Кривая линия. Повесть

От метро до материной квартиры пешком минут двадцать. Сажусь на маршрутку, чтобы сэкономить время. Быстрее доеду – быстрее отмучаюсь. Дом старый, обшарпанный, в подъезде – как во французской канализации. Не то чтобы мне доводилось там побывать, но представление имею. Дверь у матери новая, выделяется на фоне соседских. Недавно заменила, боится, обокрадут. Красть особо нечего. Лучше бы деньги поберегла, хахалю не давала. Крысиная морда, только бы не столкнуться с ним сейчас. Опять губёшки подожмёт презрительно, глядя на меня. Чья бы корова… Звоню, шагов за дверью не слышно. Плотная. Мать, видимо, смотрит в глазок, мешкается, но потом открывает.

– Паша, пришёл. Проходи.

Не могу слышать её дребезжащий голос. Не могу. Знаешь, Гоша, наша мать умерла, когда узнала, что тебя больше нет. Спасибо, отнял последнее.

У неё в квартире не грязно, нет, но на всём налёт запущенности, как и на ней самой. На шкафу в коридоре, на вешалке, на коврике у порога. И она сама, в зелёном платье, как будто двести лет уже прожила. И не старая ведь. Тянет ко мне свои белые худые руки, а мне противно – и от неё, и от себя. Я хочу обратно, к Славке. К её тёплой ладошке и красивому рту. Но я здесь, далеко от них, словно в другой реальности. Здесь нет ни красоты, ни тепла, ни острых коленок. Сплошные запущенность и разруха.

– Будешь чай, сынок? – спрашивает мать.

Я терпеть не могу это обращение. Оно напоминает мне о временах, которых больше нет. Я терпеть не могу чай, который она пьёт. Но что-то во мне не позволяет её расстраивать даже по мелочам. Она слишком много пережила. Сначала Гоша, потом неизбежный развод. Ты виноват, нет, ты виновата. И я, застрявший между двух огней. Отец со своими Венерами и полусумасшедшая мать. Отец достаточно платит мне за терпение. Мать только ноет, когда у неё плохое настроение, и молчит, когда настроение становится чуть лучше. Небогатый выбор.

Кухня наводит зелёную тоску. Или белую – как посмотреть. Стены здесь выбелены и до половины покрыты однотонным кафелем. Потолок тоже выбелен. Пол в морщинках и царапинах, в редких хлебных крошках. Обитателям этой квартиры всё равно. В углу валяется тряпка – когда-то и она была белой, но теперь имеет грязно-серый оттенок. Стол покачивается на расшатанных ножках, скатерть заляпана редкими пятнами и местами липкая от варенья. У чашки, которую даёт мне мать, аляпистый цветок на боку и отколот кусочек. Я молчу. Наливаю чай – он булькает, слегка пузырится и принимает грязновато-бурый оттенок. Приятного аппетита. Печенье в засаленной вазочке жёсткое, но я беру одну штуку. Мармелад застыл и теперь похож на резину. Вязнет на зубах.

– Как у тебя дела? – спрашивает мать тихим голосом.

Отпад, мам. Особенно в твоём присутствии жизнь сразу приобретает яркие краски. Солнечный луч бьёт в давно немытое окно. Я щурюсь.

– Нормально.

– Так с Ярославой и общаешься? – она поджимает губы.

Со смерти Гоши они не виделись, но мать её не любит. Дурное влияние, видите ли. Не дурнее, чем твоё, мам.

– Общаюсь.

Целую иногда, хочется сказать. Резвлюсь. У Славки дома хорошо, особенно когда родители с братиком уезжают. Брат её – мелкий засранец, мы друг друга недолюбливаем. Я отпиваю глоток и поднимаю глаза на мать. Её рыжие волосы, доставшиеся мне, забраны в пучок. Потускневшие и блёклые, когда-то они спускались по её спине огненной лавой. Кожа бледная, с голубыми прожилками – сколько я себя помню, у матери никогда не было веснушек. Веснушки – это вообще неблагородно, неаристократично, по-плебейски. Так считает мать. А Славке нравится. Она целует мой нос, покрытый пятнышками, а мне приятно и щекотно. Надо было всё-таки остаться сегодня у Славки и не ездить сюда. Вообще никогда сюда больше не ездить.

– Как отец? – мать смотрит в окно.

Притворяется, что это дежурный вопрос, интерес из чистой вежливости, но я знаю, что это не так. Я знаю, ей хочется, чтобы отец загнулся. Чтобы приполз к ней просить прощения. Банальщина.

– Нормально, – я беру ещё одну резиновую мармеладку. – Девиц меняет. Последняя вот уже на месяц задержалась.

И зачем я всё это матери рассказываю? Побесить, наверное.

– Погряз в распутстве, – хмыкает мать.

Кто ещё из вас хуже.

– А Сергей где? – спрашиваю.

Мать поворачивается ко мне.

– На работе. Ему, как твоему отцу, с неба не валится.

Она берёт чашку с таким же тупым рисунком, как у меня, и отпивает бурую воду. Чай почти безвкусный, на самом деле. Окрашенная вода.

