Исповедь Тамары. Премия им. Н. С. Гумилёва

Полночь, 27 апреля 2016 года. Пора перевести дух, снова ком в горле, слёзы не видят буквы. Сын мой спит, значит, не увидит моего состояния. И Слава Богу! Иначе тоже расстроится.

Продолжу двумя эпизодами из жизни папы – политзаключённого. В тюрьме постоянно меняли кучеров из заключенных, которые должны были привозить хлеб в лагерь. Не довозили, приворовывали, понятно, что от голода. Кто-то из начальства решил доверить это дело папе. Так до конца своего там пребывания инженер, лауреат Ленинской премии, Почётный горняк и выдающийся специалист горного дела в Советском Союзе Виктор Александрович Максимов стал кучером, грузчиком, извозчиком. Честность его поражала видавших всякое лагерных начальников. Привозил до последней крошки. Второй момент, более трагичный. Однажды в 3-х этажный барак, где помещались политические заключенные, напали убийцы, воры разных мастей из других бараков. Они были вооружены ножами, пиками, ломами. Среди политзаключённых были специалисты военного дела, арестованные либо перед самым началом Великой Отечественной войны, либо во время, либо после войны. Папа говорил, что это были люди образованные, выдающиеся, любящие родину. Бывшие военные взяли оборону барака в свои руки. Они расставили всех по определённым местам. Оружия у политзаключённых не было. Папу поставили у окна на 3-м этаже барака. Борьба шла тяжёлая, неравная. Папа увидел, как добивают политических на ступенях 3-го этажа и решился на отчаянный шаг: открыл окно и крикнул в толпу орущих: «Ну, что мы вам сделали, сволочи?»

И вдруг!!! Голос из толпы: «Максимов, это ты, что ли?» Папа в ответ: «Да, я Максимов, а ты кто, сволочь?» И эта самая «сволочь» заорал: «Стой, братва! Если такие, как Максимов, здесь, значит, что-то здесь не так!» Бойня так же внезапно закончилась, как и началась. Папа спросил: «Ты кто? Как меня знаешь?» И тот назвал себя: «Я Лёнька Ледяев, жил в Караганде, когда ты был главным инженером на шахтах. Отец мой погиб в первые дни войны. Нас с матерью оставалось шестеро. Я был старший. Младшие собирались около вашего дома, а ваша Томка выносила им хлеб и молоко. С вашего огорода Томка рвала паслён и отдавала маленьким. Они приходили и спали долго, были очень слабые. А когда вашу семью порушили, мы так оголодали, что я пошел грабить продуктовые магазины и машины, которые привозили колхозному начальству колхозные краденые овощи. Так семья продержалась какое-то время. Мать болела и умерла. Меня застукали на магазине, посадили. Вот я теперь здесь. Так что передай своей Томке спасибо, спасала нас от голода почти 4 года. А здесь такие же, как и я». И уцелевшие политзаключённые и сотоварищи Лёньки по несчастной жизни слушали эту исповедь, затаив дыхание. Лёнька сказал: «Братцы, пошли на тех, кто нас натравил на политических!» Толпа возбуждённо загудела. Папа попытался отговорить, но безуспешно: «Лёнька, вас же перестреляют! Остановитесь!» Лёнька крикнул в ответ: «Прощай, Максимов! Мы знаем, на что идём. Сначала мы их – гадов, а там что будет!» Они ринулись к казармам, перебили всех конвоиров до последнего. Кто-то успел вызвать подмогу, и всех бунтовщиков расстреляли. И Лёньку тоже. Папа потом удивлялся, что я ни ему, ни маме никогда не рассказывала о том, что подкармливала чужих голодных, несчастных деток, отрывая от своего скромного куска. Но гордился и часто маме говорил: «Если бы не наша дочь, меня бы не было уже давно»…

