Стая

Глава 4 «Иди к нам»

Суббота прошла как в тумане.

Лёша провёл её дома – в комнате, на кровати, глядя в потолок. Не спал, не читал, не смотрел в телефон. Лежал. Думал. Пытался не думать – и не мог.

Лица.

Они стояли перед глазами – закрой их, открой, отвернись к стене, уткнись в подушку – лица. Серая кожа, чёрные глаза, мелкие острые зубы. Бейджик: «Маша К., 3-й отряд». Шесть детей в собачьих костюмах, стоящих полукругом на пустыре, смотрящих на него.

Показалось, – говорил он себе. Утром. Днём. Вечером. Показалось, показалось, показалось. Слово стёрлось от повторения, потеряло смысл, стало набором звуков – по-ка-за-лось – пустым и бессильным.

Потому что он знал: не показалось. Знал так же твёрдо, как знал своё имя, как знал, что мать лежит на диване, как знал, что за окном – лес. Не показалось. Он видел. Видел правду – на одно мгновение, на один солнечный луч, – и правда была такой, от которой хотелось выть.

Женя написал днём. Длинное сообщение, сплошной текст, без знаков препинания, как поток сознания:

«лёш я всю ночь копал нашёл кое-что лагерь сосновый бор работал с 1975 по 2009 за это время пропали не только те шестеро ещё трое в разные годы 1987 мальчик 8 лет 1994 девочка 10 лет 2001 мальчик 12 лет всегда по одному и всегда в конце лета перед закрытием смены а потом в 2009 сразу шестеро как будто оно стало голоднее оно я написал ОНО я не знаю почему я так написал»

Лёша читал это сообщение четыре раза. Потом – пятый. Потом положил телефон экраном вниз и долго смотрел в потолок.

Оно. Оно стало голоднее.

Женя написал «оно» – и не знал, почему. Лёша знал. Он чувствовал – не разумом, не логикой, а тем самым первобытным инстинктом, который жил в позвоночнике, в животе, в тех частях тела, которые помнили пещеры и костры и тени за кругом света.

Оно было в лесу. Оно забирало детей. Оно одевало их в костюмы. Оно ходило ночью.

«ОНИ ХОДЯТ НОЧЬЮ» – нацарапанное в штукатурке, в туалете, ногтем или гвоздём. Бывшие жильцы знали. Они знали – и уехали. Или не уехали. Или не смогли.

Лёша закрыл глаза.

Хватит. Хватит об этом. Ты – четырнадцатилетний мальчик. Ты не герой ужастика. Ты не персонаж книги. Ты – обычный, нормальный, скучный подросток, у которого отец работает, а мать лежит на диване. Собаки – это собаки. Пропавшие дети – трагедия, а не мистика. Лес – это деревья. Точка.

Он провернулся на бок. Посмотрел в окно. Штора – задёрнута наполовину. За ней – лес. Стена. Стена, которая дышала. Стена, за которой что-то ждало.

Точка.

Точка не ставилась.

Он спустился к ужину. Сам приготовил – макароны, сосиски (ирония: сосиски), кетчуп. Мать сидела за столом – впервые за несколько дней не лежала, а сидела. Пила вино. Красное, дешёвое, из бутылки без этикетки, купленной в «Продуктах» у Валентины Степановны.

Лёша поставил перед ней тарелку.

– Мам, будешь?

Мать посмотрела на макароны. На сосиски. На кетчуп. Как на оскорбление.

– Я не голодная.

– Ты не ела весь день.

– Я сказала – не голодная. – Она отпила вино. Большой глоток. На губах – бордовый след, как кровь. – И убери это. Я не собираюсь есть макароны с сосисками. Что я, студентка?

Лёша стоял. Тарелка в руках. Горячая. Пар поднимался, щекотал лицо.

Он хотел сказать: мам, я приготовил для тебя. Я старался. Я варил макароны двенадцать минут, как написано на пачке. Я порезал сосиски кружочками, потому что так красивее. Я выдавил кетчуп сердечком – нет, просто кляксой, но мне хотелось сердечком. Я хотел, чтобы ты поела. Чтобы мы поели вместе. За одним столом. Как семья. Как нормальная, обычная, скучная семья, которая ест макароны и разговаривает о ерунде.

