Гретель и ее бесы

Гензелю было всего тринадцать. Такой же светловолосый, как и сестра, он был на полголовы ниже нее. И на целую голову ниже Нильса. Впрочем, рост и размер кулаков сейчас не играли никакой роли – Дельбрук-младший все равно не стал бы драться с Гензелем. Для подобных делишек у него имелись Йозеф и Курт.

Чувствуя, что сейчас брату крепко достанется, Гретель схватила его за руку и попыталась утащить прочь. Гензель не сдвинулся с места. Крылья его носа, вздернутого и усыпанного веснушками, свирепо раздувались.

–Что, снова будешь прятаться за спинами дружков?– поинтересовался Гензель.– А слабо выяснить отношения один на один, как это делают мужчины?

Нильс наградил мальчишку безразличным взглядом, переложил палочку леденца из одного уголка рта в другой и произнес:

– Идемте, парни. Поговорим с этой мелюзгой позже.

Нильс двинулся в сторону выхода, Йозеф и Курт затопали следом.

Только сейчас Гретель заметила в руке у Нильса пузатую книгу в красном кожаном переплете. Это, конечно же, был «Трактат о ересях, или Жернова ведьм» – руководство для инквизиторов, написанное два века назад. Там говорилось об ужасных деяниях дьявола, о колдовстве и о том, как бороться с ведьмами. Гретель знала, что особый интерес у Нильса Дельбрука вызывает раздел о пытках и дознаниях.

– Не надо было меня останавливать, – проворчал Гензель, рывком освобождая руку. – Я бы ему показал…

– Ничего бы ты никому не показал, – фыркнула Гретель. – Один только кулак Йозефа Шмидта весит как твоя голова. Но в одном ты все-таки прав. Дельбрук – жалкий трус, который прячется за спинами своих дружков.

На самом деле Гретель не считала Нильса трусом и сказала так, чтобы успокоить брата. Сынок пастора учился в общеобразовательной школе вместе с детьми влиятельных и богатых горожан. А воскресную школу посещал лишь потому, что хотел поступать в духовную семинарию. Для Гретель оставалось загадкой, что творилось в голове у Нильса Дельбрука, но он точно не боялся ни ее, ни Гензеля – детей простого дровосека. Скорее, не хотел марать о них руки.

– Йозеф и Курт меня совершенно не пугают, – сказал Гензель, направляясь к выходу из класса, где возникла небольшая давка. – У них мозгов – как у парочки троллей.

– И внешность как у троллей, – поддакнула Гретель.

– И запах!

– Фройляйн Блок, вас ждут на кухне, – напомнила сестра Агнес, когда Гензель и Гретель проходили мимо нее.

Девочка не собиралась увиливать от наказания. Соблазн, конечно, был велик, но такое решение могло выйти боком.

– Уже иду, – буркнула Гретель.

Рожденные в Священном королевстве Рейнмарк знали, что с церковью шутки плохи. По слухам, в столице светская власть по силе не уступала духовной, но здесь как-никак не столица. Марбах представлял собой небольшой провинциальный городок – от силы несколько тысяч жителей. И здесь еще помнили костры инквизиции. Именно поэтому Гретель так нервировали шуточки Нильса про ведьм и чернокнижников. Не хватало еще, чтобы про семью Блок поползли нехорошие слухи. Обвинят в ереси, и что тогда делать?

– Тебя подождать? – спросил Гензель.

– Не, – отмахнулась Гретель. – Боюсь, я здесь надолго застряла!

Верхнюю одежду и головные уборы ученики оставляли в прихожей на деревянных вешалках. Брат и сестра забрали куртки и вслед за другими детьми вышли на свежий воздух. Обшитое вагонкой и крытое черепицей здание воскресной школы находилось прямо за церковью. К учебному году его подновили и покрасили в белый – деньги на ремонт, как обычно, собирала «святая шестерка». Так с легкой руки пастора в городе называли женский церковный комитет.

– Ладно, – сказал Гензель, – значит, дома увидимся.

– Смотри в оба, – напутствовала его Гретель. – Если встретишь Нильса и его шайку, беги!

