Стая

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Лёша.

– Потому что ты сел за наш стол. – Женя снял очки, протёр их краем свитера. Без очков его лицо было другим – беззащитным, мягким, детским. – А за нашим столом сидят те, на кого они охотятся. Мы – мясо, Лёша. Ботаны. Изгои. Те, кого можно толкнуть, ударить, унизить – и ничего не будет. Потому что отец Волкова владеет половиной города. Потому что директор молчит. Потому что все молчат.

Тишина.

– В этом городе два развлечения, – продолжил Женя. – Смотреть, как краска сохнет, и убегать от Волкова. Иногда совмещаю.

Костя чуть улыбнулся. Шрам на губе побелел от натяжения.

Аня молчала. Рисовала в блокноте – карандашом, быстро, не глядя на бумагу. Лёша скосил глаза: деревья. Опять деревья. Тёмные, переплетённые, с чем-то между стволами.

– Аня, – сказал Женя. – Скажи что-нибудь ободряющее новенькому.

Аня подняла голову. Посмотрела на Лёшу. Серые глаза – зимние, спокойные, как поверхность замёрзшего озера.

– Тут что-то не так с этим городом, – сказала она.

Пауза.

– Я просил ободряющее, – сказал Женя.

– Это ободряющее. Если с городом что-то не так – значит, дело не в нас. Значит, мы нормальные. Город – нет.

Женя открыл рот. Закрыл. Повернулся к Лёше:

– Вот такая у нас Аня. Она иногда говорит такие вещи, что хочется одновременно обнять её и спрятаться под стол.

Лёша посмотрел на Аню. Аня смотрела на него. Между ними – стол, подносы, каша, кисель, – но Лёша почувствовал что-то другое. Нить. Тонкую, невидимую, протянувшуюся от её зимних глаз к его – каким? Обычным? Карим? – к его глазам. Связь. Не дружба – ещё нет. Но обещание дружбы. Или предчувствие.

– Спасибо, – сказал Лёша. Не знал, за что. За стол. За место. За то, что его пустили.

– Не благодари, – сказал Женя. – Мы тут не из милосердия. Нам нужен четвёртый для «Монополии». Шутка. У нас нет «Монополии». У нас вообще ничего нет. Кроме друг друга.

Он сказал это легко, шутливо, с улыбкой – но Лёша услышал под шуткой правду. Твёрдую, горькую, настоящую. Кроме друг друга – ничего.

Костя тихо сказал:

– Добро пожаловать в клуб.

И показал шрам на губе.

После столовой – уроки. Математика, русский, история. Лёша сидел, записывал, отвечал, когда спрашивали, – на автопилоте, как робот, запрограммированный на выживание. Не выделяйся. Не ошибайся. Не привлекай внимания.

На истории – третий урок – он заметил кое-что.

Кабинет истории находился на первом этаже. Окна выходили на школьный двор. За двором – забор. За забором – пустырь. За пустырём – лес.

Лёша смотрел в окно (учитель рассказывал о Столыпинской реформе, голос монотонный, как жужжание мухи) и видел: школьный двор, мокрый от дождя, блестящий. Забор – металлический, ржавый. Пустырь – бурьян, грязь, лужи. И лес. Стена леса.

И больше ничего. Обычный пейзаж. Обычный вид из окна.

Но Лёша смотрел – и не мог оторваться. Что-то держало его взгляд. Что-то на пустыре, на самой границе леса, в тени деревьев.

Движение?

Нет. Не движение. Присутствие. Ощущение, что кто-то стоит. Там, на краю. И смотрит. На школу. На окна. На него.

Он прищурился. Дождь мешал, стекло мутное, расстояние – метров сто. Но что-то…

Звонок.

Лёша вздрогнул. Моргнул. Посмотрел снова – пустырь. Лес. Никого.

Показалось.

Он собрал вещи и вышел.

Перемена после третьего урока. Коридор. Толчея.

Лёша шёл к своему шкафчику (шкафчики – металлические, серые, с навесными замками; его – номер 47, на третьем этаже). Шёл по коридору, думая о том, что Аня рисует деревья, Женя шутит как дышит, а Костя молчит и терпит, и все трое – его, кажется, друзья. Первый день – и друзья. Это было… неожиданно. Тепло. Как молоко из чужого стакана с медведем.

