе в горы, и тогда будет печально. Либо приставит к стенке (или к дереву), либо... вернёт отцу. А у отца на меня были свои, особые планы, от которых мурашки бежали по спине куда страшнее, чем от этого гризли.

— Ты меня этим не убьёшь, — пробасил Бугай, не сводя с карабина своих спокойных, тяжёлых глаз. В них не было страха. Было раздражённое любопытство, как у взрослого, на которого тявкает щенок.

— А я и не планирую тебя убивать, — прорычала я в ответ, вкладывая в голос всю жёсткость, на какую была способна. — Мне надо всего лишь тебя нейтрализовать.

— Тебе это всё равно не поможет. Я же гризли. Да ещё и альфа.

Гордыня! Ну конечно. Я чуть не фыркнула.

—А я всё равно попробую, — заявила я, и в голосе прозвучала та самая решимость, что копилась во мне годами. Неуверенная, но несгибаемая.

К сожалению, его слова были правдой. Даже царапины на его морде, что я оставила с таким трудом (а я старалась), зажили на глазах. Молниеносно. Хотя... это была отчасти его вина. Нечего было лезть ко мне со своими... поцелуями.

Я украдкой постаралась вздохнуть ровнее. Потому что поцелуи... они были не совсем неприятными. Даже, чёрт возьми, очень даже... приятными. Грубыми, властными и нежными одновременно — полная противоположность всему, что я знала. И моё тело предательски отозвалось на них дрожью, а не отвращением. Эта мысль злила меня ещё больше.

Я стояла, сжимая приклад, а в голове проносились обрывки планов. Ударить прикладом? Бесполезно. Выстрелить в ногу? Маловероятно, что остановит, а шумпривлечёт внимание. Ох, если бы у меня был транквилизатор... Но его, конечно, не было. Вместо него был только этот огромный, невозмутимый мужлан, который смотрел на меня так, будто читал мои жалкие мысли как открытую книгу.

И в этот момент, под его взглядом, мой гениальный план «стать жертвой похищения, чтобы сбежать» дал первую трещину. Потому что я начала понимать: я не просчитала главное. Не просчитала его. Его упрямство, его силу... и это странное, необъяснимое чувство, из-за которого моё сердце колотилось не только от страха, но и от чего-то другого. От вызова. От опасности. От него.

— Оленёночек, подумай хорошенько над своими действиями, — спокойно, почти ласково произнёс Бугай. Он держал руки на виду, но в его позе не было ни капли намека, что он сдаётся. — Ты всё равно не успеешь сбежать, даже если выстрелишь мне в грудь. Ну, а если выстрелишь куда-то ещё... я думаю, грех на душу брать ты не хочешь.Ты не такая.

Его слова ударили в самую точку. Он видел меня. Не просто капризную барышню с оружием, а кого-то глубже. Это было одновременно и лестно, и невыносимо.

—Ты не знаешь, какая я, — прошипела я, сильнее вжимаясь щекой в прохладный приклад. Спасибо маме, которая втайне от всех учила меня не только светским манерам, но и куда более полезным вещам.

Мы смотрели друг другу в глаза. Мозг кричал: «Действуй! Стреляй в ногу и беги!» Но его взгляд... он потеплел. Из каменного стал обжигающим. Я не могла отвести глаз. Дура, — кричало внутри меня. Это твой шанс! Упустишь — окажешься в золотой клетке у отца или в берлоге у этого дикаря!

— Иди на склад с оружием, — скомандовала я, слегка кивнув головой в сторону двери. — И обходи меня через диван.

Он не двинулся с места. Вместо этого его взгляд стал изучающим, проникающим под кожу.

— Может, ты чего-то хочешь? Я тебе дам это.

Вопрос застал врасплох.

— Что?

— Ты очень странно себя ведёшь. Твоё поведение... нестандартно для пленной.

Он был прав, чёрт возьми. Но признать это — значит проиграть.

— Очень даже стандартно! И не огромному гризли, тупому, судить об этом! — выпалила я, чувствуя, как краска заливает щёки.

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий. Просто... сократил дистанцию. И применил ауру.

— Что ты хочешь? — его голос прозвучал как удар грома внутри черепа.

Волна чистой, нефильтрованной альфа-силы накатила на меня. Она была тяжёлой, тёплой, обволакивающей. У меня задрожали колени, сердце начало дико бится, но я не упала. Не подчинилась. Стиснула зубы, впилась в него взглядом и... перестала утаивать. Зачем? Он и так почти всё понял.

— Свободы! — прокричала я, и в этом крике вырвалось всё: годы тоски, страх перед отцом, отчаяние. — Я хочу СВОБОДЫ!