Гензель ее уже не слушал. Среди детворы, заполонившей церковный двор, он высмотрел мальчишек, живших по соседству, и поспешил к ним. Это были дети углежогов, дровосеков и смолокуров – всех тех, кто обитал рядом с лесом и жил его дарами. Гензелю уже махал Иуда Ган – долговязый и тощий, как зубочистка, сын птицелова. Парнишка в равной степени страдал из-за своего имени и своей фамилии[1]. Гретель боялась, что, в очередной раз услышав шутку про тридцать сребреников, бедняга решит последовать примеру библейского Иуды, повесившись на осине или каком-нибудь другом дереве. Впрочем, у Гана хватало друзей – во многом благодаря отличному домику на дереве, который несколько лет назад построил его отец. Тем, кто шутил про тридцать сребреников и поцелуй Иуды, вход туда был заказан.

«Ну, хоть не один домой пойдет», – подумала Гретель, глядя вслед Гензелю.

Приземистое здание кухни располагалось здесь же, на заднем дворе церкви. Кухня примыкала к трапезной, где уже послезавтра соберется городская знать, чтобы поднять кубки со шнапсом в честь Праздника Урожая. Столы для простолюдинов, растивших и собиравших этот самый урожай, будут накрыты на свежем воздухе.

Гретель направилась в сторону кухни, над черепичной крышей которой вздымались закопченные трубы.

– Что, попало от Агнес? – раздалось за спиной.

Гретель оглянулась и увидела Алису Йохансон, рыжеволосую фермерскую дочку. Ее шерстяной кардиган выглядел новее, чем курточка Гретель, доставшаяся ей от матери, а кожаные ботинки – прочнее и дороже. Семья фермера могла позволить себе больше, чем семья дровосека, однако Алиса посещала только воскресную школу и не слишком задирала нос.

– Еще как попало! – отозвалась Гретель. – А ты сегодня помогаешь на кухне? Котлы и все такое?

– Да! – Алиса догнала Гретель, и дальше они пошли вдвоем. – Мари, Клара и Эмма тоже с нами. Ну, хоть завтра не придется драить церковь!

– Зато мне придется, я в списке дежурных! – Гретель закатила глаза. – А послезавтра снова торчать на кухне!

– Не только тебе, – пожала плечами Алиса. – Послезавтра сюда всю школу сгонят, как обычно. Городская Трапеза – это вам не шуточки!..

Праздник Урожая отмечался в первый день ноября. Начиналось все с торжественной мессы, где пастор благодарил Создателя за обильный урожай, вспоминал святых покровителей Марбаха и молился за души усопших. Гретель слушала эту проповедь из года в год и уже наизусть выучила слова, где говорилось о единстве жизни и смерти: «Все рождается, все умирает – и природа, и человек. Так установил Создатель, таков естественный и незыблемый порядок вещей. Круг замыкается, и прах возвращается к праху».

За мессой следовала Городская Трапеза, по сути, большая тризна, где полагалось вспоминать покойных родственников. А потом горожане дружной толпой отправлялись на кладбище, чтобы привести в порядок могилы.

Считалось, что Праздник Урожая и Городскую Трапезу организует церковь, но вся грязная работа ложилась на плечи детей из воскресной школы. Они убирали и украшали собор, подметали огромный церковный двор, ставили столы, готовили традиционную поминальную кашу… Жители Марбаха приносили на празднество свою еду и напитки, но по заведенному порядку каждому доставалась небольшая плошка тыквенной каши из общего котла. В прошлом году Гретель стояла на раздаче и под конец Трапезы едва поднимала черпак. Обязанности распределяли сестры-монахини, но список дежурных мог в любой момент пополниться за счет провинившихся.

Девочки поднялись по ступенькам и вдвоем толкнули тяжелую дверь, ведущую на кухню. Помещение напоминало пещеру с прокопченным до черноты сводчатым потолком. В особые дни, такие, как Праздник Урожая, огонь пылал во всех печах и дым валил из каждой трубы. В будни же здесь готовилась еда для служителей городской церкви и сестер из монастыря Святой Агаты. Для этой цели хватало одной плиты, а многочисленные медные котлы, кастрюли и сковородки благополучно темнели и покрывались зелеными пятнами. Теперь всю эту коллекцию посуды предстояло начистить до блеска.

Глубокие каменные мойки располагались в дальнем конце кухни. Девочки-дежурные уже стаскивали туда громоздкую посуду, громыхавшую, подобно церковным колоколам. Эмма Бломертц – круглолицая, шумная и, как все прачки, довольно крупная – ворочала тяжеленные котлы. Одинаково тощие Клара и Мари снимали с полок многочисленные сковородки, кастрюли и черпаки.

