Стая

ЧАСТЬ I «НОВЕНЬКИЙ» Глава 1 «Новый дом, старая тишина»

Машина пахла пылью, кожзаменителем и молчанием.

Лёша Молчанов сидел на заднем сиденье отцовской «Камри» – той самой, которую отец купил три года назад и с тех пор называл исключительно «она», как живое существо, – и смотрел на дорогу. Наушники торчали из ушей, белые провода змеились по груди к телефону, лежавшему на коленях. Музыка не играла. Он вставил наушники два часа назад, когда они выехали из Нижнего, и с тех пор не включил ни одного трека. Просто сидел с ними. Как в скафандре. Как в коконе, который отделял его от салона машины, от переднего сиденья, от родителей, от всего.

Наушники без музыки – лучшее изобретение человечества, если ты четырнадцатилетний мальчик, который не хочет слышать тишину.

Потому что тишина в этой машине была особенной. Не той уютной тишиной, когда всем хорошо и просто нечего сказать. Это была тишина-стена. Тишина-забор. Тишина, которую возвели годами – кирпичик за кирпичиком, молчание за молчанием – и теперь она стояла между ними, прочная и непробиваемая, как бетон.

Отец вёл машину. Одной рукой на руле, второй – держал телефон. Не у уха – на уровне рта. Наговаривал голосовые. Бесконечные, монотонные, как молитва на непонятном языке.

– Сергей, я тебе отправил таблицу по третьему кварталу, посмотри строку сорок семь, там расхождение с прогнозом, нет, не по марже, по валовой, да, именно, и ещё – по логистике нам нужен новый оператор, старые тарифы не катят, я Виталию написал, но он не отвечает, продублируй, пожалуйста, и…

Голос отца – ровный, деловой, лишённый каких-либо эмоций, кроме лёгкого раздражения, – был фоновым шумом всей Лёшиной жизни. Он засыпал под этот голос. Просыпался под него. Ел завтрак, пока отец за столом диктовал кому-то условия контракта. Делал домашку, пока из кабинета доносилось: «Нет, Сергей, это неприемлемо». Иногда Лёше казалось, что отец разговаривает с Сергеем чаще, чем с ним. Нет, не иногда. Всегда.

Игорь Молчанов. Сорок два года. Региональный менеджер по логистике. Человек, который существовал в двух режимах: «работаю» и «сплю». Третьего не было. Третий – тот, в котором он был бы отцом, мужем, человеком – атрофировался давно, как мышца, которой не пользуются.

Лёша посмотрел на него. На затылок. Коротко стриженные волосы, начинающие седеть на висках. Шея – толстая, загорелая, с родинкой ниже правого уха. Лёша знал эту родинку лучше, чем лицо отца. Потому что чаще видел затылок.

Он перевёл взгляд на мать.

Наталья Молчанова. Тридцать восемь лет. Должность – никакая. Занятие – лежать.

Она лежала и сейчас. Откинула пассажирское сиденье почти до горизонта, натянула на глаза маску для сна – чёрную, шёлковую, с надписью «DO NOT DISTURB», купленную в каком-то интернет-магазине за триста рублей, – и не шевелилась. Руки сложены на животе. Телефон – на груди, экраном вниз. Дышала ровно, но не спала. Лёша знал, что она не спит, потому что когда мать спала по-настоящему, она тихо посвистывала носом. Сейчас – тишина. Значит, просто лежит. Просто не хочет быть здесь.

Лёша подумал: а что, если я исчезну? Прямо сейчас. Растворюсь на заднем сиденье. Стану воздухом. Сколько пройдёт времени, прежде чем они заметят?

Он представил. Отец доедет до нового города, припаркуется, выйдет, откроет багажник, начнёт выгружать коробки. Достанет первую, вторую. Потянется за третьей. И только тогда, может быть, через полчаса, через час, спросит: «А где Лёша?»

