Троянский катафалк

Глава 14

Я добрался до святилища, до своего временного убежища.

Оно называлось "Браун-мотель". Это было старенькое, очень чистенькое заведение на Адамс-бульваре. По всей вероятности его владельца звали мистером Брауном. Догадайтесь, о чем я тогда думал? После всех переживаний, когда ночь еще не кончилась? Я думал о том, ох, до чего же я голоден и что ночь все еще не кончается.

Когда вас мучает голод, все остальное отступает на задний план. Конечно, мне известно, что люди постились. Другие объявляли голодовки, не ели по десять, двадцать, пятьдесят дней, и это их не убивало. Но это было невесело! Меня мучило еще и то, что пустота в желудке, которая сопровождалась не только зловещим урчанием и "сосанием" под ложечкой, затрудняла также работу мозга. Конечно, я надеялся, что моя голова меня не подведет, хотя бы на то время, пока я не выберусь из этой заварухи.

Мое положение казалось аховым.

По дороге сюда я воспользовался двумя телефонами, оба раза, чтобы позвонить Сэмсону. Когда я положил трубку во второй раз, я успел рассказать ему всю историю, правдивую историю. Сэм во всем разобрался и поверил мне, в особенности потому, что он знал случившееся раньше на шоссе Бенедикт-Каньона и все последующее. Но сам он настаивал на том, чтобы я добровольно явился. А я твердо стоял на своем. После этого последовал примерно такой разговор:

– Сэм, я прекрасно понимаю, что ты должен выполнять свою работу. И ты схватишь меня, если сумеешь. Но без моей помощи. Моя забота – не попасть к тебе в руки. Если хочешь мне помочь, приглядывай за этими людьми, ну и за их многочисленными сторонниками.

– Почему они стараются меня убрать? Я не знаю. А ты?

– Ты не должен на меня обижаться.

– Я все понимаю. Но явиться к тебе не могу. Нет, Сэм, мой хороший, если только я не сумею внести ясность в происходящее, эти люди меня засудят…

Помолчав, я добавил:

– Вот и получается, Сэм, что ты против меня.

– Да-а-а… – согласился он.

– Я не стану желать тебе удачи. Помни все имена, в особенности Кончака.

После этого я отыскал мотель. Я остановил свой выбор на нем потому, что при каждом коттеджике имелся индивидуальный гараж со скользящей дверью. А я хотел не только сам спрятаться, но и спрятать также машину Ферриса. Очень может быть, что к этому времени ее начнут разыскивать.

Попасть внутрь было совсем нетрудно. Полусонный клерк, и у меня шляпа была натянута на самые глаза. Регистрационную карту я заполнил какими-то каракулями левой руки. Уплатил за три дня вперед – и меня провели в мою кабину. Нет, попасть в такое заведение совсем нетрудно. Куда сложнее бывает из него выбраться.

Прежде чем оставить свою машину у Ферриса, я забрал из нее все, что посчитал нужным, и перенес в его машину, а затем – в кабину мотеля. Беспорядочный набор. Коробка патронов для кольта, коробка грима. Пушистая фальшивая борода, которую я однажды надевал на какой-то новогодней вечеринке и выглядел очень нелепо. Шляпа, чтобы прикрыть волосы. Еще какие-то пустяки. Сущая ерунда. В номере имелся телевизор. Приняв душ, я лег в постель и стал смотреть передачу. Мне показалось, что все последние известия были посвящены трем вопросам: выборам во вторник, непонятно связанным между собой смертям Чарли Вайта, Джонни Троя и Сильвии Вайт, ну и мне – угрозе для страны.

Потом я выключил телевизор и лежал без сна, раздумывая над этим делом. Я был в недоумении, мой мозг не находил ответа на все те вопросы, которые я себе задавал. Утверждают, что подсознание работает безотказно, только надо суметь его подключить. В том-то и загвоздка: я не знал, как это сделать.

Наконец я повернулся носом к стене и заснул.

Полагаю, это был сон, странный, таинственный, даже какой-то пророческий. Это были одновременно сон, мечта и размышление, полузабытье, перемешанное с полубодрствованием, что далеко не одно и то же. Что-то мелькало, стиралось, наплывало подобно абстрактному рисунку. Самым забавным было то, что говорили стихами или даже пели.