– Ага, вот и помощь прибыла, – сказала Эмма, сдувая со лба белобрысую прядь. С гулким «бом!» опустив котел на каменный пол, она оглядела новоприбывших. – Знаете, я даже благодарна сестре Агнес. Теперь мы быстрее управимся с этой горой посуды!

– Да я знала, что без меня вы не справитесь, – отмахнулась Гретель. – И специально нарвалась!

Клара и Мари Шепард – сестры-близнецы и еще одни соседки Блоков – дружно захихикали. Эмма же рассмеялась так, что из-под каменных сводов кухни ответило эхо. Ее руки, лежавшие на дужке котелка, еще не стали такими же красными и опухшими, как у других девушек из прачечной, но все к тому шло.

Работа действительно предстояла немаленькая. Никому не хотелось торчать на кухне до вечера, поэтому дежурные сразу же взялись за дело – разложили потускневшую утварь на полу, натаскали воды, приготовили смесь уксуса и соли, от которой медь начинала сверкать как новенькая. Закончив приготовления, девочки расположились на полу и начали полировать посуду ветошью.

Время от времени кто-нибудь из монахинь заглядывал на кухню проверить, как идут дела. И каждая считала своим долгом сказать: «Старайтесь! Я хочу видеть свое отражение в этом котле, как в зеркале!» Когда третья по счету монахиня повторила ровно одно и то же, Алиса проворчала:

– Может, если мы скинемся им на зеркало, они от нас отстанут? А?

От уксуса щипало глаза и нос, соль разъедала пальцы, и все это вместе мешало сохранять уважительный тон.

– Зачем им зеркало? – фыркнула Эмма, в очередной раз сдувая прядь с широкого лба. – Они же тут все до одной ведьмы, а ведьмы не отражаются в зеркалах!

Гретель, Алиса и близняшки Шепард как по команде оглянулись на дверь, но там никого не было. Только тогда девочки позволили себе сдержанно похихикать.

– Ты путаешь, – сказала Алиса, чьи волосы почти не отличались цветом от медного ковша в ее руках. – В зеркалах не отражаются вампиры.

– Я слышала, если человек при жизни много грешил или занимался колдовством, есть шанс, что после смерти он станет вампиром… – прошептала то ли Клара, то ли Мари. Гретель вечно путала, кто из них кто.

– И как же этому помешать? – поинтересовалась Алиса.

– Надо отрубить колдуну голову, а в сердце забить осиновый кол, – сказала Эмма. – Это каждый знает!

– Не обязательно, – возразила то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Достаточно завязать ему рот, а еще лучше засунуть туда камень.

– Если хотите узнать что-то про ведьм, спросите Нильса Дельбрука, – проворчала Гретель. – Он не расстается с «Трактатом о ересях», небось уже наизусть эту дурацкую книжку выучил.

– Интересно, он и про ведьму Пряничного домика знает? – Алиса оглядела подруг.

Девочки как-то разом позабыли про посуду. И только рука Эммы продолжила механически елозить по медному боку котла.

– А вы слышали, что еще один ребенок пропал? – спросила она.

– Да, – кивнула Алиса. – Мальчишка Браунов, портных. Наша семья иногда покупает у них одежду, поэтому я его знаю. Вернее, знала…

– Это уже который по счету? – уточнила Эмма.

– Тридцать девятый, – сказала Алиса. – И это только в этом году! А сколько всего – сказать страшно!

Повисла пауза. Уже несколько лет в Марбахе пропадали дети: сначала пять-шесть в год, потом больше. Полиция считала, что в окрестностях города завелся маньяк. В мае сюда даже приезжал детектив из столицы. Пробыл здесь две недели, опросил местных жителей и арестовал какого-то несчастного бродягу. Телеграфировав начальству, что дело сделано, детектив вернулся домой, а дети продолжили пропадать.

– Интересно, почему Святая инквизиция не схватит ведьму Пряничного домика? – спросила одна из близняшек. – Это же их работа – ловить и наказывать ведьм!

– Потому что ее не существует, – сказала Гретель. – И Пряничного домика тем более. Кто вообще выдумал эту страшилку?!

– А вот девчонки в прачечной другое рассказывали! – Эмма сделала круглые глаза.

– Что? – разом выдохнули Клара и Мари.

Эмма, кажется, только того и ждала. Отложив тряпку, она произнесла:

– Один дровосек заблудился в лесу. Наступила ночь, а он все не мог найти дорогу домой. Ходил он, значит, ходил, пока не заметил среди деревьев огонек. Это светились окна избушки! Подошел дровосек поближе и увидел, что ее стены сложены из пряников, а крыша крыта печеньем, как черепицей. Дровосек проголодался и хотел отломить кусочек, но случайно заглянул в окошко. И там увидел страшную косматую ведьму!