Пауза затянулась до августа 2016 года. Продолжу. Хочется еще рассказать о папе и о маме. В лагере он полагал, что дети и жена вместе. Переписка была запрещена. Разрешалось написать только 1 письмо в год, без жалоб на судьбу. О том, что маму арестовали, что мы, дети, чудом оказались в Анжерке у бабы Мани и деды Вани (приемных родителей моей мамы), он не знал. Мама отбывала срок в Томске-7, где были тогда радиоактивные заводы. На них работали заключенные безо всяких средств защиты. Там у мамы началась страшная экзема, раны кровоточили, на пальцах обнажались косточки, но от работ не освобождали. Летом 1954 года её освободили по амнистии из-за несовершеннолетнего сына Николеньки. Её здоровье было полностью разрушено: ни одного относительно здорового органа в организме не было. От потрясения у неё случился седьмой по счёту инфаркт. Она пролежала в больнице 6 месяцев, где её спасала жена друга юности папы Николая Слободчикова – Мария Степановна, удивительной доброты человек. Папу реабилитировали в январе 1955 года. 21 января в калитку бабонькиного дома постучали. Я была в детской комнате, а мама с бабонькой – в большой комнате. В этот день маму выписали из больницы, я привезла её домой, попросив соседа дядю Мишу Хасанова, занимавшегося извозом (у него была лошадь), помочь перевезти маму на телеге осторожно. Посадили маму в подушках на стуле, она была очень слаба и худа (кожа и кости). На стук в калитку мама встревожилась, но бабонька успокоила: «Это, наверное, к Томе». Я не спешила, знала, что ко мне никто не должен был в этот вечер прийти, тем более в 11 часов вечера. Стук повторился, но уже настойчивый, нетерпеливый. Я вышла на крыльцо и спросила: «Кто там?» Голос, показавшийся мне знакомым до боли, словно из другой жизни, ответил: «Я». Не веря своим ушам, смятению души, я переспросила: «Кто???» Ответ: «Да я». Это был папа. Он по голосу решил, что это его любимая Лёля. Я закричала «Папа!!!» и сиганула через высокие перила, бросилась на шею папе. Вслед за мною выскочил Коленька с криками: «Папа, папа пришёл!» Мы поднялись в дом. Около печки, пританцовывая, прихлопывая в ладоши, бабонька повторяла, как безумная: «Папа, папа пришёл». Мамочка не смогла встать, я сказала папе, что мамочка после инфаркта и очень слаба, он осторожно вошёл в комнату, осторожно обнял маму, и так долго они молча в объятии пребывали. От потрясения они не могли ни говорить, ни плакать. Я выбежала на улицу и кричала, чтобы все слышали: «Наш папа вернулся! Наш папа вернулся!» Соседи выбегали, целовали меня, плакали, приговаривая «Слава Богу! Какое счастье!» Да, это было счастье. На фото 1955 года, которое и сейчас у меня в изголовье в часах, мама с папой, на обороте рукой мамы написано: «Самый счастливый год моей жизни». Папа хранил эту фотографию и не раз вспоминал о надписи. После возвращения он собрал нас всех вместе и произнёс такие слова, которые стали путеводными в нашей дальнейшей жизни: «Мои хорошие, мы люди небогатые, но нам есть чем гордиться: в нашем роду не было предателя, изменника, негодяя, труса, подлеца, шкурника». После небольшой паузы он прочитал стихи любимого в семье Максимилиана Волошина:

Я ответила (тоже словами М. Волошина): «Но каждый шаг, но каждый миг таит Иных миров в себе напоминанья».

На что папа сказал: «Моя хорошая…» Голос его задрожал, а мама обняла меня.

Мне представляется идеальным семейное воспитание в нашей семье. Мы, дети, жили в среде интеллигентных, образованных, деликатных, честных, трудолюбивых, высоко нравственных, духовных людей, жили их высокими идеалами. Жили в гармонии, «купались» и мужали в этой благодатной ауре.

Четверть века после освобождения прожили мои дорогие родители в мире, согласии, любви. Местом жительства и работы папа избрал город Прокопьевск, где жила его мама (моя любимая баба Саша), где жили его сестры и брат Сергей. Папе предлагали работу в Москве, но он отказался, объяснив отказ словами Александра Грибоедова: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь». Работал начальником участка №5 на шахте Маганак. Своё название шахта и поселок, образовавшийся вокруг неё, получили от имени первопроходца XVII века – первого жителя этих пустовавших мест телеута (редкая тюркская народность) по имени Маганак. Папе с семьёй предоставили 3-х комнатную квартиру в элитном доме с удобствами. Весну и лето 1955 года мама с братьями и родственниками обустраивали квартиру. Я жила у бабы Саши и готовилась к поступлению в Томский государственный педагогический институт на филологический факультет с углубленным изучением иностранного языка. Новоселье и моё поступление в институт отметили всей роднёй. Пели, танцевали, попросили спеть папу. Он задумался, стал очень серьёзным и спел, не отрывая взгляда от любимой жены, одни из своих любимых романсов:

Однажды пришли к родителям из Собеса, чтобы оформить маме пенсию по инвалидности. Папа с решительным видом встал и спросил: «Лёля, тебе нужно, чтобы каждый месяц тебе напоминали, они с тобою сделали?» Мама даже оробела от таких слов и тихо ответила: «Нет». Папа сказал собесовцам, чтобы они больше к ним не приходили. И мама не получала пенсию до самой своей ранней смерти на 68-м году жизни. У моих родителей было 5 внуков. Всех они обожали: Ляля и Витюша (мои дети, названные в честь мамы и папы), сын брата Бориса Сергуток (Серёжа, названный в честь дяди Сергея – участника Великой Отечественной войны), дочери младшего брата Коли – близнецы Марина и Ирина (их называли в семье крохотками и хорошавочками). Моего сынулю мама называла ангелошей и боженяткой. Дети были дружны. Однажды соседка пришла к маме и сказала, что она видела из окна, как все мамины внуки что-то бросали в большой бак с водой, предназначенный для полива огородов. Дети сказали, что они ничего не бросали. Осенью бак опустошили и увидели на дне молотки, другие металлические предметы. Мама обратилась к моему сыну. Он признался, что запускал предметы из бумаги, щепки, но они не тонули, а какие-то предметы тонули, а потом всплывали, а молоток и другие металлические предметы почему-то не всплыли. Мама эмоционально попыталась отнестись к этому, но папа научно объяснил своей Лёле, что их трёхлетний внук уже подаёт признаки исследователя, что этот его первый опыт достоин уважения и понимания, а внуку объяснил популярно, почему одни предметы тонут, а другие нет. что

В 1980-м году семью постигло горе – скоропостижно скончался младший мой брат Коленька. Ему было всего 36 лет. Он жил с семьей на Украине, был почётным гражданином города Павлограда Днепропетровской области, заместителем Председателя горисполкома. Многие шахтёры вспоминали его с благодарностью, так как он помог многим шахтерским семьям получить достойное жилье. О страданиях мамы писать не могу, описать их невозможно. Она вся была страдание, сплошная мука. Второй мой брат Боренька Максимов – горный инженер, работал на шахте в городе Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области. Попал вскоре в аварию, пожертвовал своим здоровьем ради спасения десятка рабочих. Ему ампутировали ногу до колена. Лежал в больнице Прокопьевска. У него началось воспаление лёгких и появилась угроза заражения крови. Мама была в отчаянии. Я жила в это время в Новосибирске с семьей. Достала лекарство для Бори, привезла. Брат выздоровел. Оставшееся лекарство отдали больным с угрозой заражения крови. Родители спасенных ребят приезжали потом к моим родителям, благодарили, а мама с папой сказали, что лекарства привезла их дочь. Боренька при встрече обнял меня и сказал: «Нёма, я тебе обязан своей жизнью» (Нёмой он меня называл с детства). Тут же подошла мама и сказала: «Я тоже, доченька, обязана тебе жизнью». Подошёл папа: «Я тоже, моя хорошая». Мамочка угасала после смерти Коленьки. Мы часто навещали папу с мамой, я привозила внуков, которых они любили, пытались отвлечь их от грустных мыслей, но… тщетно. 6 сентября 1981 года моя страдалица мамочка покинула этот плотный мир. Поздним вечером 5-го сентября папа позвонил мне в Новосибирск и сказал коротко «Приезжай». Я добиралась товарняками (поездов не было до следующего вечера). В 5 часов утра я уже в Прокопьевске. Мамочка была без сознания. Вызвали скорую. Мамочке сделали укол и сочувственно сказали: «Больше нас не вызывайте. Всё». Мы с папой стояли около кроватки мамы. Она с трудом дышала. Дыхание становилось всё реже. В 6 часов её душа отлетела в другой мир, где нет боли, страданий, где она встретит Коленьку. Тут же пришли соседи, посторонние люди, видевшие, что в комнате мамы всю ночь горел свет, что была неотложка, видели, что подъехала такси со мною – и всё поняли.