Он не видел, кто загородил дорогу. Он шёл и думал – и вдруг перед ним была стена. Не бетонная. Человеческая. Грудь, плечи, перстень с черепом.

Кирилл Волков.

Лёша остановился. Поднял глаза. Вверх – потому что Кирилл был выше на двадцать сантиметров. Их разделяло тридцать сантиметров воздуха. Лёша чувствовал запах – одеколон (дешёвый, резкий, слишком много) и под ним – пот.

– О, – сказал Кирилл.

Голос. Низкий, медленный. Каждое слово – отдельно, с паузой, как будто он пережёвывал их, прежде чем выплюнуть.

– Новенький.

Лёша молчал. Внутри – тревога сжимала горло, как рука.

– Как зовут?

– Лёша.

Кирилл попробовал имя на вкус. Губы шевельнулись. «Лё-ша». Как будто решал: стоит ли запоминать? Стоит ли этот набор букв места в его памяти?

– Лёша. – Решил, что стоит. – Ты с ботанами сидел. В столовой.

Не вопрос. Утверждение. Как у Ани – только Аня утверждала мягко, а Кирилл – как ставил печать.

– Я просто… сел где свободно было.

– Свободно, – повторил Кирилл. Усмехнулся. Усмешка – одним углом рта, как трещина в стене. – У Тихомирова свободно, потому что никто не хочет рядом с ним сидеть. У Берёзкиной – потому что она психованная. А Дорохов – ну, Дорохов вообще недоразумение. И ты сел к ним. Значит, ты – что?

Тишина. Коридор вокруг них притих – люди замедлились, отошли, образовали пространство, как зрители вокруг ринга.

– Значит, ты тоже ботан, – заключил Кирилл. Повернулся к своим. Они стояли за ним полукругом – Даня, Влад, Руслан, Света. Четвёрка. Свита. – Ботаны размножаются.

Смех. Данин – хриплый, отрывистый. Светин – звонкий, серебряный. Влад загоготал – громко, бессмысленно, не поняв шутки, но уловив, что нужно смеяться. Руслан не засмеялся. Руслан смотрел на Лёшу своими мёрзлыми глазами и молчал.

Кирилл положил руку Лёше на плечо.

Рука была тяжёлой. Не просто рука – вес. Как мешок с песком. Она легла на плечо и давила. Вниз. Медленно, уверенно, неумолимо. Лёша почувствовал, как колени подгибаются – не от боли, а от давления, от силы, от того, что эта рука привыкла давить и делала это автоматически.

– Тут простые правила, Лёш, – сказал Кирилл. Голос – спокойный, почти дружелюбный. Самый страшный тон: дружелюбный. – Не лезь. Не отсвечивай. Живи тихо. И когда я говорю «подвинься» – ты подвигаешься. Когда я говорю «дай» – ты даёшь. Когда я говорю «заткнись» – ты затыкаешься. Понял?

Лёша кивнул.

Не потому что согласен. Не потому что сдался. А потому что их пятеро, и они старше, и они сильнее, и вокруг – двадцать человек, которые смотрят и молчат, потому что знают правила. Все знают правила. Правила простые: Волков – наверху. Все остальные – внизу. И если ты внизу – кивай.

Кирилл убрал руку. Похлопал Лёшу по щеке – легко, почти ласково, как хозяин хлопает собаку.

– Молодец. Умный мальчик.

Отошёл. Свита – за ним. Даня – последний – посмотрел на Лёшу через плечо. Прищурился. Улыбнулся. Улыбка – как лезвие.

Ушли.

Лёша стоял в коридоре. Люди потекли мимо – снова, как будто ничего не произошло, как будто река вернулась в русло. Кто-то задел его плечом. Кто-то обошёл. Никто не сказал: «Ты в порядке?»

Лёша стоял и думал:

Новый город. Новая школа. Те же люди. Те же правила.

Будь невидимым, Лёша.

Будь невидимым.

Уроки кончились в два.

Лёша вышел из школы последним. Специально ждал, пока коридоры опустеют, пока двор расчистится. Не хотел сталкиваться. Ни с кем.