Сначала я считал, что просыпаюсь, но в то же время понимал, что продолжаю спать. Они поймали меня, приговорили вымазать в дегте, затем вывалять в перьях, бросить в огонь, после чего повесить в газовой камере. Все закрутилось, завертелось – и вот я уже в огромном зале судебных заседаний. Меня приговорили, но у меня был шанс облегчить свою участь. Они предоставили мне право защитить себя, чтобы потом определить характер смерти. Свидетельские показания сначала давали нормально, потом в стихотворной форме. Во сне эти стихи казались мне складными. Через некоторое время свидетели вообще стали петь. Я стоял один перед судьей, облаченным в черную мантию и белый парик. Это был Юлисс Себастьян. Старшиной присяжных – Джо Рэйс, а среди двенадцати присяжных я узнал девять человек здравствующих и умерших гангстеров: Билла Кончака, Тони Алгвина, Кубби, Снэга и других, которых я собственноручно застрелил в прошлые годы. Все они были вооружены автоматами и длинными ножами. Судебным репортером был Гарри Бэрон. Слева от меня восседал суровый окружной прокурор Хорейн М. Хэмбл. А справа – Дэвид Эмерсон, защитник.

Заседание началось с песнопений, восхваляющих дуерфизм, и я понял, что в зале собрались одни дуерфы. Слово взял Мордехай Витерс, он поклялся говорить правду и только правду, поднял руку и пронзительно запел:

"Он опасный злодей,

Он растлил моих детей.

Его теперь не исправить,

К праотцам его отправить…"

Две последние строчки подхватили другие, заглушая слова протеста защитника и его призывы судить по совести. Толпа все более зверела, слышались какие-то вопли, улюлюканье, визг, рычание, лай. Наконец мне предоставили возможность высказаться. Я заранее продумал свою речь, намереваясь вывести на чистую воду своих недругов, однако, когда великий момент пришел, смог лишь пошевелить губами, а в зале звучал голос Себастьяна о том, что

Я опасный злодей,

Я растлил всех детей,

Меня теперь уж не исправить,

К праотцам меня отправить…

После этого все двенадцать присяжных прицелились в меня, возвещая:

– Он виновен. Смерть ему, смерть!

Я проснулся в холодном поту, бормоча в полузабытьи:

– Я этого не делал! Не делал! Я не виноват!

Но, наконец, я сообразил, что проснулся, на самом деле проснулся. Я чувствовал себя разбитым, измученным, рубашка промокла от пота, а также наволочки на подушках.

Первой моей мыслью было: "До чего же мне хочется есть!"

Эта мысль обрадовала меня. Все встало на свои места.

Я поднялся и принял душ, оделся и почувствовал себя нормальным человеком. У меня болела голова, я не отдохнул, напряжение не спало, но я не сошел с ума. И готов был встретить во всеоружии наступающий день, хотя он и не сулил мне ничего хорошего.

Глава 15

Этот сон не забывался. Он преследовал меня. Когда наступил рассвет, я много думал над ним. Больше он мне не казался безумным. Я уже начал усматривать в нем смысл. Подсознательно я был уверен, что в этом сне заложены ответы на все вопросы, только мне надо их найти. Тогда я буду знать, как мне действовать дальше, как выбраться из беды. А положение у меня было такое, что хуже не бывает.

Почти все утро у меня был включен телевизор. Я торопливо выскакивал из домика, покупал газеты. Неважно, что они говорят обо мне, я на самом деле не такой плохой. Но они говорили другое.

Мое исчезновение было истолковано как доказательство вины. Газеты кричали о том, что я перестрелял множество людей, кого именно, разумеется, не уточнялось. В прошлом я неоднократно оказывался в необычных ситуациях, их снова вытащили наружу, включая несколько любовных историй. Было больше понаписано о Сильвии. А я был известен как человек решительных действий (это, чтобы не называть меня просто насильником). Нет смысла все это пересказывать: вы сами можете догадаться. Правда, до сих пор еще никто не осмелился прямо меня обвинить.

Об этом были написаны столбцы за столбцами во всех газетах, передачи по телевидению и по радио и, несомненно, несметное количество самых разнообразных слухов. Вся эта вакханалия началась вчера с упоминания моего имени в репортажах, связанных со смертью Джонни Троя, теперь же я почти вытеснил Троя со страниц газет.