– Могу спорить, аппетит у него сразу пропал, – вставила Гретель.

– Ведьма посадила на лопату ребенка, – продолжила Эмма, – и засунула его прямо в печь! Понял тогда дровосек, что Пряничный домик ведьме нужен, чтобы заманивать голодных детей!

– И кто же это был, интересно? – хмыкнула Гретель. – Я лично знаю всех дровосеков Марбаха. Все они – друзья моего отца. И никто из них ничего такого не рассказывал!

– Правильно, – Эмма пожала мясистыми плечами, – кто же станет о таком трепаться направо и налево?

– Мои родители тоже считают, что это не маньяк виноват, – сказала Алиса. – Обычные убийцы оставляют улики – кровь, порванную одежду. За столько времени кто-нибудь обязательно наткнулся бы на мертвое тело или нашел бы в лесу безымянную могилу. А дети Марбаха исчезают, как будто их… съедают.

Из-за историй о ведьме Пряничного домика некоторые горожане уже начинали косо смотреть на тех, кто жил неподалеку от леса. Нильс Дельбрук не раз говорил, что Блоки спелись с ведьмой и даже помогают ей ловить детей. Когда кто-то начинал травить байки о Пряничном домике, Гретель старалась перевести разговор на другую тему или, как сейчас, давала понять, что не верит в подобные бредни.

– Хочешь сказать, твои родители считают, будто ведьма Пряничного домика действительно существует? – уточнила Гретель.

– Но ведь кто-то забрал этих детей, верно? – вопросом на вопрос ответила Алиса.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. От неожиданности Эмма вскрикнула, а то-ли-Клара-то-ли-Мари выронила медную крышку, которая покатилась через кухню, погромыхивая на выбоинах и стыках каменных плит.

– Фройляйн, за работу! – сказала заглянувшая на кухню монахиня. – Пока эти котлы не засияют, как зеркало, вы отсюда не выйдете!

Собор возвышался над Марбахом мрачной каменной громадиной. Сверху, прилепившись к водостокам, на жителей городка таращились горгульи. Их резко очерченные силуэты напоминали чернильные кляксы, случайно оставленные на сером небе. В детстве Гретель до чертиков боялась этих каменных чудищ. Сказать по правде, они до сих пор немного пугали ее. Направляясь к церковным воротам, девочка, как всегда, пересчитывала горгулий, которым еще в детстве дала имена.

– Карл… Фридрих… рогатый Юрген…

Это был ее способ очеловечить каменных монстров, сделав их не такими пугающими. Безымянная тварь, пялящая буркала с крыши собора, – это действительно страшно. А вот горгулья по имени Карл – тоже страшно, но уже не настолько.

– Отто… Густав… – бормотала Гретель, загибая пальцы.

Сейчас она точно знала, что горгульи не оживут, не спрыгнут с крыши собора и не утащат ее в преисподнюю. Но в шесть лет такой уверенности у нее не имелось. Только убедившись, что все химеры на месте, маленькая Гретель Блок могла заставить себя пересечь церковный двор и зайти в школу. С годами привычка пересчитывать горгулий никуда не делась.

– Себастьян… – Назвав последнюю горгулью, Гретель миновала кованые ворота и очутилась на городской площади – Марбах-плац.

Кроме собора и монастыря Святой Агаты, здесь расположились полицейский участок, почта и городская ратуша. Часы на ее башенке показывали половину третьего. В центре площади возвышался чумной столб, похожий на каменный палец, указующий в пустое небо. Столб этот возвели уцелевшие после эпидемии жители Марбаха примерно сто лет тому назад. Чуму, как нетрудно догадаться, наслали на город ведьмы, среди которых оказались не только простолюдинки, но и уважаемые фрау, чьи мужья заседали в ратуше. Старики рассказывали, что в тот раз костры Святой инквизиции пылали три дня без остановки.

Между зданиями городских служб притулились многочисленные лавочки, мастерские и ателье. Гретель повернула направо и двинулась вдоль витрин, в которых стояла дорогая посуда, висели аппетитные колбасы и красовались просто-таки огромные головки сыра. Само собой, владельцы этих заведений не обслуживали оборванцев и жителей окраин, а значит, и семью Блок тоже. Гретель направлялась туда, где располагались магазины попроще. Сегодня у нее было поручение – после школы зайти в аптеку и забрать мамины порошки.