А мать… мать вообще не спросит. Она снимет маску, зевнёт, скажет: «Я голодная, тут есть где поесть?» И всё. Лёша – не в списке её приоритетов. Он где-то после маникюра и сериалов. Где-то в самом конце, мелким шрифтом, курсивом, с пометкой «необязательно».

Хватит, – сказал он себе. Хватит себя жалеть. Ты не маленький.

Ему четырнадцать. В четырнадцать уже не ноют. В четырнадцать – привыкают.

Он повернулся к окну.

За стеклом – Россия. Бесконечная, равнодушная, ноябрьская Россия. Поля, перечёркнутые линиями электропередач. Деревни, похожие друг на друга, как слова в словаре: серые заборы, покосившиеся бани, огороды, укрытые до весны. Небо – низкое, набухшее, похожее на грязную вату.

А потом начался лес.

Лёша не заметил, когда именно поля кончились. Просто в какой-то момент деревья появились – сначала редкие, застенчивые, как первые зрители в кинозале. Берёзы, голые, белые, с чёрными трещинами коры, похожими на шрамы. Потом – гуще. Ели, сосны, тёмные, плотные, вечнозелёные. Они встали по обе стороны дороги, как стража. Как стены. И Лёша почувствовал – физически, кожей, – как пространство сужается.

Дорога стала уже. Асфальт – хуже: заплатки, трещины, выбоины. Машину потряхивало. Мать зашевелилась, поморщилась сквозь маску.

– Игорь, ну что за дорога… – пробормотала она, не снимая маски.

Отец не ответил. Он был на сороковой секунде очередного голосового.

Лёша снова посмотрел на лес. Деревья стояли так плотно, что между стволами была темнота – настоящая, густая, не дневная. Как будто в лесу уже наступила ночь, хотя на часах было три дня. Ели наклонялись к дороге – или ему показалось? Нет, не наклонялись. Просто росли так. Но выглядело это так, будто они тянутся к машине. Будто хотят заглянуть в окна.

Перестань, – сказал он себе. Это просто деревья.

Но что-то внутри – что-то маленькое, первобытное, спрятанное глубоко в животе, – не согласилось. Что-то внутри сказало: нет, не просто.

Он отвернулся от окна.

Через двадцать минут лес расступился, и они въехали в город.

Тихоозёрск.

Лёша увидел его и сразу понял: это место, где вещи приходят умирать.

Не люди. Вещи. Дома, машины, вывески, мечты – всё здесь доживало свой век, медленно разваливаясь и не сопротивляясь. Город выглядел так, будто кто-то когда-то начал его строить, потом устал, махнул рукой и ушёл. А город остался. Стоял, потому что не знал, что ещё делать.

Центральная улица – единственная, судя по всему, – тянулась от одного конца города до другого, прямая и пустая, как коридор в больнице. По обе стороны – двухэтажные дома, кирпичные и деревянные, в беспорядке, как зубы во рту старика. Магазин «Продукты» с вывеской, выцветшей до бледно-розового – буквы угадывались, как лицо утопленника под водой. Почта. Аптека. Пивной ларёк. Администрация – серое здание с гербом на фасаде, герб облупился, и орёл потерял голову.

Люди. Мало. Женщина с сумкой-тележкой, мужчина в телогрейке у забора, двое подростков на велосипедах – они посмотрели на проезжающую машину с выражением, которое Лёша не сразу расшифровал. Потом понял: любопытство. Здесь новая машина – событие.

И собаки. Лёша заметил их сразу.

Дворняги. Три штуки – у магазина, лежали на крыльце, грелись на слабом осеннем солнце. Обычные дворняги, каких полно в любом маленьком городе. Грязные, ленивые, ничьи.

Лёша посмотрел на них – и ничего не почувствовал. Обычные собаки. Потом – отвернулся.

Потом он вспомнит этот момент. Много раз. И будет думать: тогда – тогда ещё можно было развернуть машину. Сказать отцу: «Поехали обратно». Можно было. Но он не сказал.