Он не сказал.

– Ладно, – сказал он. Поставил тарелку обратно. Сел. Ел один.

Мать пила вино и смотрела в стену. На стене – пятно от влаги, похожее на лицо. Или на карту. Или на ничего.

Лёша ел и смотрел на мать.

Она красивая, – подумал он. И это было правдой. Наталья Молчанова была красивой женщиной – даже сейчас, в мятой футболке, с нечёсаными волосами, с бордовыми губами от вина. Высокие скулы. Тёмные глаза. Тонкие брови. Она была красивой – и это делало всё хуже. Потому что красивые люди должны быть добрыми – так говорят в сказках, так показывают в фильмах. Красивая мама – это мама, которая обнимает, целует, варит суп, читает на ночь. Красивая мама – это тепло.

Его красивая мама была льдом.

Когда она перестала? – думал Лёша. Была ли она когда-нибудь другой? Обнимала ли она меня, когда я был маленький? Пела ли колыбельные? Гладила ли по голове? Или она всегда была такой – далёкой, холодной, бутылка вина и стена с пятном?

Он не помнил. Не мог вспомнить ни одного объятия. Ни одного поцелуя на ночь. Ни одного «я люблю тебя». Может, они были – и он забыл. Может – не были.

Какая разница? Результат один: он сидит за столом, ест макароны, и мать – в метре от него – отсутствует. Физически – здесь. Во всех остальных смыслах – нет.

Отец – в кабинете. Дверь закрыта. За дверью – голос:

– Нет, Сергей, я же сказал, до понедельника! ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА! Что значит «не успеем»? Значит, надо успеть!

Лёша помыл тарелку. Свою. Мамину – она не доела вино, бутылка осталась на столе, – он убрал бутылку в холодильник. Протёр стол. Выключил свет на кухне.

– Спокойной ночи, мам.

– Угу.

Он поднялся наверх.

Комната. Кровать. Потолок. Трещина.

Лёша лёг. Не раздеваясь – в джинсах, в футболке. Только кроссовки снял. Натянул одеяло.

Было девять вечера. За окном – темнота. Полная, абсолютная, деревенская темнота. Ни огней, ни фонарей, ни луны – небо затянуто облаками, как крышкой.

Тишина.

Дом дышал. Скрипел половицами – сам, без причины. Трубы гудели тонко, протяжно, как камертон. Где-то в стене – за обоями, за штукатуркой – шуршало. Мышь? Или что-то, что притворялось мышью?

Лёша закрыл глаза.

Спи, – сказал он себе. Просто спи. Завтра – воскресенье. Выходной. Можно пойти к Жене, или погулять с Аней и Костей, или просто лежать и ничего не делать. Просто – спи.

Он уснул.

Проснулся в 2:47.

Не от звука. Не от холода. Не от кошмара – он не видел снов в эту ночь. Проснулся от ощущения. От чувства, что кто-то стоит рядом. Не в комнате – за окном. За стеклом, за шторой, за тонкой границей между домом и тем, что снаружи. Кто-то стоит и смотрит.

Лёша лежал неподвижно. Одеяло – до подбородка. Глаза – открыты. Сердце – тук… тук… тук – медленно, ровно, громко. Так громко, что казалось – оно заполняет всю комнату, всё пространство, весь мир.

Не вставай, – сказал разум. Не подходи к окну. Не смотри. Что бы там ни было – не смотри. Закрой глаза. Притворись спящим. Утро придёт. Утро всегда приходит.

Но тело – тело, которое не слушало разум, которое жило по своим законам, по законам инстинкта, любопытства и чего-то третьего, чему Лёша не мог дать имя, – тело встало.

Он откинул одеяло. Сел. Ноги на полу – холодные доски, гвоздь (тот самый, торчащий) царапнул пятку. Встал. Три шага до окна.

Рука потянулась к шторе.

Не надо.

Пальцы сомкнулись на ткани.

Не надо.

Отдёрнул.

Луна.

Она прорвалась через облака – единственный разрыв в серой пелене, как дыра в потолке, – и залила мир белым, холодным, мертвецким светом. Деревья – чёрные силуэты на белом. Двор – серебристый. Пустырь – бледный, призрачный. И лес – стена тьмы, перед которой…

Стая.