– Учёба хорошо?

Хорошо. Долги сдал. От сессии до сессии живут студенты – нет, не весело. Но сойдёт.

– Пока не вылетел, – усмехаюсь я. – Держимся.

– Нечего тебе делать с этой девочкой, – говорит мать.

Если бы не эта девочка, я бы уже, наверное, за Гошей последовал. Хотя не стоите вы того, чтобы из-за вас летать. Славка – единственная, кто держит меня на плаву, но заставить отпустить случившееся пока не может.

– Почему же?

– Тебе нужна нормальная компания. Общение. Друзья, – материн голос дрожит.

– У меня это было. Если не друзья, то уважение одногруппников. А потом Гоша прыгнул, я скатился…

– Не смей его обвинять! – начинается истерика.

Моя любимая часть каждого нашего разговора.

– Ты не можешь знать, что он пережил…

– Какая разница, если он всех нас лишил жизни своим поступком?

Мать хватается за голову. Её плечи вздрагивают. Конечно, Гоша был её любимым сыном, а я родился непонятно зачем. Никчемный придаток. А теперь ещё и смею в чём-то Гошу обвинять.

– Я пойду. Спасибо за чай.

Помню, праздновали Гошино двадцатилетие. Мне было двенадцать. Учился я средне, на четвёрки – и слава Богу. Не потому, что не мог, а потому, что особого желания не было. Порыва, что ли. Гоша тогда уже был надеждой семьи, гордостью и главным материным делом. Я болтался на задворках, не слишком понимая, зачем нужен здесь. Но брата любил, тянулся к нему, он даже казался мне каким-то неземным, небожителем. Теперь-то он точно оправдывает это детское впечатление. В общем, его двадцатилетие отмечали бурно. Главный праздник семьи Риваковых, можно сказать. Понаехали двоюродные тётушки и дядюшки, троюродная сестра (нет, пусть будет кузина!) с громким именем Стелла и простецким отчеством Степановна. Стелла Степанна. О чём думали её родители? Гоша, значит, сидит во главе стола, будто царь, оглядывающий своих подданных – верных и не очень. Стелла с розовым блеском на губах и жирной тушью неэстетично ковыряет куриную ножку. Ножка потом окажется под столом, не выдержав экзекуции. Я разглядываю Гошу. Он всегда был красавцем – по мнению окружающих. Видным парнем. Это я в двенадцать страдал от припухлости и тщетно пытался втянуть в себя щёки, а потом вырос в худую девочку. Впрочем, меня устраивает.

– Ты чего печалишься, мелкий? – спрашивает Гоша.

Гости ржут и веселятся, а я сижу в углу на диване. В зеркальной двери напротив отражаются мои огромные, как мне кажется, щёки.

– Я всегда такой буду? – интересуюсь я.

Мне двенадцать, и это единственная проблема, которая меня беспокоит.

– Какой?

– Страшный.

Гоша улыбается.

– Вырастешь – увидим.

– Я никому не нравлюсь, – ною я.

– Мне – нравишься, – уверяет Гоша, садится рядом и треплет меня по макушке.

У него отцовские тёмные волосы, а я – рыжий цыплёнок. И нос разрисован дурацкими веснушками.

– Может быть, посидишь ещё чуть-чуть? – говорит мать, и я возвращаюсь в действительность.

Смысл? Послушать твоё недовольство Славкой, которую ты толком не помнишь и не знаешь? Стать свидетелем очередной истерики из-за Гоши?

– Боюсь опоздать в универ, – это правда.

Я везде и всюду боюсь опоздать – после того, что случилось с Гошей.

– Когда ты снова приедешь? – в узком коридоре ещё хуже, чем на кухне. Полумрак – и далеко не романтический – кое-как скрывает пыль и вездесущую труху. Она чувствуется даже в воздухе. Эта квартира будто застряла в прошлом – моя мать съехала отсюда в двадцать, и с тех пор ничего не поменялось.

– Пока не знаю. Дел много.

Дел толком нет, но я придумаю что угодно, дабы оттянуть следующую встречу.

– Тебе совсем не хочется меня видеть? – шепчет мать.

Надо же, какая проницательность. Я разглядываю нитку на рукаве её платья. Худую шею, впалые щёки и тоскливые глаза. Морщины на лбу. Она вся тусклая и однообразная, как сепия, поблёкшая от времени.

Я не представляю, что ей ответить. Меня спасает звонок. Мать возится с телефоном, не попадая с первого раза в нужную кнопку.

– Да?

Я слышу в трубке мужской голос. Хахаль, наверное. Сейчас припрётся ещё, начнёт нотации читать, как я мать не люблю и не уважаю. Она ему всё время жалуется, как же иначе.

– Серёжа приедет через десять минут, – говорит она, кладя мобильник на тумбочку.

Сёрежа. Ласково как. Тогда мне точно лучше уйти.

– Отлично, – я обуваюсь, подставив палец под пятку.

Без ложки. Как в детстве.

– Давай, звони. Не болей, – какая несусветная ерунда.