Аптека «Хофманн и сыновья» находилась на Торговой улице, той, что вливалась в Марбах-плац между полицейским участком и ратушей. Гретель могла пересечь площадь по диагонали и сэкономить несколько минут, но ей хотелось поглазеть на красивые платья и аппетитные кушанья. Она следовала от витрины к витрине, пока не оказалась напротив закоулка, разделявшего «Марбахские сласти» и магазин тканей фрау Вайс. Там Гретель и увидела Нильса. Он сидел на бочке, поджав под себя ногу, и сосредоточенно изучал содержимое пакета, сложенного из плотной коричневой бумаги. Йозеф и Курт расположились на ящиках, спиной к Марбах-плац.

Гретель застыла от неожиданности – она размышляла о том, сколько королевских марок может стоить атласное платье, выставленное в одной из витрин, а никак не о Дельбруке-младшем и его угрозах. Замешкавшись, она упустила шанс проскользнуть мимо проулка незамеченной. Нильс выбрал конфету и протянул пакет Йозефу… за спиной которого маячила Гретель.

– А там еще оставался грильяж? – пробасил юноша, заглядывая в пакет.

– Кажется, еще оставался. – Взгляд Нильса, устремленный на Гретель, был пугающе неживым. Совсем как у фарфоровых кукол с эмалевыми глазами, которые стояли в одной из витрин. – Поищи на дне.

Бывало, что, гуляя по лесу, Гретель замечала в траве ядовитую змею. В такие моменты ее сердце начинало биться чаще обычного, в животе холодело, а ладони делались липкими. Сейчас из проулка между «Марбахскими сластями» и магазином тканей на Гретель смотрела не змея, а сын местного священника. Но ощущения практически не различались.

– О, нашел одну, – обрадовался Йозеф.

Гретель услышала, как твердая конфета захрустела на его зубах.

– Приятного аппетита, – безо всякого выражения протянул Нильс.

Отец учил: змее хочется иметь с тобой дело не больше, чем тебе с ней. Увидел ее – просто обойди стороной. Жаль, с Нильсом Дельбруком этот принцип не работал. Девочка резко развернулась и поспешила через площадь. В груди стало тесно, и каждый удар сердца отдавался в ушах.

Приблизившись к чумному столбу, Гретель оглянулась. Нильс, Йозеф и Курт, к которому перекочевал коричневый пакет, покинули закоулок и теперь прогулочным шагом двигались через Марбах-плац. Разумеется, в ту же сторону, что и Гретель.

«Ничего они мне не сделают, – подумала девочка, подавляя желание перейти на бег. – Вокруг полно народу!»

Решив, что больше не станет оглядываться, она пошла в сторону Торговой улицы. Дельбрук не упускал случая припугнуть ее, оскорбить или унизить. Но Гретель как-то не верилось, что он перейдет от слов к делу.

«В конце концов, я фройляйн, – размышляла Гретель. – Не станет же он лупить меня, как мальчишку!»

Нильс Дельбрук был на год старше Гретель, которой недавно исполнилось четырнадцать. Они познакомились здесь, в воскресной школе. По какой-то неведомой причине сын пастора сразу же обратил внимание на светловолосую девочку, которая всюду таскала за собой младшего брата. Несколько лет он делился с ней игрушками, угощал сладостями и даже защищал от школьных задир. Гретель льстило, что она нравится Нильсу – красавчику, да еще и сыну священника. А потом что-то изменилось. Шутки Нильса стали злыми, он стал все чаще высмеивать Гретель, дочь неотесанного лесоруба.

Однажды Гретель пожаловалась отцу, что отношение Нильса к ней переменилось.

– А еще он говорит, что мы живем в лачуге и одеваемся как попрошайки.

– Дети не понимают сословий, – ответил отец, – и не делают различий между бедными и богатыми. Но вы становитесь старше. Тебе не по пути с Нильсом Дельбруком.

Детская дружба сначала дала трещину, а потом и вовсе рассыпалась. Сейчас Дельбрук-младший мечтал о том дне, когда закончит духовную семинарию и поступит на службу в Святую инквизицию. Времена оголтелой охоты на ведьм вроде бы остались в прошлом, но инквизиторы в Священном королевстве Рейнмарк по-прежнему пользовались огромным уважением. Нильс называл Гретель ведьмой, а всю ее семью – еретиками и чернокнижниками. Это немного пугало.