Шелл Скотт не смог только затмить собою действительно важное событие, которое должно было состояться завтра.

А сегодня был уже понедельник, первый понедельник в ноябре. Завтра, во вторник, народ пойдет голосовать за нового Президента.

За Эмерсона или Хэмбла?

За уверенность в своих силах или за дуерфизм?

Я решил, что вопрос сводится к этому. За последние два дня мне стало ясно, что основная философия дуерфизма – это то, что человек не виновен в своих неудачах и ошибках, отвечает за них кто-то другой. Преступники вовсе не мерзавцы, а всего лишь больные люди, надо покопаться в их прошлом, непременно что-то отыщется. Нужно относиться терпимо решительно ко всему, включая зло.

Хэмбл называл это "делать добро для народа", отбирая принадлежащее другим людям. Он болтал о благосостоянии, хотя по сути все сводилось к тому, чтобы воровать у тех, кто не разделял его взглядов. Он без конца призывал к состраданию, жалости, к человеколюбию в отношении тех типов, которые этого не заслуживали. У него голова была забита бредовыми идеями, о которых он умел захватывающе говорить, но, разумеется, сам не относился к ним серьезно.

И такой человек баллотировался на пост Президента Соединенных Штатов.

Весьма возможно, он будет избран.

Хэмбл или Эмерсон? Завтра мы будем знать.

В полдень я снова включил телевизор. В скором времени я намеревался покинуть свое убежище, понимая, что меня все равно разыщут, либо полиция, либо какой-нибудь бандит. В кольте у меня было шесть патронов, так что, если дело дойдет до этого, я смогу проделать шесть дыр. Стрелять в копов я, разумеется, не стану. Им я сдамся без сопротивления. Копов я люблю, только сейчас мне не хотелось бы их видеть поблизости. Телевизор я включил потому, что замучился какими-то неясными подозрениями, как будто решение всех проблем находилось рядом, нужно было только немного напрячься, поднатужиться, сообразить… Телевизор заработал. Сейчас будут повторно передаваться последние речи сначала Хэмбла, потом Эмерсона. Слушать Хэмбла мне совершенно не хотелось, но таким образом я хоть немного отвлекусь.

Хэмбл начал свою речь традиционно:

– Мои дорогие друзья…

Я слушал его вполуха, шагая по комнатушке и думая о разной сытной еде.

Время от времени я улавливал отдельные фразы. Все то же самое: "Ваше правительство сделает для вас то-то и то-то". Хэмбл в состоянии очень многого добиться. Повышение пенсий, ассигнований на образование, на здравоохранение… и так далее и тому подобное. За счет чего и каким образом – об этом не говорилось. Сейчас главное привлечь на свою сторону как можно больше избирателей, а потом… Да мало ли предвыборных обещаний забывалось?

Наверное вы уже поняли, что я собирался голосовать за Эмерсона.

Я не был согласен с тем, что говорил Хэмбл, но мне нравилось, как он это делает. Его теплый, бархатистый голос струился, как музыка, как дивная песня, колыбельная песня, которой он убаюкивал своих сограждан. Он убеждал, почти гипнотизировал. Я уже и до того думал, что Хорейн Хэмбл был для политики тем же, что и Джонни Трои для шоу-бизнеса. Самая блестящая личность, полная магнетизма, наделенная волшебным голосом. Хэмбл страдал полным отсутствием здравого смысла. На мой взгляд, он не был знаком с логикой даже отдаленно, но зато он умел "заговаривать" слушателей куда успешнее любого умного человека, вроде Эмерсона. Тот выступал очень умно, очень конкретно, но без всякого блеска.

В данный момент Хэмбл говорил:

– Это будет новая эпоха, мои дорогие друзья, блистательная эпоха, эпоха без недугов и нужды, когда будет осуществляться любое желание каждого человека. Голосуя за меня, вы голосуете за безопасность, за свое собственное благополучие и за благополучие ваших любимых и ваших малышей.

Внезапно я насторожился. Все эти фразы я уже слышал, когда разговаривал с Юлиссом Себастьяном при нашей первой встрече. А вот эту фразу: "Это правда, простая правда" Хэмбл произнес, прошепелявив букву "с", как это делал Себастьян или же Мордехай Витерс.

Я замер, напрягся.