Эффект был мгновенным. Он замер, словно его ударили. Его глаза расширились от неподдельного шока. Он начал быстро, почти панически осматривать меня с ног до головы, его взгляд скользил по моим рукам, шее, лицу, будто искал синяки, следы цепей.

— Тебе кто-то что-то сделал? — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Тебя обижают?

В его глазах я прочитала не гнев. Я прочитала яростную, первобытную тревогу и панику. Его тело напряглось, как у зверя, готового броситься на невидимого врага. Он порывался сделать шаг ко мне, но сдержался, сжав кулаки так, что кости хрустнули.

В эту секунду всё перевернулось. Он был не моим тюремщиком. Он был... чем-то другим. Кем-то, кто увидел в моём крике не бунт, а крик о помощи.

Я хотела накричать на него, но его тело уже пришло в движение. Это было нечеловечески быстро. Нет, это было сверхчеловечески быстро — вспышка чистой, сконцентрированной силы, против которой моя подготовка оказалась детской забавой.

Я даже не успела среагировать. Одна секунда — я держу карабин, целясь ему в грудь. Следующая — мои запястья сжаты в одном его кулаке, будто тонкие прутики. Больно, но не невыносимо — скорее, шокирующе крепко. Резкий, точный поворот, давление в нужные точки, и оружие с глухим стуком падает на пол, выскользнув из моих онемевших пальцев.

Я попыталась вырваться, сделать шаг назад, но он был уже везде. Его свободная рука обвила мою талию, подхватила, и мир опрокинулся. Не с грубостью, а с пугающей, безжалостной эффективностью. Я оказалась на спине на прохладной кожаном диване, мое тело прижато к нему. И прежде чем я успела вдохнуть для крика, его лицо нависло надо мной.

Он не бросился на меня всем весом. Он расположился сверху, коленями зажав мои бёдра, одной рукой пригвоздив мои скрещенные запястья над головой к дивану. Между нами почти не осталось расстояния, но ощущалось, будто он уже прижат ко мне полностью. Воздух стал густым, тяжёлым, наполненным его запахом.

И его лицо. Оно оказалось прямо над моим. Так близко, что я видела каждую ресницу, обрамляющую его горящие темные как кофе глаза, мелкие шрамы на скулах, которые ещё не успели окончательно зажить. Он дышал глубоко и шумно, и каждый его выдох — тёплый, влажный — обжигал мою кожу. Я чувствовала это дыхание на своих губах, щеках, веках. Оно смешивалось с моим собственным, сбившимся и прерывистым.

Я ждала гнева, рыка или угрозы.

Но он просто смотрел. Впивался взглядом прямо в душу, откуда недавно вырвался тот самый крик. Его взгляд был не яростным, а... безжалостно анализирующим. Он искал правду.

— Тихо, — произнёс он, и его бас, низкий и вибрирующий, прокатился по мне физической волной. — Теперь ты никуда не убежишь. Ни от меня. Ни от этого разговора.

Я попыталась дёрнуться, но его хватка была абсолютной. Я была заперта не только его телом, но и этой всепоглощающей близостью.

— Ты крикнула о свободе, — продолжал он, не отрывая глаз. — Но от чего? От меня? Или от чего-то другого?

Он замолчал, давая мне прочувствовать вес его вопроса и вес его тела. Потом наклонился ещё на полсантиметра. Его нос почти коснулся моего.

— Давай заключим сделку, оленёночек, — прошептал он, и в его шёпоте было больше силы, чем в чьём-либо крике. — Ты перестаёшь метаться и ломать себе ноги. Ты идешь со мной в горы, к моим людям. Ты получаешь мою защиту. Мою берлогу. Мою силу между тобой и всем миром, который тебя так напугал. А взамен...

Он сделал паузу, и его взгляд стал ещё пронзительнее.

— А взамен ты говоришь мне правду. Всю. Кто ты на самом деле. Почему и как открыла склад. И от какой именно «свободы» ты бежишь так отчаянно, что готова была выстрелить в гризли. Согласишься — получишь не просто безопасность. Ты получишь союзника. Откажешься... — он слегка, почти нежно, провёл большим пальцем по моим запястьям, всё ещё зажатым в его ладони. — ...и я всё равно узнаю. Но будет дольше и неприятнее для нас обоих, а может и приятнее. Выбирай.

Он не предлагал свободу. Он предлагал обмен: одну клетку на другую. Но в его глазах я прочла странную вещь — в той «клетке», что он предлагал, не было решёток презрения, которые были у отца. Там были стены из его собственного тела. И это было в тысячу раз опаснее.

Мой разум начал метаться, как зверь в клетке, в поисках лазейки, ответа на его вопрос. Но следующий его удар выбил почву из-под ног окончательно.