Соседки омыли мамочкино тело. Одна из них сказала: «Красивая, милая была и лицом, и телом, и душой наша Елена Ивановна».

Я позвонила Боре в Ленинск-Кузнецкий, мне сказали, что он в шахте, я попросила передать, чтобы сразу ехал в Прокопьевск, что умерла мама. В 9 утра Боренька был у нас. Они с папой сами решили съездить в магазин и выбрать для мамы новое красивое платье и туфельки. Всё мамочке подошло. Я и папа не могли ни есть, ни пить трое суток. Моя приятельница привезла творожок домашний, зная, что я его люблю. Папа просил меня съесть хоть что-нибудь. Но не могла даже думать о еде. Народу проститься с мамой пришло много-много. Боренька сидел около гроба, не глядя ни на кого, гладил маму по голове. Почти вся комната была в цветах, гора цветов, которые приносили знакомые и совсем незнакомые. Люди просили что-нибудь из маминых вещей на память, я отдавала. Папа заказал всё необходимое для поминок. Люди шли до самого вечера. Отметили 9-й день, съездили на могилу мамы. Соседи нарвали огромные букеты в своих огородах на мамину могилку. Народу опять было очень много. На маминой могилке папа тихо, но с большим чувством, спел одну из своих любимых арий: Алеко из оперы Рахманинова, а слова «Задумчивость мою в минуту разогнать умела… Я как безумный целовал её чарующие очи» он не пел, а прошептал. И допел: «Моя Земфира мне верна, моя Земфира охладела», потом добавил: «Моя Земфира у-ме-рла». Так началась для нас другая, совсем иная жизнь, с постоянным привкусом горя и невосполнимой утраты. Даже сейчас, когда пишу эти строки, этот привкус не исчез. Он был у папы до конца его дней. Мы говорили об этом не раз. Вскоре я с детьми уехала в Москву. Привезли папу. Он мне сказал: «Лёля перед смертью сказала: «Живи с Томой»». В Москве моя дочь вышла замуж. Родился первый ребёнок – мой любимый внук Николенька. Папа почти ежедневно ходил в магазин, подниматься на пятый этаж было ему трудно, он после смерти сына и любимой Лёли страдал одышкой, ишемической болезнью сердца, к врачам не хотел обращаться, лечился лекарствами, которые остались от мамы. Перед походом в магазин он звонил с непременным вопросом: «Это откуда?» Странно, но ему отвечали. Тогда он спрашивал: «Паска есть?» (Пасочкой мы называли творожную массу с изюмом или курагой). Странно, и тут ему отвечали, продавцы знали его, и как только он входил в магазин, продавец кричала ему: «Дед, иди, паска есть!» У папы очень болели коленные суставы. Мой сын Витюша предложил ему курс уринотерапии. Папа всерьез занялся лечением. «Уриновый аромат» заглушить было нельзя. Зато через какое-то время папа признался Витюше: «Понимаешь, я почти полтора года живу у вас, а мне не хуже». Как-то нас навестил племянник папы – Саша Якименко – сын его сестры Лили. Побывали у нас близняшки – дочери Коли. Приезжали из Сибири дядя Сережа, брат Боря. Папа звонил мне на работу в музей А. Н. Скрябина, где шла реставрация и где первые два года в музее не было отопления, это его беспокоило, я тоже звонила ему. Иногда за обедом папа говорил мне: «Вкуснятка, как у Лёли». Для меня это была высшая похвала. По вечерам он вспоминал свою молодость, друзей, расспрашивал меня о реставрации в музее, просил рассказать, что и как реставрируется, кто осуществляет контроль, достаточно ли мне оказалось моих знаний по искусству, реставрации и архитектуре, полученных в Академии художеств, какой квалификации реставраторы, как работает архитектурный надзор. Слышал мои разговоры по телефону, касающиеся реставрации, с архитекторами, строителями, и не раз одобрительно говорил: «Не зря ты училась в Академии художеств, моя хорошая, жаль, Лёля не видит и не знает». Я ответила: «Не волнуйся, папа, мамочка всё видит и радуется, ведь это вы мне помогли получить второе образование, оставались с детьми, когда я уезжала на сессии. Без вашей помощи я бы не смогла учиться, оставить детей на чужих людей не решилась бы». Больше и чаще всего папа говорил о маме. Вспоминал запомнившийся ему особенно эпизод уже после смерти его любимой Лёли. Он пришёл в магазин купить курочку. Стоит в очереди (в те времена, чтобы купить курочку, надо было отстоять в очереди не менее 3-х часов и не факт, что курочка дойдёт до тебя). Продавец увидела папу (он был высоким, видным, всегда в шляпе) и обратилась к очереди: «Пропустите Максимова, это муж Елены Ивановны». Очередь уважительно расступилась. Это папу поразило. Он недоумевал: как же так, четверть века он работал на Маганаке, его знали можно сказать, все, а мама была домохозяйкой. Он