Шесть силуэтов. На краю пустыря, между двором и лесом. Неподвижные. Как вырезанные из бумаги. Чёрные на белом – или белые на чёрном, Лёша не мог разобрать, потому что лунный свет делал всё плоским, как фотографию.

Они стояли и смотрели. На его окно. На него.

Лёша стоял у окна и смотрел на них. И мир сузился – до этого прямоугольника стекла, до этих шести фигур, до этой луны, которая светила, как прожектор в морге.

И тут – голоса.

Не снаружи. Внутри. В голове. В той части мозга, которая отвечает за мысли – но это были не его мысли. Чужие. Тихие. Множественные. Как шёпот толпы. Как хор, в котором каждый поёт свою партию, но все – об одном.

«Лёша…»

Он вздрогнул. Руки вцепились в подоконник.

«Иди к нам…»

Голос – детский. Девочка? Мальчик? Несколько голосов – переплетённых, как ветки, как корни, как нитки в ткани.

«Мы знаем, как тебе больно…»

Лёша зажал уши. Ладони – на ушах, пальцы – в волосах. Не помогло. Голоса шли не через уши. Они были внутри. В черепе. В мозгу. В костях.

«Мы тоже были одни…»

«Следуй за нами…»

«Тебе больше не будет холодно…»

«Мы – семья…»

«МЫ – СЕМЬЯ…»

Лёша стоял у окна. Руки дрожали. Сердце билось так, что он слышал его в ушах – бешеное, панический ритм, как барабан в горящем доме.

Но голоса… голоса были тёплыми. В них не было угрозы. Не было злобы. Не было того, чего он ждал – оскаленных зубов, рычания, «уходи или мы тебя сожрём». Нет. Голоса были… мягкими. Ласковыми. Как руки, которые гладят по голове. Как одеяло, которое натягивают до подбородка. Как слова, которых он ждал от матери всю жизнь и никогда не слышал.

«Иди к нам, Лёша…»

«Тебе не нужно больше быть одному…»

«Мы ждали тебя…»

«Мы ждали тебя так долго…»

И это было страшнее всего. Страшнее лиц, страшнее зубов, страшнее чёрных глаз и тухлого запаха. Тепло было страшнее. Потому что часть его – та маленькая, тёмная, голодная часть, которая каждый вечер лежала в кровати и мечтала, что мама придёт и обнимет, – эта часть хотела пойти.

Хотела.

По-настоящему.

Лёша не помнил, как оказался на лестнице.

Одно мгновение – он стоял у окна. Следующее – он спускался по ступенькам. Босиком. В джинсах и футболке. Без куртки. Как лунатик. Как человек, который идёт во сне – и одновременно знает, что идёт, но не может остановиться.

Ступеньки скрипели. Каждая – скрип, скрип, скрип – как голос дома: стой, стой, стой. Но Лёша не останавливался. Ноги несли его. Сами. Как будто пол двигался – как конвейер, как эскалатор, – и нёс его вниз, к двери, к выходу, к ним.

Гостиная.

Телевизор работал. Экран – голубой, мерцающий, – освещал комнату призрачным светом. На экране – ночной повтор какого-то шоу, смех, аплодисменты, чужая весёлая жизнь.

Мать лежала на диване. Не спала. Лёша видел: глаза открыты. Она смотрела в экран – не на экран, а в него, сквозь него, как будто телевизор был окном куда-то, куда она хотела уйти.

Рядом – пустая бутылка вина. Бокал на полу. Бордовое пятно на ковре – как кровь, как карта несуществующей страны.

Лёша остановился.

Он стоял в двух метрах от матери. В двух метрах. Четыре шага. Протяни руку – дотронешься. Он стоял и смотрел на неё, и она лежала и не видела его.

Голоса в голове – тихие, настойчивые, ласковые – говорили:

«Иди, Лёша…»

«Она не заметит…»

«Она никогда не замечает…»

– Мам, – сказал Лёша.

Тихо. Почти шёпотом.

Мать не шевельнулась.

– Мам, я выхожу.