Никто не сказал.

Дом стоял на краю города. Последний на улице. Дальше – пустырь, заросший бурьяном, и за ним – лес. Тот самый лес, который провожал их всю дорогу. Он стоял стеной, тёмный и терпеливый, как человек, который ждёт у двери и знает, что ему откроют.

Дом был двухэтажным, деревянным, выкрашенным когда-то в голубой цвет, а теперь – в цвет безнадёжности. Краска облупилась, доски потемнели, крыльцо просело на один угол, как будто дом устал стоять и присел отдохнуть. Окна – целые, но мутные. Смотреть сквозь них – как смотреть сквозь бельмо.

Отец остановил машину, выключил двигатель и первым делом – не вышел, не сказал «приехали», не обернулся к семье – а отправил ещё одно голосовое:

– Сергей, мы на месте, я вечером подключусь, пока разгрузимся, не забудь про Виталия, всё, давай.

Потом положил телефон в карман и вышел.

Мать сняла маску. Посмотрела на дом через лобовое стекло. Её лицо – Лёша видел его в зеркале заднего вида – не выразило ничего. Абсолютный ноль. Она могла смотреть на дом, на помойку, на Эйфелеву башню – выражение было бы одинаковым.

– Господи, – сказала она тихо. Не Лёше. Не мужу. Себе. Или Богу. Или никому.

Вышла.

Лёша остался в машине. Один. Сидел и смотрел на дом.

Дом смотрел на него.

Два мутных окна второго этажа – как глаза. Дверь – как рот. Крыльцо – как нижняя челюсть. Дом, похожий на лицо. Лицо, похожее на дом.

Привет, – подумал Лёша. Я – твой новый жилец. Рад знакомству. Нет, не рад. Но выбора нет.

Он вышел.

Воздух был другим. Не городским – без выхлопа, без асфальта, без того электрического привкуса, который есть в любом большом городе. Здесь воздух пах лесом. Хвоей. Мокрой землёй. И чем-то ещё – сладковатым, тяжёлым, как будто где-то рядом гнили яблоки. Или что-то другое.

Лёша поёжился. Ветер – холодный, ноябрьский – забрался под куртку. Он посмотрел на лес. Лес стоял в ста метрах от дома. Чёрный, плотный, неподвижный. Ни одна ветка не шевелилась, хотя ветер дул. Как будто деревья стояли против ветра. Как будто им было всё равно.

– Лёша, бери коробки! – крикнул отец от багажника.

Лёша пошёл.

Внутри дом пах по-другому. Старая штукатурка – меловой, пыльный запах, от которого хотелось чихать. Мышиный помёт – мелкий, сухой, рассыпанный по углам, как маковое зерно. И что-то ещё, снизу, из подвала – сладковатое, тяжёлое, как дыхание чего-то спящего.

Лёша стоял в прихожей, держа коробку с надписью «ЛЁША – КОМНАТА», и осматривался.

Прихожая – узкая, тёмная, с вешалкой, на которой ещё висело чьё-то пальто. Старое, серое, моль проела дыры. Кто-то жил здесь до них и оставил пальто. Не забрал. Или не смог.

Кухня – маленькая, с газовой плитой (Лёша привык к электрической), холодильником «Бирюса» (он думал, такие уже не делают), столом на трёх ножках и одном кирпиче. Окно выходило на задний двор – покосившийся сарай, бельевые верёвки, за ними – лес.

Гостиная – просторнее, чем ожидалось. Диван (оставлен прошлыми жильцами, обивка в цветочек, вытертая до белизны в местах, где сидели). Телевизор (их, привезли). Ковёр на полу – круглый, с узором, похожим на глаз.

Мать вошла в гостиную, посмотрела на диван, легла. Достала телефон.

Она ещё не разувалась.

– Наташ, помоги с коробками, – сказал отец из прихожей.