На Торговой улице было оживленнее, чем на городской площади, и куда шумнее. Хлопали двери лавочек и мастерских, грохотали по брусчатке колеса тележек, продавцы зазывали покупателей, а какая-то тетка во весь голос ругалась с лоточником. В воздухе висел запах свиных сосисок на гриле, свежеиспеченных брецелей и горячих булочек с корицей. Гретель не ела с раннего утра, и при других обстоятельствах у нее бы уже потекли слюнки. Однако встреча с Нильсом и его дрессированными троллями напрочь отбила аппетит.

Пройдя полквартала, Гретель решила убедиться, что Нильс действительно свернул на Торговую улицу, и юркнула за чей-то экипаж. Пару минут она следила за прохожими, присев на корточки и выглядывая из-за облепленного грязью колеса.

«Вроде отвязался», – с облегчением подумала Гретель. И уже хотела встать в полный рост, когда среди атласных котелков, кружевных чепцов и соломенных шляп мелькнула прилизанная голова Нильса. Неподалеку маячили серые кепки Йозефа и Курта. Гретель не понравилось, что приятели шли на некотором расстоянии друг от друга, словно загонщики лис, растянувшиеся цепью.

Девочка поспешила прочь, не глядя по сторонам и стараясь сделаться как можно менее заметной. Последний квартал до аптеки «Хофманн и сыновья» она попросту бежала, лавируя между прохожими.

Резко толкнув дверь, составленную из нескольких застекленных секций, Гретель нырнула в плотный аптечный запах. Над головой негодующе звякнул колокольчик. Даже не поискав глазами господина Хофманна, девочка развернулась обратно к двери. Прильнув к стеклянным окошкам, она смотрела на заполненную марбахцами улицу: не мелькнет ли в толпе Дельбрук с приятелями?

За спиной раздалось вежливое покашливание. Звук был негромкий, но Гретель все равно вздрогнула, а оглянувшись, увидела Бонифация Хофманна.

Девочка не знала, сколько лет владельцу единственной в Марбахе аптеки, но выглядел он ровесником ветхозаветных пророков: кожа как полупрозрачный пергамент, на лице и высохших кистях рук – коричневые старческие пятна. Аккуратно уложенные волосы Бонифация Хофманна цветом не отличались от его аптекарского халата.

– Чем могу быть полезен? – Сквозь круглые очки в тонкой проволочной оправе на Гретель смотрели бледно-голубые, почти бесцветные глаза.

В городке болтали, что, занимаясь лекарствами, Хофманн открыл секрет вечной жизни, но, к сожалению, не вечной молодости. «Он так и будет стареть, пока не превратится в ходячий скелет!» – школьники, которые начали первыми рассказывать эту байку, уже сами успели обзавестись внуками. Так что Гретель допускала, что в чем-то эта легенда не врет.

– Здравствуйте, господин Хофманн. – Девочка двинулась через зал, на ходу вытаскивая из кармана смятый рецепт.

Аптека была обшита потемневшими от времени деревянными панелями. Справа и слева на полках теснились баночки из коричневого стекла, флаконы с притертыми пробками, запечатанные сургучом бутылки с микстурами и коробочки с пилюлями. На одном конце полированного прилавка стоял кассовый аппарат; на другом возвышались весы, возле которых, подобно оловянным солдатикам, выстроились гирьки.

– Я за порошками для мамы, – сказала Гретель, протягивая Хофманну бумажку. – Для Марты Блок.

– Подожди здесь. – Аптекарь даже не взглянул на исписанный неразборчивым «докторским» почерком рецепт. – И, пожалуйста, ничего не трогай.

Ходил Хофманн без трости, но медленно, старческой семенящей походкой. Когда он скрылся в расположенной за прилавком конторе, Гретель метнулась обратно к двери. Одного взгляда хватило, чтобы заметить Нильса с компанией. Они подпирали стену бакалейной лавки напротив аптеки. Гретель попятилась, хоть и понимала, что прятаться бесполезно. Очевидно, Нильс Дельбрук видел, как она заходила в «Хофманн и сыновья», и теперь сторожил у входа.

Гретель вернулась к прилавку. Пару минут спустя вернулся Бонифаций Хофманн с пакетиком из вощеной бумаги.

– Рекомендации по приему – те же, что и раньше.

– Конечно.

Девочка забрала лекарство, положила на прилавок купюру в десять королевских марок и дождалась, когда аптекарь отсчитает сдачу. Звякнул, закрываясь, кассовый аппарат, но Гретель не торопилась прощаться.