Пауза. Секунда. Две. Три. Вечность, спрессованная в три секунды. Три секунды, в которые всё ещё могло пойти по-другому. Три секунды, в которые мать могла повернуть голову, увидеть сына – босого, бледного, с расширенными зрачками, – и сказать: «Куда ты? Стой. Ложись спать. Я сейчас приду и укрою тебя». Три секунды, в которые всё могло измениться.

– Угу, – сказала мать.

Три часа ночи. Её четырнадцатилетний сын стоит в гостиной, босой, в футболке, и говорит, что выходит. Три часа ночи. Ноябрь. Холод. Темнота. Лес.

Угу.

Она не спросила куда. Не спросила зачем. Не повернула головы. Не подняла руки. Не шевельнула мускулом на лице.

Угу.

Лёша стоял и смотрел на мать. И внутри – в том месте, где раньше была боль, где раньше было: пожалуйста, заметь меня, пожалуйста, увидь меня, пожалуйста, скажи что-нибудь – в этом месте стало пусто. Тихо. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Как в доме, который бросили.

Вот так, – подумал он. Вот так это работает. Я ухожу ночью, и никому нет дела. Я мог бы уйти навсегда – и она бы сказала «угу».

Он посмотрел на дверь кабинета отца. Полоска света – жёлтая, тонкая – под дверью. Стук клавиш. Тихий, ритмичный, бесконечный. Отец работал. В три часа ночи. Как робот. Как машина. Как функция.

Два родителя. Два метра. Два мира. Оба – недоступны.

Лёша подошёл к двери. Прихожая. Ящик – тот, что под вешалкой, где бывшие жильцы оставили пальто, которое уже никто не наденет. В ящике – хлам: старые газеты, свечи (на случай отключения электричества), спички, и – фонарь. Тяжёлый, чёрный, с резиновой ручкой. Лёша нажал кнопку – луч. Яркий, белый. Батарейки живые.

Он не надел ботинки. Не надел куртку. Потом он будет думать: почему? Почему я вышел босиком, в футболке, в ноябре? И ответ будет простым: потому что голоса не давали думать. Они заполняли голову – тёплые, ласковые, настойчивые, – и не оставляли места для мыслей вроде «обувь» и «куртка». Они вели его. Они звали его. И он шёл.

Дверь. Замок. Щелчок. Холод.

Ноябрьский воздух ударил в лицо – как пощёчина, как ведро воды, – и Лёша проснулся. На мгновение. На одно ясное, трезвое мгновение – он стоял на крыльце, босой, без куртки, с фонарём в руке, и думал: что я делаю?

А потом голоса – громче, ближе, нежнее:

«Сюда, Лёша…»

«Ближе…»

«Не бойся…»

«Мы ждали тебя так долго…»

И он пошёл.

Двор. Мокрая трава под босыми ногами – холодная, колючая, ледяная. Луна – выше, ярче. Тени – длинные, острые. Дом остался за спиной – тёмный, молчаливый, равнодушный.

Пустырь. Бурьян по пояс. Стебли хлестали по джинсам, цеплялись за футболку. Земля – влажная, мягкая, пальцы ног вязли в ней, как в глине.

Стая ждала на кромке леса.

Шесть силуэтов. Неподвижных. Лунный свет лежал на них – серебристый, холодный, – и Лёша видел: собаки. Обычные собаки. Тёмные, худые, молчаливые. Стояли и смотрели. Как всегда.

Но голоса – голоса были здесь. Рядом. В них. Из них.

«Иди за нами…»

Стая развернулась – синхронно, одновременно, как один организм – и пошла в лес. Лёша – за ними. Луч фонаря метался по стволам, вырывая из темноты фрагменты: кора, ветка, корень, мох. Деревья сомкнулись за его спиной – Лёша почувствовал это, не оборачиваясь, – как дверь, которая закрылась.

Лес принял его.

Не как гостя. Не как хозяина. Как добычу.

Нет. Не так. Не как добычу. Как… ребёнка. Как маленького, потерянного ребёнка, который пришёл к чему-то большему, чем он сам. Лес принял его – и обнял. Ветки опустились ниже, как руки. Стволы встали теснее, как стены колыбели. Мох под ногами стал мягче – как ковёр, как подушка, как постель.