Неожиданно до меня дошло. Я разобрался решительно во всем. И все это действительно было в моем вещем сне. Себастьян был там и судьей, и жюри, несмотря на то, что бандиты сидели на соответствующих местах и делали вид, что они высказывают собственное мнение.

Я не видел во сне Джонни Троя.

Но зато там имелся "судебный репортер" Гарри Бэрон, выдающий фарс за настоящий суд.

А когда я стал протестовать, доказывая свою невиновность, у меня изо рта зазвучал голос Себастьяна. Можно было бы привести еще много других моментов, но все сводилось к одному такому простому решению: когда Джонни Трои, самый популярный, самый любимый эстрадный певец Америки восхищал мир своими песнями, Фрэнсис Бойл стоял, слушал и улыбался.

Но в действительности-то пел Чарли Вайт.

Глава 16

Эта мысль потрясла меня, ошарашила, но не удивила. Я был уверен в своей правоте. Я еще не собрал всех доказательств, но знал, что сумею это сделать. Впрочем, сперва я даже не подумал о доказательствах. Первая мысль была: «А почему нет? Разве не такова официальная философия страны? Если ты не можешь заработать, укради». Конечно, так прямолинейно это не преподносилось, но от Вашингтона (федеральный округ Колумбия) вплоть до этого дешевенького телевизора, все действовало по единому правилу. Не согласны?

Сотни телезвезд упорно убеждали свою аудиторию есть конфеты "Ямнис", которые они едят, или курить сигареты "Филтер", которые они курят, или "я не была бы такой без бюстгальтеров "Синхлин"". И все это было враньем: и конфеты она ела другие, и сигареты предпочитала не эти, а бюстгальтеры, наверняка, покупала французские. "Синхлин" – не для звезд. Существовали книги, написанные призраками, и речи, сочиненные ими же, соблазнительные рисунки на обложках книг, не имеющие ничего общего с их содержанием, тысячи фальшивых реклам, союзов и клубов, сулящих златые горы доверчивым простакам. Существовали типы, вроде Рональда Дэнгера, "скульптуры" автомобильной оси и туалетной раковины, бездарные художники, безголосые певцы, имя и славу которым искусственно создавали соответствующие критики, а в конечном счете – дуерфы. И это только на поверхности. Если же копнуть поглубже, там было всякого обмана и надувательства невпроворот.

И вот теперь Джонни Трои.

Губная синхронизация была придумана давно. Мы прошли долгий путь с того дня, когда кинозвезда сама пела или говорила, одновременно танцуя. Следующим шагом было озвучивать свои роли, чтобы облегчить задачу. Потом вместо звезды говорил и пел кто-то другой. Затем уже вообще одни артисты играли, другие говорили, третьи пели. А теперь при наличии современной звукозаписывающей аппаратуры с магнитной лентой можно делать практически все: разрезать ее, сращивать, что-то из нее вырезать или добавлять, даже самые маленькие кусочки на одну нотку. Эксперт может из отдельных слов смонтировать целую речь. Именно так действует большинство общепринятых поп-певцов, о которых я уже упоминал. Им искусно "подправляют" голос, изменяют тембр и так далее. В 50 – 60-е годы научились так ловко фабриковать песни из наиболее удачных кусочков сотен лент, что даже самые безголосые артисты выходят на эстраду.

Возьмите настоящего певца, человека с великолепным голосом Чарли Вайта. Он записал свою первую пластинку под именем Джонни Троя, потому что "Джонни Трои" звучит лучше, чем Чарли Вайт, ну и, конечно же, много лучше, чем Фрэнсис Бойл. Хватайте его! Записывайте. Боже, какой голос! Подождите, пока мы обработаем ленту, а потом… Но у него такое невзрачное лицо. Где секс, черт побери? Где шарм, элегантность, уверенность в себе? Да и росточком он не вышел, всего пять футов шесть дюймов. Можете ли вы поверить, что он очарует избалованных американских женщин? Певец должен их взволновать, подогреть их гормоны. А этот?

Итак, отыщите Адониса, парня с настоящим огоньком, горячей кровью, с магнетизмом. Он красив и лицом, и фигурой. Но он не умеет петь. Что за беда? Боже мой, неужели так трудно догадаться, что нужно сделать? Мне пришла в голову превосходная идея. Мы все устроим.