– Я устала с дороги, – ответила мать, не поднимая глаз от экрана. – У меня мигрень.

Отец промолчал. Взял следующую коробку.

Лёша поднялся на второй этаж. Лестница скрипела – каждая ступенька, без исключения, – как будто дом жаловался на то, что по нему ходят. Наверху – коридор, три двери. Спальня родителей (большая), кабинет отца (маленькая), и комната Лёши.

Он открыл дверь.

Комната была небольшой – метров двенадцать. Стены – обои в полоску, бледно-жёлтые и бледно-зелёные, кое-где отклеились, свисали лоскутами. Потолок – белый, с трещиной по диагонали, похожей на молнию. Пол – доски, тёмные от времени, одна – с гвоздём, торчащим на полсантиметра (Лёша сразу наступил, чертыхнулся).

Кровать. Старая, железная, с панцирной сеткой. Матрас – новый (отец купил, единственное, что купил специально для Лёши). Стол у окна. Стул.

Окно.

Лёша подошёл к окну и посмотрел.

Лес.

Окно выходило прямо на лес. Не на задний двор, не на улицу – на лес. Деревья стояли так близко, что казалось – протяни руку из окна, и дотронешься до ветки. Ели, сосны, берёзы – все вперемешку, все тёмные, все неподвижные. Между стволами – темнота. Плотная, вязкая, как чернила. Даже сейчас, днём, в три часа дня, в лесу было темно.

Лёша стоял у окна и смотрел.

Лес стоял и смотрел на Лёшу.

Это будет мой вид из окна, – подумал он. Каждое утро. Каждый вечер. Деревья и темнота.

Он задёрнул штору (старую, пыльную, с рисунком – олени в лесу, иронично) и начал распаковывать коробку.

Вечер наступил быстро. В маленьких городах вечер всегда наступает быстро – как будто солнце торопится уйти, как будто ему не хочется здесь оставаться.

К шести часам за окном было темно. По-настоящему, по-деревенски темно – без фонарей (ближайший – на центральной улице, в полукилометре), без света из соседних окон (ближайший сосед – через три дома), без отсветов города на небе. Просто – темнота. Чёрная, глухая, непроницаемая.

Лёша закончил разбирать вещи. Книги – на стол (полки нет). Одежда – в шкаф (скрипучий, с запахом нафталина). Ноутбук – на стол (интернет? надо спросить отца). Фотография – одна, маленькая, в рамке. Лёша с другом. Стёпой. Два лета назад. Они на речке, загорелые, смеющиеся. Стёпа показывает рыбу, которую поймал – мелкую, с палец.

Стёпа. Единственный друг. Был.

Лёша поставил фото на стол. Экраном к стене. Не потому что не хотел видеть. А потому что Стёпа не написал ему ни разу с тех пор, как Лёша сказал, что уезжает. Ни разу. Как будто Лёша уже умер.

Может, и умер, – подумал он.

Он спустился вниз. На кухню. Открыл холодильник.

Пусто. Не «мало» – пусто. Жёлтый свет лампочки освещал белые стенки и одинокую бутылку кетчупа, переехавшую с ними из Нижнего. Кетчуп – единственное, что связывало его с прошлой жизнью.

Он закрыл холодильник. Постоял.

Пошёл в гостиную.

Мать лежала на диване. В той же позе. В той же одежде. Она переместилась из машины на диван – горизонтально, как бревно по реке, – и, казалось, не заметила разницы. Телевизор работал – какое-то шоу, смех, аплодисменты. Экран телефона отражался в её зрачках – холодный голубой свет.

– Мам.

Она не подняла глаз.

– Мам, а мы будем ужинать?

– Господи, Лёша. – Голос – ровный, с ноткой раздражения, которое было не реакцией на вопрос, а её постоянным состоянием. – Мы только приехали. Ты что, сам не можешь бутерброд сделать?