Дождь кончился. Небо – серое, низкое, но без воды. Воздух – мокрый, холодный, с запахом палой листвы и чего-то ещё, далёкого, лесного. Лёша вышел на крыльцо, надел капюшон (привычка), огляделся.

Двор пустой. Лужи. Ржавые турники. Баскетбольная площадка – кольцо без сетки, как глазница без глаза.

Он спустился по ступенькам. Пошёл к воротам.

И остановился.

Потому что за углом школы – ждали.

Даня Шестаков прислонился к стене, жуя жвачку. Руки в карманах. Ноги скрещены. Расслабленная поза – фальшивая, как витрина. Под расслабленностью – пружина.

Рядом – Влад Пеньков. Стоял, как стоит шкаф – большой, квадратный, неподвижный. Руки – вдоль тела, красные кулаки.

Двое. Без Кирилла, без Светы, без Руслана. Не полная стая – передовой отряд.

Лёша увидел их и понял. Мгновенно. Желудок провалился. Ноги стали ватными. Адреналин ударил в кровь – горячей волной, от живота к затылку – и мир стал резким, чётким, как фотография в высоком разрешении.

Беги, – сказал инстинкт.

Куда? – ответил разум. За спиной – стена школы. Слева – забор. Справа – они. Впереди – они.

Даня оторвался от стены. Медленно. Как кот, увидевший мышь.

– Молчанов, – сказал он. Голос – лёгкий, весёлый, почти дружеский. – Подожди.

Лёша остановился. Не потому что хотел. Потому что ноги остановились сами.

– Нам Кирилл сказал – поздороваться. По-настоящему. Ну, чтоб ты точно понял, как тут всё устроено.

Даня подошёл. Близко. Запах жвачки – мятная, резкая. Глаза – карие, быстрые, весёлые. Весёлые. Ему было весело. Он наслаждался.

– Ничего личного, Молчанов. Просто – традиция.

Толчок.

Даня толкнул Лёшу в грудь – обеими руками, резко, коротко. Лёша отлетел назад, споткнулся о бордюр, упал. Рюкзак смягчил удар, но локоть – правый – врезался в асфальт. Боль – острая, яркая, белая.

Он лежал на спине и смотрел на небо. Серое. Низкое. Равнодушное.

Влад подошёл. Тень – огромная, квадратная – накрыла Лёшу.

Удар. Ногой. В бок, под рёбра. Не сильно – «для знакомства». Но рёбра хрустнули (или показалось?), и воздух вылетел из лёгких, и Лёша согнулся, как складной нож.

Ещё удар. Другой бок.

– Хватит, – сказал Даня. Не из жалости. Из расчёта. – Для первого раза хватит.

Влад остановился. Не сразу – через секунду. Машина без тормозов. Остановился, потому что сказали.

Даня присел на корточки рядом с Лёшей. Лёша лежал на боку, сжавшись, руки на рёбрах.

– Карманы, – сказал Даня.

Лёша не двигался.

– Карманы, Молчанов. Что есть – выкладывай.

Лёша – медленно, дрожащими руками – достал из кармана куртки мелочь. Сколько – он не считал. Не много. Горсть монет. Даня взял. Пересчитал. Сто тридцать рублей.

– Негусто. – Он встал. – Ладно. В следующий раз принеси больше. Бывай, Молчанов. И помни: ничего личного.

Они ушли. Влад – за Даней, как тень за предметом. Шаги – по мокрому асфальту, хлюп-хлюп-хлюп – удалились.

Тишина.

Лёша лежал на асфальте. На спине. Смотрел в небо. Бок болел. Локоть болел. Гордость… гордость не болела. Она давно атрофировалась, как мышца, которой не пользуются. Как отцовское умение быть отцом.

Дождь начался снова. Мелкий, тихий, осторожный – как будто небо извинялось. Капли падали на лицо Лёши – холодные, чистые, безразличные.

Он лежал и думал:

Вот так. Первый день. Новый город, новая школа, новые синяки. Старый я.

Ничего личного.

Шаги. Другие. Быстрые, лёгкие. Несколько пар.

Голос:

– Чёрт. Лёша!

Женя. Он подбежал первым – длинные ноги, нелепый бег, очки подпрыгивают на носу. За ним – Аня. За Аней – Костя.

Женя упал на колени рядом:

– Ты цел? Что… Шестаков? Пеньков?