— Почему ты борешься в человеческом теле? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Почему не обернёшься, чтобы вырваться? У тебя же есть сила. — Его взгляд стал пристальным, пронизывающим насквозь, будто он пытался разглядеть что-то под самой кожей. И в нём мелькнуло внезапное озарение. — Ты... не можешь?

Это был удар под дых. Точный, безжалостный, разрывающий все последние завесы. Внутри всё задрожало и рухнуло. Меня обуяла дикая, бессильная ярость, злость на него, на себя, на весь мир. И под ней была старая, детская, горькая обида, которую я носила в себе годами.

Непроизвольно, предательски, по моей щеке скатилась одна единственная слеза. Горячая, быстрая, позорная.

Он шумно выдохнул, проводя взглядом её падением. А потом снова впился в мои глаза. И в этой тишине, под его тяжёлым взглядом, стена рухнула.

Оборотень, который не умеет оборачиваться. Калека. Неполноценная наследница. Позор клана. Именно поэтому отец решил сплавить меня, выдать замуж за того жуткого, алчного человека из Совета, которого я ненавижу. С глаз долой, из сердца вон, но с максимальной выгодой. И главное — чтобы НИКТО, особенно такие, как этот гризли, не узнали правду. Не увидели слабость.

— Хорошо, — прошептала я, и мой голос звучал сломанно и чуждо. — Я пойду с тобой в твою деревню. Но разговаривать... я с тобой не буду.

В его глазах не было торжества победителя. Я ждала презрения, жалости, триумфа — всего, что видела в глазах других, когда догадывались. Но там не было ничего этого. Его глаза стали темнее, глубже. Мне показалось, в них появилось даже больше вопросов, чем было секунду назад. И что-то ещё... что-то похожее на яростное, несогласное понимание.

Он медленно отпустил мои запястья, но не отодвинулся, продолжая нависать надо мной, изучая моё лицо.

—Договорились, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была только твёрдая, непоколебимая решимость. — Но молчание — тоже ответ, София. И я его прочту.

Он поднялся с дивана, давая мне пространство, но его присутствие по-прежнему заполняло всю комнату. А у меня в голове уже зрел новый план, отчаянный и хрупкий. До деревни ещё далеко. У меня будет время. Будут возможности. Я найду способ сбежать. Я должна.

Я поднялась, избегая его взгляда, чувствуя на своей щеке высыхающий след той предательской слезы. Игра изменилась. Он раскрыл мою самую большую тайну. Но я всё ещё держала в руках одну козырную карту — его незнание о том, что именно эта «слабость» может таить в себе неожиданную силу. И что моё молчание будет громче любых слов.

Глава 6

Я сидела на краю дивана, стараясь не смотреть на него. Но это было невозможно. Он двигался по убежищу с тихой, сосредоточенной эффективностью. Он не говорил ни слова, но меня это устраивало.

Потом он вернулся с аптечкой и тазом с тёплой водой. Без лишних церемоний он опустился передо мной на одно колено. Его движения были удивительно точными для таких огромных рук. Он взял мою ступню, и я вздрогнула — не от боли, а от неожиданности прикосновения. Его пальцы были шершавыми, тёплыми, невероятно осторожными. Он промывал каждую царапину, каждую занозу, вытаскивая их пинцетом с хирургической чёткостью. В его сосредоточенности не было ни капли смущения или фальшивой нежности. Была просто задача: исправить нанесённый ущерб. И в этой простоте было что-то… умиротворяющее.

Я смотрела на его склонённую голову, на мощный затылок, и думала о странности этого зрелища: Великий Гризли, на коленях перед капризной барибалкой, которой только что угрожал. Мой внутренний сарказм куда-то испарился, осталось только тихое, настороженное удивление.

Когда он закончил, наложив тонкий слой заживляющей мази, он вытер мои ноги чистым полотенцем. Потом протянул мне пару толстых носков и… ботинки. Женские, добротные, походные. Я натянула носки и попыталась всунуть ногу в ботинок. Он оказался огромным. Моя ступня плавала в нём, как лодка в озере.

Я подняла на него вопросительный взгляд. Он, кажется, чуть смутился, что для него выглядело как лёгкое раздражение.

—Самки гризли… крупнее, — пояснил он коротко, избегая моего взгляда. — Это был самый маленький размер, что мы держим в запасе.

В его словах не было намёка на то,что я — маленькая и хрупкая. Просто констатация факта. И это, как ни странно, не обидело. Напротив. Он не пытался сделать вид, что я «как все». Он принял мои особенности как данность.

— Подвинь пятку, — скомандовал он. — Я сейчас.