с горечью признался, что, наверное, не всё знал о своей драгоценной Лёле, потому не ожидал такого почитания, такого уважения к ней. Папа вспомнил и такой эпизод в их жизни. Много лет он был председателем товарищеского суда в посёлке Маганак. Пришёл однажды опечаленный судьбой соседнего подростка, на которого его родной отец подал заявление в суд. Мама, как всегда, проявила интерес к судьбе мальчишки. Оказалось, отец этого несчастного мальчика часто крепко и без меры напивался и издевался над женой и сыном, даже бросался на них с ножом и топором. Мальчик увидел, как в очередной раз отец бросился на его маму с топором, ударил отца чем-то тяжёлым по рукам. Топор выпал. Огорчённый отец решил привлечь сына к ответу. Дело передали в городской суд, который назначил мальчику наказание в виде лишения свободы и отбывание в лагере для несовершеннолетних. Разговор моих родителей состоялся вечером, а утром мама решительно заявила, что едет в областной суд (город Кемерово) защищать мальчика. Взяла сумочку с лекарствами и в путь. Она выступила защитником мальчика по этому делу. Его оправдали. А его непутёвого отца осудили на товарищеском суде и отправили на лечение от алкоголизма. У мальчика учёба «пошла в гору», как сказала его мама. Моя же мама отделалась несколькими приступами стенокардии. Когда соседки сочувствовали, зная о здоровье мамы, она говорила, улыбаясь: «Всё хорошо, всё правильно, я ни о чём не жалею». Из нашей обширной семейной библиотеки мама давала мальчику книги. Перед уходом в армию, теперь уже юноша зашёл к маме и попросил на память её фотографию, мама его перекрестила: «Служи честно, сынок, и не забывай свою маму». Папа, вспоминая об этом, как-то сказал: «Вот ведь какая штука – наша жизнь. Как пронзительно прав поэт: «Лицом к лицу – лица не увидать. Большое видится на расстоянии». Часто после очередного приступа стенокардии мама просила папу что-нибудь спеть из их любимого репертуара. Папа пел какой-нибудь романс из репертуара И. Юрьевой, В. Козина, А. Вертинского, Петра Лещенко, Б. Штоколова. Особенно трогательно, с глубоким смыслом звучал в исполнении папы романс «Осень» из репертуара Вадима Козина: «Не уходи, тебя я умоляю, слова любви сто крат я повторю. Уж осень у дверей, я это твёрдо знаю, но всё ж не уходи, тебе я говорю. Наш уголок нам никогда не тесен. Когда ты в нём – то в нём цветёт весна. Не уходи, еще не спето столько песен, ещё звенит в гитаре каждая струна». И происходило чудо! Мама слабо улыбалась и вскоре уже была на ногах. Меня она просила петь романс «Хризантемы». Однажды, во время нашей вечерней милой беседы папа вдруг поинтересовался, далеко ли кладбища в Москве. Спрашиваю: «А почему ты этим интересуешься?» Папа вполне серьезно ответил: «Наверное, далеко, трудно и некогда будет тебе добираться». Успокоился, когда узнал про Донское кладбище почти в центре Москвы: «Хорошо, буду среди своих». На кладбище Донского монастыря захоронены и выдающиеся люди дворянского рода, и расстрелянные политзаключённые. Он имел прямое отношение и к тому, и к другому сословию. Однажды ночью он разбудил меня: «Моя хорошая, мне плохо, трудно дышать». Я вызвала неотложку. Врач сказал, что похоже на инфаркт и срочно надо в больницу. Вернулись дочь с зятем из поездки. Устроили дежурство у папы, Я срочно взяла отпуск. Днем была с папой, вечером на смену приходили Витюша или зять (до утра), вечером я готовила папе еду (протертую, как он любил). Вдруг он просит: «Потри мне ножки, моя хорошая», потом дважды попросил: «Поедем домой». Я сказала, что пока рано, хотя врач порадовала, что кардиограмма получше, но ещё надо подлечиться. На смену в этот вечер пришёл зять. Я ушла с тяжёлым сердцем. Не спалось. Вдруг почудилось, будто от папиной кровати отделилась куколка, как на иконах, где Христос принимает душу Богоматери, и предстала передо мной. Так повторилось дважды. Поздно вечером неожиданно вернулся зять, сказав, что случился повторный инфаркт и папу увезли в реанимацию. Спрашиваю: «Папа что-нибудь говорил?» Зять ответил, когда его повезли в реанимацию, он сказал: «Пошёл, пошел в стаю». Всё стало ясно – эта «куколка» – душа папы, прилетевшая в квартиру проститься, и что папы не стало. Утром в больнице сообщили о его смерти. В гробу он лежал очень красивый, мощный, благородный, даже не верилось, что он умер. Проститься с папой приехал Боря. Когда гроб с папой повезли в топку, мы с Борей крепко обнялись и молча рыдали. Стало совершенно ясно, что мы с ним теперь окончательно осиротели.