Лёша кивнул. Сел. Медленно. Бок протестовал – тупая, пульсирующая боль.

Аня стояла рядом. Смотрела. Молча. В её серых глазах – не жалость. Понимание. Она знала, что это такое. Она видела это – много раз. С Костей. С Женей. С другими.

Костя протянул руку. Маленькую, тонкую, с обгрызенными ногтями. Лёша взял. Костя помог ему встать.

Они стояли вчетвером на мокром школьном дворе – четверо детей, промокших, тощих, побитых (двое – буквально), – и Лёша посмотрел на них. На Женю, который протирал ему очки и говорил что-то про «неандертальцев в кожаных куртках». На Аню, которая молча подала ему упавший рюкзак. На Костю, который стоял рядом и улыбался – шрам на губе побелел – и ничего не говорил, потому что слова были не нужны.

Костя показал свой шрам.

– Добро пожаловать в клуб, – сказал он.

Те же слова, что в столовой. Но теперь – другие. Теперь – настоящие.

Они шли домой вместе – вчетвером, по мокрой улице, мимо заборов и палисадников. Женя говорил – много, быстро, обо всём:

– …и директриса, Нина Павловна, она знает, но ей проще молчать, потому что Волков-старший спонсирует школу, ремонт в актовом зале – на его деньги, компьютерный класс – на его деньги, так что Кирилл – неприкосновенный, а мы – расходный материал, и…

Аня шла молча. Блокнот под мышкой. Иногда поднимала голову – смотрела на небо, на деревья, на дома – как будто искала что-то. Или прислушивалась.

Костя шёл рядом с Лёшей. Маленький, мокрый, в куртке не по размеру.

– Больно? – спросил он тихо.

– Нормально, – сказал Лёша.

– Привыкнешь. – Костя сказал это без горечи. Как факт. Как прогноз погоды. – Ко всему привыкаешь.

Лёша посмотрел на него. На его шрам. На его руки – тонкие, с синяками на запястьях, старыми, жёлто-зелёными, уходящими. На его глаза – большие, тёмные, детские.

– Ты не должен привыкать, – сказал Лёша.

Костя посмотрел на него. Удивлённо.

– Никто не должен к этому привыкать, – повторил Лёша. И сам удивился – откуда это? Откуда эти слова? Он, Лёша Молчанов, невидимый мальчик, который молчит и терпит, – откуда в нём это?

Костя ничего не сказал. Но шёл ближе. На полшага ближе, чем раньше.

Они разошлись на перекрёстке – Женя и Костя жили в центре, Аня – на соседней улице. Лёша – на краю города, у леса.

– До завтра, – сказал Женя.

– До завтра, – сказал Лёша.

Аня подняла руку – короткий жест, полувзмах, полупрощание. И ушла. Тёмная фигура в тёмной толстовке, по тёмной улице.

Лёша пошёл домой. Один. Мимо последних домов, мимо пустыря, вдоль леса.

Лес стоял справа – чёрный, мокрый, тяжёлый от дождя. Стволы блестели. Ветки свисали. Между деревьями – темнота, густая, как дёготь.

Лёша шёл и не смотрел на лес.

Но чувствовал: лес смотрит на него.

И ещё – где-то далеко, на самом краю слуха, за шумом дождя, за шорохом ветра, – что-то. Звук. Не вой – тише. Шёпот? Дыхание? Что-то, что было почти голосом, но не дотягивало до слова.

Лёша ускорил шаг.

Дом. Дверь. Замок. Внутрь.

Прихожая. Запах – штукатурка, мышиный помёт, сладковатое из подвала. Знакомый уже. Почти домашний. Какая ирония.

– Мам, я дома.

Тишина.

– Мам?

Гостиная. Диван. Мать. Лежит. Телефон. Телевизор выключен – даже на телевизор нет сил.

– Мам, я дома.

– Угу.

Лёша стоял в дверях. Мокрый, грязный (асфальт, лужи, падение). Бок болел. Локоть – ободран, кровь засохла на рукаве куртки. Рукав – порванный.

Он хотел сказать: мам, меня побили. В школе. Двое старшеклассников. Они толкнули меня и били ногами. У меня болит бок. У меня содрана кожа на локте. Мне четырнадцать лет, и меня побили в первый день в новой школе, и мне страшно, и мне больно, и мне нужно, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо».