Это было ложью. Лёша знал это. Где-то – глубоко, далеко, за стеной голосов – он знал: лес не обнимает. Лес не колыбель. Лес – это темнота, и холод, и что-то, что живёт между деревьями и ждёт, когда ребёнок придёт.

Но ложь была тёплой. А правда – холодной. И он устал от холода.

Он шёл. Босые ноги – по хвое, по мху, по мокрой земле. Корни цепляли пальцы. Ветки царапали руки, лицо – тонкие, хлёсткие, как розги. Он не чувствовал. Голоса были громче, чем боль.

«Ближе…»

«Ты почти дома…»

«Дом» – они сказали «дом».

Фонарный луч метался по стволам. Берёзы белели во тьме – как кости, торчащие из земли. Их кора – потрескавшаяся, шелушащаяся – в лунном свете казалась кожей. Человеческой кожей. Бледной, мёртвой, отслаивающейся.

Сосны стояли чёрными столбами. Их кроны сплелись так плотно, что неба не было. Ни луны, ни звёзд – только хвоя, непроницаемая, как потолок. Лёша шёл в коридоре из стволов, под потолком из хвои, и мир сузился до луча фонаря и шести тёмных силуэтов впереди.

Стая шла быстро. Бесшумно. Ни хруста, ни шороха – как будто лапы не касались земли. Как будто они летели – низко, над самой поверхностью, как тени. Иногда одна из собак оборачивалась – и в свете фонаря вспыхивали глаза. Чёрные. Без зрачков. Два провала, два отверстия в темноту, которая была больше леса, больше ночи, больше всего.

Запах.

Он появился постепенно – как туман, как дым, как болезнь. Сначала – едва уловимый, как намёк. Сладковатый. Тяжёлый. Похожий на запах увядших цветов – тех, которые стоят в вазе слишком долго, и вода в вазе зеленеет, и стебли становятся склизкими. Потом – гуще. Плотнее. Запах мяса, забытого на жаре. Запах чего-то, что гниёт. Медленно, неостановимо, терпеливо гниёт.

Лёша дышал этим запахом. Ему было плохо – желудок сжимался, горло перехватывало, – но он шёл. Голоса вели. Голоса обещали.

«Скоро…»

«Мы почти на месте…»

«Ты увидишь…»

«Ты поймёшь…»

Деревья расступились.

Лёша вышел на поляну – и остановился. Фонарный луч уткнулся в ржавый металл, в гнилое дерево, в пустоту.

Лагерь.

Ворота стояли первыми – ржавая арка из металлических труб, сваренных грубо, неровно. На арке – буквы. Когда-то они были яркими, разноцветными, весёлыми. Теперь – ржавые, облупленные, мёртвые. Некоторые отвалились, оставив дыры, как выбитые зубы:

«С_СНОВЫЙ _ОР»

Лёша стоял перед воротами и смотрел. Луч фонаря скользил по металлу – ржавчина, как болячка, как язва, разъедала трубы. Петли – без створок. Створки лежали на земле, вросшие в мох, в траву, в корни. Земля забирала их обратно. Медленно. Терпеливо.

Он шагнул за ворота.

Лагерь «Сосновый Бор» был мёртв.

Не заброшен – мёртв. Заброшенное – это то, что оставили. Мёртвое – это то, что убили.

Домики – шесть штук – стояли по кругу вокруг центральной площадки, как фигуры на циферблате часов. Деревянные. Когда-то – весёлые, покрашенные в яркие цвета: красный, синий, зелёный, жёлтый. Теперь – чёрные. Все. Одного цвета. Дерево почернело от времени, от влаги, от чего-то ещё. Краска облупилась, свисала лоскутами, как кожа после ожога. Крыши провалились – у каждого домика, у каждого, как будто что-то тяжёлое село на них сверху и вдавило. Окна – пустые. Не разбитые – пустые. Стёкол не было. Рамы стояли, как глазницы черепа, и из них тянуло темнотой и запахом.

Запахом. Тем самым. Сладковатым. Тухлым. Мёртвым. Здесь он был густым – настолько, что Лёша чувствовал его на вкус. На языке. В горле. Как будто воздух в лагере был не воздухом, а жидкостью – густой, тяжёлой, пропитанной разложением.