Вспомнили, как мама в нашем с Борей присутствии сказала папе: «Живи с Томой». Папа подошёл к мамочке и тихо сказал: «Лёля, голубь без голубки не живёт долго. Он сразу камнем падает вниз и разбивается». Папа пережил маму на 10 лет. Вспомнили с Борей и наши разговоры с папой, папины шутки-прибаутки. Одна из них нас и раньше, когда вся семья была вместе, смешила. Мамочка рассказывала, каким папа был красивым в молодости, настоящим сердцеедом, как только они появлялись на вечеринках, молодые женщины сами подходили к папе с желанием познакомиться. А дальше продолжал папа: «Подходит однажды молодая дама, протягивает мне руку и называет свою фамилию – Кобылкина. Я тут же любезно отвечаю: «Жеребцов». На этом знакомство закончилось. В другой раз подходит дама в шляпе, наодеколоненная, самоуверенная, не обращая внимания на рядом стоящую маму, кокетливо представляется – «Пятницкая». Глядя на её шляпу, папа с грустным видом импровизирует: «По белой панаме Пятницкой несётся огромная вошь. На тройке её не догонишь, дубинкой её не убьёшь». Папа понимал, что это жестоко было, но зато жаждущие знакомства с ним дамочки перестали досаждать. Он с друзьями молодости предпочитал всем горячительным напиткам водку 40%, приговаривая: «Нет прекрасней и вкусней водки в 40 градусей». Действительно, это была настоящая русская водка. У М. Булгакова в его «Собачьем сердце» профессор Преображенский говорил своему молодому коллеге: «Не пейте никогда водку 30%, мало ли что туда плеснут». Не знаю, знаком ли был папа с мнением профессора Преображенского, но очевидно одно – их вкусы совпали. Не раз после смерти папа приходил ко мне во сне и всякий раз давал понять, меня ждёт. Так было перед операцией моего сыночка по удалению опухоли головного мозга. Было видение и перед моей болезнью. Были неоднократные подсказки в снах от папы, затем от мамы. По их настроению я понимала, к чему готовиться, как разрешится та или иная сложная жизненная ситуация. что

О моей мамочке писать так же волнительно и горестно, как и о папе. Столько пережив за свою недолгую жизнь, она сохранила доброе отношение ко всем и ко всему. Ей были близки и как-то в особенности ей понятны и дороги стихи любимого поэта Максимилиана Волошина, которые она с особенным чувством, проникая в наши души, читала:

Как и её любимый поэт, сказавший замечательные слова «Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес свою веру в человека», она, пройдя круги ада, сохранила любовь, светлое чувство к миру, к людям. О папе, когда он был в заключении (а мы его часто вспоминали, беспокоились, как он, где он, когда вернётся), мама сказала, опять же словами М. Волошина:

Мама и папа, после реабилитации, почему-то говорили не раз, что из двух персонажей – палача и жертвы – в наибольшей моральной опасности находится не жертва, а именно палач, поэтому всегда надо молиться не только за жертву, но и за палача. Тогда мне это казалось кощунственным. Теперь мне это видится в другом свете.

Итак, моя мама Елена Ивановна Максимова родилась 4 июня 1913 года в Петербурге. Её родословная идёт от рода Сперанского Михаила Михайловича. Из детства она запомнила свою комнату – детскую, когда её мама Юля, невиданной красоты, с роскошными волнистыми волосами до талии, с папой, который в Юле души не чаял, жили на 4-й линии Васильевского острова. Когда маме было 4 года, случилось несчастье: Юля возвращалась поездом из Павловска, красноармеец назвал её дворянским отродьем, схватил за волосы, намотал на руку и вышвырнул на ходу поезда. Так Юля, моя родная бабушка, погибла из-за своего дворянского происхождения. Папа моей мамы был в отчаянии, не хотел жить. Уехал с маленькой дочкой в Сибирь, в шахтёрский городок Анжерка. Он, как и Юля, владел несколькими языками, но эти знания вызывали подозрение новой власти. Наконец, его пригрела женщина с двумя детьми, а маленькая, но чужая для неё девочка Лена оказалась совершенно ненужной, тем более что папа, каждый раз глядя на дочку, плакал. Новой жене это не нравилось. К счастью, в Анжерке жила благополучная молодая семья, детей Господь не дал. Они полюбили девочку и выпросили у её отца согласие на удочерение. Вскоре родной папа моей мамы умер от горя. Мама Юля занималась с маленькой дочкой на фортепьяно. Приемные родители инструмент покупать не стали, но отдали способную к музыке мою маму сосланной из Петрограда выпускнице консерватории Магде Францевне Мацулевич. Мама делала успехи. Окончила химический техникум, не оставляя музыку. Преподавала в школе литературу, химию. Классическая музыка не была тогда востребована в шахтёрском городе, поэтому мама играла для себя и своей учительницы. О том, как мама и папа стали вместе, как родилась я, как мы жили в Караганде, как арестовали папу и маму, я уже написала. Мама очень любила своих детей, особенно внуков. Она просто таяла перед ними, с нетерпением ждала в гости, часто приезжала, соскучившись. Мои братья с жёнами и детьми, я с мужем и двумя детьми собирались в родительской квартире, и не было тесно, было радостно, счастливо, уютно. Зять и невестки называли маму и папу мамой и папой. Если невестка Тома – жена младшего Коленьки – ехала в магазин за покупками для своих близнецов – очаровательных девчушек Ирочки и Мариночки, то и моей дочурке что-то непременно покупала (её называли Куглейкой с того момента, когда мой папа гулял с ней, потом взял на руки, рассказывал её про звёзды на небе, она сказала «куглейка» и протянула дедуле ручки, то есть согрей-ка). Мы с невестками были как сестры. Никакого недоразумения, никакой обиды не было никогда. Мама с папой относились к невесткам, как и ко мне, дочери. Если что-то приобреталось для одной из нас, не забывалось об остальных. Когда младший их сын Коленька сказал, что хочет жениться, мамочка долго плакала. Наконец, Коля обнял маму и просил её не огорчаться, что всё будет хорошо, что у его Томы «характер как у нашей Нёмы» (то есть у меня). Мама переспросила: «Да?» и тут же успокоилась. Жена Бори Людмила (мы все её звали Милой), спортсменка, добрейшая, как и жена Коли. Когда мама болела, она приезжала в больницу, готовила папе, стирала, делала уборку в квартире и уезжала. На смену приезжала я. Соседи удивлялись, какие дружные у Максимовых дети и невестки, как одна семья.