Он не сказал.

Потому что знал: она ответит. Не то, что нужно. Она ответит: «Господи, Лёша, я что, должна за тебя драться? Разбирайся сам. Ты большой мальчик».

Или: «Отстань, у меня мигрень».

Или: «Угу».

И любой из этих ответов будет больнее, чем удар Влада Пенькова. Потому что Влад бьёт тело. А мать бьёт внутри.

– Ладно, – сказал Лёша. Себе. Не ей.

Поднялся наверх. Зашёл в ванную. Снял куртку. Закатал рукав. Локоть – ссадина, размером с ладонь, кровь, грязь. Промыл водой. Шипело. Нашёл в аптечке (старая, бывших жильцов, пластырь просроченный, зелёнка засохла) перекись водорода. Залил. Больно. Закусил губу.

Замотал бинтом. Криво, неаккуратно – сам, один, перед мутным зеркалом.

Посмотрел на себя.

Бледный. Мокрый. Синяк формируется на правом боку – он поднял свитер, увидел: розовое пятно, к утру будет фиолетовым. Локоть в бинте. Глаза – красные. Не от слёз. Он не плакал. Он давно не плакал. Слёзы – это роскошь, которую он не мог себе позволить, потому что плакать можно только тогда, когда есть кто-то, кто утешит, а если утешить некому – слёзы бессмысленны, как крик в пустой комнате.

Он спустился на кухню. Холодильник – полупустой. Хлеб (вчерашний, подсох). Масло. Яйца (шесть штук). Молоко.

Он сделал яичницу. Сам. Из двух яиц. На старой газовой плите, которая зажигалась с третьей спички и воняла газом.

Ел один. На кухне. За столом, накрытым клеёнкой с пятнами. За окном – темнело. Лес чернел. Стена.

Четыре друга, – подумал он. Нет. Три друга. Нет – три… знакомых. Пока – знакомых. Которые подняли меня с асфальта.

Три человека, которым не всё равно.

Это больше, чем дома.

Он помыл тарелку. Свою. Мамину чашку (та оставила на столе, утром). Отцовскую кружку (кофе, засохший по стенкам).

Поднялся к себе. Лёг. Одеяло. Потолок. Трещина-молния.

В туалете на первом этаже – он заметил, когда ходил мыть руки, – на стене, за трубой, было что-то нацарапано. Маленькими буквами, ногтем или гвоздём, в штукатурке. Он присмотрелся:

«ОНИ ХОДЯТ НОЧЬЮ»

Старые буквы. Глубокие. Давние. Бывшие жильцы? Или те, кто был до них?

Лёша лежал в кровати и думал об этих буквах.

Они ходят ночью.

Кто – они?

За окном – лес. За шторой с оленями. Чёрный, молчаливый, ждущий.

И тут – снова. Вой. Далёкий. Не волчий. Не собачий. Тот самый – промежуточный, неправильный, от которого волоски на руках встают дыбом.

Лёша лежал и слушал.

Вой поднимался – выше, тоньше, – и на самой верхней ноте, на самом пике, Лёша снова услышал голоса. Детские. Тихие. Как шёпот из-под воды.

Он не мог разобрать слов.

Но ему показалось – показалось, он был уверен, что показалось, – что голоса звали его.

По имени.

Он натянул одеяло до подбородка. Сжался. Закрыл глаза.

Это собаки. Просто бродячие собаки. В маленьких городах полно бродячих собак. Они воют по ночам. Это нормально. Это обычно. Это не для тебя. Не твоё имя. Никто тебя не зовёт.

Спи, Лёша. Спи.

Он заснул.

И ему приснился лес. Тёмный, глубокий, бесконечный. Он шёл по нему – один, без фонаря, босиком по мокрой земле. Шёл, потому что что-то вело его – не голос, не свет, а ощущение: там, впереди, за деревьями, за темнотой, есть что-то. Что-то, что ждёт. Что-то, что знает его имя. Что-то, что хочет, чтобы он пришёл.

Он шёл и шёл и шёл.

И проснулся.

Утро. Вторник. Второй день в школе.

На подушке – сосновая иголка. Одна. Зелёная, свежая, с капелькой смолы.

Окно было закрыто.