Он взял нож и два плотных куска мягкого,губчатого материала из аптечки. Ловкими движениями он проложил ими пространство вокруг моей ступни внутри ботинка, зафиксировал широким скотчем, а потом потуже зашнуровал.

—Попробуй.

Я встала и сделала несколько шагов.Ботинок сидел плотно, устойчиво, не натирал. Это было гениальное, пусть и топорное, решение. «Альфа, — снова подумала я. — Он видит проблему и ищет практичный способ её решить, а не ноет о несовершенстве мира».

Затем он подошёл к одному из шкафов и достал несколько вакуумных упаковок с бесшумным шуршанием. Вскрыл одну. Оттуда пахнуло резко, чисто — сосной, дымом и чем-то горьковатым.

—Одежда, — сказал он, протягивая мне упаковку. — Обработана особым составом. Он маскирует естественный запах. Скроет твой след и мой. Наденем — и для носа любого оборотня мы станем просто двумя путниками, пахнущими хвойным дымом.

Он высыпал содержимое на диван: просторные штаны из мягкой, прочной ткани, флисовую кофту, ветровку. Всё в тёмных, неброских тонах. Всё — на два, если не на три, размера больше моего. Но сейчас это было последним, о чём я могла беспокоиться.

Потом он взял вторую упаковку и, отвернувшись, начал снимать свои брюки и рубашку. Я отвела глаза, но краем зрения видела, как мощные мышцы его спины играют под кожей, пока он натягивает обработанную ткань. Он делал это не как переодевание, а как ритуал подготовки к операции. Каждое движение было осмысленным.

Он обернулся. В этой простой, безликой одежде он выглядел ещё более грозным. Теперь он был не просто огромным гризли, а чем-то вроде стихии, принявшей человеческий облик для маскировки.

— Переоденься, — сказал он, кивнув в сторону одежды. — Всё старое мы кинем вакуумные пакеты. Отсюда мы уйдем другими людьми.

И в его словах я услышала не приказ, а начало нового, странного совместного пути. Пути, где моя хрупкость и его сила, моя тайна и его решимость должны были как-то ужиться под одним камуфляжным покрывалом, пахнущим сосной. Я сделала, как он просил, уйдя в другую комнату.

Тишина в убежище была плотной, почти осязаемой. Она не была враждебной — скорее, настороженно-ожидающей, как лес перед рассветом. Я сидела, закутавшись в просторный, пахнущий сосной и дымом флис, который скрывал всё, кроме кончиков моих пальцев. Он предложил мне лечь в одну из спален, отдохнуть перед дорогой. Глаза мои слипались, тело ныло от усталости и перенапряжения, но внутри всё кричало: «Нет».

Сон был предателем. Во сне теряешь контроль. Во сне можешь выдать себя стоном, словом, забыться и проснуться ещё более уязвимой. Я отказалась коротким качком головы. Он не настаивал, только смерил меня долгим, изучающим взглядом, словно оценивая запас прочности. Потом развернул два походных пайка.

Еда была без изысков: густая, сытная тушёнка с зерновыми хлебцами, шоколадный батончик с орехами, термостат с горячим, горьковатым чаем. Он ел быстро, практически, не отрывая взгляда от карты, которую разложил на столе. Я ела медленно, заставляя себя глотать каждый кусок. Еда была топливом. И мне оно было нужно. Я не знала, что ждёт впереди, но я не собиралась падать без сил из-за собственной гордости.

Пока я ела, он закончил с картой и занялся ликвидацией следов. Наше пребывание здесь должно было испариться. Он аккуратно сложил наши старые вещи — мою майку и джинсы , его изодранную рубашку — и сунул их в пакет.

Потом он собрал весь мусор, протёр поверхности, проверил, не забыли ли мы ничего. Его движения были отработаны до автоматизма. В этом не было суеты — лишь холодная, точная эффективность воина (или бухгалтера, как некоторые его называли), который закрывает один отчёт и открывает следующий.

— Готовься, — сказал он наконец, погасив основной свет. Осталась только тусклая аварийная лампа, отбрасывающая длинные тени.

Я встала, притоптала ногой в своём импровизированном, утеплённом ботинке, поправила слишком длинные рукава, закатав их. Я чувствовала себя ребёнком, нарядившимся во взрослую одежду. Но в этой одежде я была невидимой. Это был плюс.

Он подошёл к выходу, прислушался, положив ладонь на металл люка. Его профиль в полумраке был резок и суров. Потом он взглянул на меня.

—Дальше будет сложно. Лес ночью, горная тропа. Держись ближе. Если устанешь — скажи. Не геройствуй.

В его словах не было заботы в привычном мне смысле. Была инструкция. Забота о функциональности единицы в его отряде. И почему-то это меня устраивало больше, чем любая фальшивая нежность.