– У нас хлеба нет. Вообще ничего нет. Холодильник пустой.

– Ну значит завтра купим. Что ты ко мне пристал? Я устала. У меня мигрень. С дороги. Иди к себе.

Лёша стоял в дверном проёме. Смотрел на мать. На её руку с телефоном – ногти накрашены, бордовые, один сколот. На её лицо – красивое когда-то, до сих пор – но с морщинами вокруг рта, морщинами от вечного поджатия губ, от вечного «отстань».

Он хотел сказать: мам, мне четырнадцать, я хочу есть, мы ехали пять часов, ты не повернулась ко мне ни разу, ты не спросила, как я, ты не спросила, страшно ли мне в новом городе, одиноко ли мне, ты не спросила ничего, потому что тебе всё равно, тебе всегда было всё равно, и мне иногда кажется, что ты меня ненавидишь, не по-настоящему ненавидишь, а так – тихо, повседневно, как ненавидят будильник, который звонит каждое утро.

Он не сказал. Открыл рот. Закрыл. Как рыба.

Ушёл.

Кабинет отца. Дверь закрыта. Из-за двери – голос. Громкий, раздражённый.

– Нет, Сергей, это неприемлемо! Я сказал к пятнице! К ПЯТНИЦЕ! Мне плевать, что у Виталия отпуск, у нас запуск! ЗАПУСК, Сергей!

Лёша поднял руку, чтобы постучать.

Задержал.

– …и передай Макарову, что если он ещё раз сорвёт сроки, я его лично…

Лёша опустил руку.

Постоял.

Ушёл.

В свою комнату. На второй этаж. По скрипучей лестнице. Каждая ступенька – жалоба. Каждая ступенька – скрип-скрип-скрип – как голос дома: уходи, уходи, уходи.

Он зашёл в комнату. Закрыл дверь. Лёг на кровать. Панцирная сетка прогнулась под ним, заскрипела, обняла его тело, как гамак. Потолок – белый, с трещиной-молнией.

Тихо.

Господи, как тихо.

Не городская тишина – та всегда неполная, всегда с шумом машин за окном, с гулом труб, с басами из соседской квартиры. Здесь – тишина. Настоящая. Абсолютная. Такая, от которой начинает звенеть в ушах. Такая, в которой слышно собственное сердце. Тук. Тук. Тук.

Лёша лежал и думал.

О чём думает четырнадцатилетний мальчик, когда лежит один, в чужом доме, в чужом городе, голодный, и знает, что за стеной – мать, которой он не нужен, и отец, которого нет?

Он думал вот о чём:

Я невидимый.

Не в смысле – суперсила. В смысле – меня не видят. Для мамы я – раздражитель. Что-то, что мешает ей лежать. Для папы – помеха между звонками. Я не помню, когда мама последний раз обняла меня. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Может, когда мне было пять. Или четыре. Или никогда. Может, мне это приснилось.

Стёпа не написал. Ни разу. Мы дружили три года. Рыбачили. Играли. Ночевали друг у друга. И – ни разу. Как будто я не существовал. Как будто я был – и перестал.

Мы переехали. Новый город. Новый дом. Но внутри – всё то же самое. Та же тишина. Тот же холод. Просто стены другие.

Иногда я думаю: если я исчезну – сколько пройдёт времени, прежде чем они заметят?

Час? День?

Неделю?

Он закрыл глаза.

Открыл.

Было темно. Он заснул – без одеяла, в одежде, в кроссовках, – и проснулся. Часы на телефоне показывали 23:47. Он проспал пять часов.

Живот свело от голода. Тупая, ноющая боль – как кулак, сжимающий внутренности.

Он встал. Спустился вниз. На кухне – темно. Он нашарил выключатель. Свет – жёлтый, тусклый, лампочка на сорок ватт – разогнал тени по углам.