Потом громкая реклама, хвалебные комментарии, предваряющие выступления по радио и телевидению, обработка прессы. Одним словом, "себастьянизация" на высшем уровне.

Если первая пластинка "Аннабел Ли" записана Чарли Вайтом, многое объясняется. Прежде всего распространенная Себастьяном абсолютно беспочвенная сказка об "истерическом параличе" горла Троя. Ясно, почему Трой-Бойл и Чарли были всегда вместе, даже в студии звукозаписи: "Да, Трои не мог петь, если рядом не было Чарли". Верно, он действительно не мог петь. Этим объясняется решительно все. Нет необходимости все перечислять. "Аннабел Ли" была записана Джонни Троем в марте 1961 года. Но Джонни Трои или Фрэнсис Бойл с февраля 1961 по июль включительно отбывал наказание в тюрьме Сан-Франциско за угон машины. Весь март он пробыл за решеткой. Совершенно очевидно, что красавец Фрэнсис Бойл не мог напеть эту пластинку. Она была записана настоящим Джонни Троем. Я был страшно возбужден, сердце у меня бешено колотилось, лицо вспотело. В голове роились обрывки каких-то мыслей, которые вот-вот должны были сформироваться. Второстепенные факты укладывались в единую систему. Тот факт, что Чарли Вайт родился и вырос в Спрингфилде, штат Иллинойс, а пластинки "Империал" выпускались в Чикаго, в том же штате, подтверждало мои догадки. Но не это было главным.

Ага, вот оно…

Джонни Трои был величайшим надувательством в мире развлечения. Он, вернее, они, были клиентами Себастьяна. Совершенно очевидно, что Себастьян не только должен был знать об этой подделке, но он сам был автором и организатором обмана. Можно ли удивляться, что меня следовало уничтожить, дискредитировать, обезвредить любыми возможными средствами, убить, если удастся. А я-то еще удивлялся, чем вызвал такую бурю, почему такое огромное количество людей возненавидело меня. У Себастьяна было множество друзей среди людей влиятельных, имеющих возможность оказать давление на сотни и тысячи доверчивых простаков. Именно так ему удалось осуществить среди других аферу Джонни Троя. Он был сам направляющей пружиной в этой неприглядной истории.

Если бы мне удалось разоблачить обман с Джонни Троем, Юлисс Себастьян был бы тоже одновременно разоблачен как организатор и инициатор небывалого надувательства. Более того, сразу же возник бы вполне естественный вопрос: раз он пошел на такую аферу, можно ли ему вообще верить? Джонни Трои, по крайней мере, обладал настоящим талантом – соединение безукоризненного фасада Бойла и великолепного голоса Вайта. Но что в отношении других знаменитостей Себастьяна, вроде создателя "Жизни и Смерти" или автора "Ляг и умри", скульпторов, творения которых в буквальном и переносном смысле слова были кучкой хлама? Как относиться к ним и к десяткам других его выдвиженцев? Все клиенты Себастьяна шли одинаковым путем, их подняла на щит и создала им имя одна и та же клика, рукоплескали и превозносили те же самые критики, награждая теми же самыми звучными эпитетами, доказывая, втолковывая и убеждая публику до тех пор, пока общественное мнение не было достаточно обработано. А менее именитые искусствоведы, чтобы не показаться людьми консервативными, присоединялись к общему хвалебному хору. Несомненно, лишь небольшая группа близких к Себастьяну людей знала правду о Джонни Трое. Другие шагали в ногу с Себастьяном по самым различным причинам. Но широкая публика верила в Джонни и любила его. Верили они и уважали также Юлисса Себастьяна. Возможно, они не знали многого о "творчестве" Дэнгера, Делтона и остальных, но считали, что критики, люди сведущие, не стали бы расточать столько хвалебных слов людям бездарным.

Но если я выдам секрет?

Ох, братцы!

Нет, конечно, этого допустить нельзя.

Я понимал, что большинство людей были введены в заблуждение и будут искренне верить в мои чудовищные наклонности, пока им не будет показана и доказана истина, но три сукиных сына лгали совершенно сознательно: Юлисс Себастьян, Гарри Бэрон и Мордехай Витерс. Трое, подумайте об этом. Именно эти трое организовали охоту на меня. И если выяснится вся эта отвратительная подоплека, то введенные в заблуждение честные люди не простят этого негодяя. И никто не простит им обмана с Джонни Троем.