Холодильник. Открыл. Кетчуп. Рядом – пакет молока (мать купила? отец? кто-то позаботился?). Молоко. Лёша взял. Посмотрел срок – ещё два дня. Налил в стакан (нашёл в шкафу, вымыл, стакан чужой, бывших жильцов, с рисунком – медведь). Выпил.

Молоко было холодным и сладким. Первое, что он съел в этом городе. Первое, что этот город дал ему.

Он сел за стол. Один. В чужой кухне, в чужом доме, в чужом городе. Одна лампочка. Один стакан. Один мальчик.

За окном – темнота. И лес. Лес стоял – чёрный, абсолютный, как стена мира, за которой ничего нет.

И тут Лёша услышал.

Звук пришёл издалека. Из леса. Из самой глубины, из-за стволов, из-за темноты.

Вой.

Не волчий. Лёша слышал волчий вой в документальных фильмах – протяжный, мелодичный, красивый даже. Это был не он.

И не собачий. Собачий вой – тоскливый, одинокий, знакомый каждому, кто жил рядом с дворнягами.

Этот звук был между. Между волчьим и собачьим. Между животным и человеческим. В нём было что-то, от чего по спине побежали мурашки – не метафора, реально побежали, Лёша почувствовал, как волоски на руках встают дыбом.

Вой длился три секунды. Может, четыре. Потом – оборвался. Не затих – оборвался. Как будто кто-то закрыл дверь.

Тишина.

Лёша сидел за столом, стакан в руке, и смотрел в окно.

Собаки, – сказал он себе. Бродячие собаки. Их тут полно. Обычное дело.

Но руки были мокрые. И сердце билось быстрее.

Он прислушался. Минуту. Две.

Тишина. Только ветер. Только дом скрипит – сам по себе, без причины, как будто ворочается во сне.

Лёша помыл стакан. Выключил свет. Пошёл наверх.

На лестнице – между первым и вторым этажом – остановился. Посмотрел вниз. Гостиная. Диван. Телевизор выключен. Мать лежит – в той же позе, в той же одежде. Спит? Не спит? Телефон выпал из руки, лежит на полу, экраном вверх. На экране – заставка: пальмы, пляж, бирюзовое море. Мечта. Или издевательство.

Лёша посмотрел на мать.

Если бы она проснулась сейчас и сказала: «Лёш, ты голодный? Давай я что-нибудь приготовлю», – я бы простил ей всё. Всё. За одно это.

Она не проснулась.

Он поднялся в комнату. Лёг. Натянул одеяло. Закрыл глаза.

Вой не повторился.

Но Лёша долго не мог заснуть. Лежал и слушал тишину. И ему казалось – казалось, он знал, что казалось, но не мог отделаться от ощущения, – что за окном, за шторой с оленями, в темноте, среди деревьев, что-то стоит и ждёт.

Терпеливо.

Как будто у него – у этого – времени сколько угодно.

Как будто оно ждало его давно.

Утро.

Серое. Мокрое. Ноябрьское утро маленького города, в котором ничего не происходит и никогда не происходило.

Лёша проснулся от холода – батареи едва тёплые, окно старое, щели заклеены малярным скотчем (бывшие жильцы), но холод всё равно просачивался. Он лежал под одеялом, свернувшись, и смотрел на полоску света между шторами.

За шторой – лес. Он знал, что лес там. Чувствовал его. Как соседа за стеной, которого не видишь, но слышишь.

Он встал. Отдёрнул штору.

Утренний лес выглядел иначе. Не страшно – печально. Деревья стояли в тумане, стволы блестели от влаги, ветки свисали, как мокрые руки. Серое небо лежало на верхушках, как крышка. Ни птиц. Лёша прислушался – ни одной птицы. Ни карканья, ни чириканья. Тишина.

Здесь даже птицы не хотят жить, – подумал он.

Спустился вниз. Кухня. Отец – уже за столом, ноутбук, кофе, телефон. Святая троица Игоря Молчанова.

– Утро, – сказал отец, не поднимая глаз.

– Утро.

– Там хлеб. Я вчера вечером сходил.

На столе – полбатона белого и пачка масла. Лёша сделал бутерброд. Намазал масло. Откусил. Хлеб мягкий, свежий. Масло – солёное. Вкусно. Просто и вкусно. Первый завтрак в новой жизни.

– Пап.

– Что?

– А тут есть что-нибудь… ну, интересное?

Отец поднял глаза. Посмотрел на Лёшу. Лёша увидел: глаза красные, вокруг – тёмные круги. Не спал. Работал.

– Что? А, да. Наверное. Погуляй сегодня, осмотрись. Город маленький, не заблудишься.

– Пап, мы только приехали. Может, вместе?..

– Лёш. – Отец потёр глаза. – Я из-за этой работы нас сюда и перевёз. У нас запуск в понедельник. Мне нужно… Мне нужно всё это разгрести. Потом – обещаю. Потом.

Потом. Лёшино любимое слово. Вернее – нелюбимое. Потом – это никогда. Потом – это «отстань красиво». Потом – это «я не хочу, но не могу сказать прямо».

– Ладно, – сказал Лёша.

Доел бутерброд. Запил молоком.

Пошёл гулять.

Тихоозёрск при свете дня был не страшным. Просто грустным. Как старая собака, которая лежит у двери и ждёт хозяина, который не придёт.

Лёша шёл по центральной улице. Руки в карманах, капюшон на голове (моросил дождь – мелкий, назойливый, как комары). Смотрел по сторонам.

Церковь – старая, каменная, побелка облупилась, купол позеленел от времени. Ворота – открыты, но внутри – темно. Никого. На стене – табличка: «Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Построен в 1847 году». Рядом с табличкой – объявление, написанное от руки: «Воскресная служба в 9:00. Приходите». Буквы – аккуратные, старческие. Кто-то ещё приходит. Кто-то ещё верит.

Школа – в трёх кварталах от дома. Лёша дошёл до неё, постоял у забора. Серое трёхэтажное здание, советская архитектура – прямоугольное, функциональное, без единой попытки красоты. Окна – большие, многие с трещинами. Двор – асфальт, турники, баскетбольная площадка с ржавыми кольцами без сеток. У входа – стенд: «Школа №1 г. Тихоозёрска. Основана в 1962 году». Единственная школа в городе. Завтра он пойдёт сюда.

Завтра, – подумал Лёша. Новая школа. Новые люди. Новые стены. Старый я.

Он постоял ещё минуту. Посмотрел на школьный двор. Пусто – суббота. Но он уже представлял: как он входит в класс. Как все поворачиваются. Как учитель говорит: «У нас новенький. Познакомьтесь – Алексей Молчанов». Как тишина. Как взгляды – оценивающие, равнодушные, насмешливые. Как он стоит перед ними, и каждый решает: свой или чужой? Добыча или нет?

Он знал, как это работает. Он переходил в новую школу не первый раз.

Он пошёл дальше.

Озеро – то самое, Тихое, давшее название городу – было за окраиной, в пятнадцати минутах ходьбы. Лёша дошёл до него.

Озеро оправдывало имя. Тихое – это мягко сказано. Мёртвое – точнее. Вода – серая, неподвижная, как ртуть. Ни ряби, ни волн, ни отражений. Берега – заросшие камышом, пожелтевшим, сухим, шуршащим на ветру. На дальнем берегу – лес. Везде – лес. Куда ни посмотри – лес. Город был островком посреди леса, маленьким, хрупким, временным.

Лёша стоял на берегу и думал: что я здесь делаю? Почему я здесь? Потому что у отца тут работа. Вот и вся причина. Не «мы переехали, чтобы быть вместе». Не «мы начинаем новую жизнь». Просто – у отца контракт с местным предприятием. Логистика. Поставки. Таблицы. Строка сорок семь.