Рухнет вся империя Себастьяна с его бездарными поэтами в штанах в обтяжку и верными слугами из преступных элементов.

Я шагал по комнате, лихорадочно думая. Наконец остановился, плюхнулся в кресло и включил телевизор.

Хэмбл все говорил. Теперь он призывал к всеобщему братству. Фразы были округлыми, лишенными всякой конкретности, но доступными для любого ребенка. Если не задумываться над тем, как Хэмбл намеревается все осуществить, что обещает, им можно было восхищаться. Демагог чистой воды.

Внезапно мне в голову пришла страшная мысль.

Похоже на то, что Хэмбл станет следующим Президентом Соединенных Штатов, если только Калифорния встанет под его знамена. Как будет ликовать Юлисс Себастьян, потому что никто, не считая, разумеется, самого Хорейна Хэмбла, не вложил столько труда и средств в то, чтобы именно он победил на выборах. Хэмбл получил "суперсебастьяновскую" обработку.

Совсем, как Джонни Трои.

Вот я и подумал: "Когда Хорейн М. Хэмбл открывает рот, чей голос мы слышим?"

Глава 17

Нет, я не испугался и не растерялся. По всей вероятности нечто подобное приходило и до этого мне в голову, только не было четко оформлено. Слушая речи Хэмбла, я возмущался тем, что они переполнены стандартными штампами писателей, готовивших аналогичные выступления для предшественников Хэмбла по партии. Фразы сами по себе ничего не значили, но хорошо звучали, а это было важно. Речи такого рода сочиняют практически без помарок. Преподнесенные красивым, хорошо поставленным голосом Хэмбла, они приобретали значение.

В наши дни, к сожалению, очень немногие политические деятели сами сочиняют свои речи, излагают вслух собственные мысли. Остальные делают так, как человек по имени Джонни Трои, который сам не пел своих песен. За него это делал другой. Фрэнсис Бойл, неотразимый красавец, был прекрасным фасадом для головы Чарли Вайта. Хорейн М. Хэмбл, неотразимый красавец с бархатным голосом, станет тоже прекрасным фасадом для кого-то другого. Кто стоял за Троем, я знал. А вот кто встанет за Хэмблом, мог только гадать. Голосуя за Хэмбла, одураченные им люди будут фактически голосовать за этого невидимку.

Я твердо знал, что хочу сообщить всему этому одураченному миру, что происходит. Однако мир не пожелает меня слушать. И с каждой проходящей минутой мое положение ухудшалось.

Хэмбл заканчивал выступление. Последняя фраза прозвучала так:

– Помните, завтра у избирательных урн, дорогие соотечественники, Хэмбл сможет для вас сделать больше.

Он самоуверенно улыбнулся, не сомневаясь в своей неотразимости.

Затем последовала торговая реклама. Сначала речь шла о новом холодильнике с какими-то дополнительными камерами, потом показали ту девушку в ванной, заполненной мыльной пеной.

Речь Эмерсона должны были передавать по другому каналу, и я потянулся к телевизору. Наверное, что-то меня предупредило, что это нужно сделать именно в это мгновение. Замешкайся я немного – и было бы поздно. Я не слышал, как отворилась дверь. Я вообще ничего не слышал, разве что приглушенный звук выстрела. Но так как я сильно наклонился вперед, чтобы дотянуться до ручки телевизора, пуля лишь слегка царапнула меня по щеке и врезалась в стену. На остальное ушло две-три секунды. Я вообще ни о чем не думал, действовал в какой-то застывшей тишине, реагируя автоматически: пригнулся, расправил ноги и отпрыгнул в сторону, выхватил из-под мышки мой 38-й. Не успел я приземлиться, как кто-то выстрелил вторично. Выстрела я не услышал, но почувствовал, что пуля задела мои ребра. Его я увидел. В проеме двери. Я был еще в воздухе, ноги – нацелены на него, а рука уже сама стреляла. Сделав всего один выстрел, я тяжело ударился об пол, поскользнулся и растянулся на животе, упрямо направляя на него оружие. Но я не стрелял. Он стоял на том же месте, прислонившись спиной к двери. Пистолет с надетым на него глушителем был у него в руке. В левой. А правую он прижимал к груди. Пистолет не был повернут на меня.