Свет – Тьма. Вечная сага. Часть 1

Свет

«Нет в мире ничего, даже травки, над которой не господствовал бы дух».

Каббала.

Глава 1. Испуганная девочка

Жарко…

Очень жарко и темно…

Глаза режет тьма…

От земли идёт пар, не давая вздохнуть…

Что-то надвигается. Чёрное облако – большое и страшное… Оно уже совсем близко… Совсем рядом…

Блестят молнии, льётся кровь… Его кровь…

И огонь…

Огромный, живой огонь. Его языки тянутся вперёд – это когтистые, длинные лапы. Он смотрит, он завораживает, он зовёт…

У него человеческие глаза…

Его глаза…

Бездонные…

Трудно дышать…

Не хватает воздуха, я задыхаюсь…

Воздуха!..

– Аааай!

***

Я отстегнула поводок, и пёс весело побежал вдоль реки, за несколько секунд превратившись в крошечную точку на горизонте. Маленькое мохнатое существо – этакий пушистый комочек с белой шерстью и вздорным нравом – он только и ждал повода вырваться на волю, чего в городской черте ему не было позволено. Что ж, пусть побегает. Через час всё равно прибежит сам, так что у меня появилось время побродить, подышать утренним свежим воздухом и подумать.

В шесть утра воздух был действительно свежий, по-весеннему прохладный и чуть влажный, хотя уже наполнялся ароматами раннего лета. И неважно, что возвышавшийся рядом завод периодически выпускал газовое облако, накрывая центральный район и превращая его в большой парящий котёл. Всё равно здесь было спокойно, свежо…

И красиво!

Мне нравилось гулять по утрам. В ранние часы город окрашивался совсем другими красками, люди только просыпались, а возле реки и вовсе не было ни души, так что никто не мешал нашему уединению. Со Снежком мы спускались к воде, и, пока он бегал, я не спеша прогуливалась, рассматривая небольшой кусочек природы, сохранившийся посреди стекла и бетона. Извилистой голубой змеёй река проползала через городскую застройку. Скалистые выступы плоских гор ограждали её с одной стороны, серые плиты набережной, покрытые небольшими островками зелени – с другой, а дальше река устремлялась к горизонту, свободная от урбанистических оков. Погружаясь в какое-то медитативное состояние, я часами могла разглядывать подёрнутую лёгкой рябью поверхность её неспешно текущих вод, любовавшиеся на своё отражение тёмные скалы и разбросанную под ногами разноцветную гальку.

Здесь я чувствовала себя по-настоящему спокойно, ведь в последнее время мне всё чаще приходилось так бродить. Вернее, я вообще не ложилась. Но в отличие от изредка попадавшихся прохожих, которые спешили по своим ранним делам, я всю ночь проводила в комнате, опасаясь выключить свет. Как только я закрывала глаза, сознанием овладевал жуткий сон, который, словно навязчивая идея, повторялся из раза в раз и не оставлял в покое уже почти полгода. Каждую ночь мне снился огромный, живой огонь. Он преследовал и пугал, и я никак не могла понять – почему. От его взгляда бросало в дрожь, от его жара перехватывало дыхание… Ощущения были такие реальные, будто я заживо горела во сне!

Раньше мне редко снились плохие сны, а теперь они стекались в голову, словно на заводе по производству кошмаров сорвало какой-то вентиль. Спать приходилось днём после учёбы или вообще на парах – тогда было немного спокойнее. Или же я просто ничего не помнила, поскольку буквально отключалась от усталости, нервов и бесконечного недосыпания.

Естественно, учиться я стала плохо. Появилась невнимательность, ухудшилась память, голова перестала соображать, и даже элементарные задачи стали даваться мне с большим трудом. Последнюю сессию я еле вытянула, едва не скатившись на тройки, хотя раньше получить даже четвёрку для меня было неприемлемо. Пришлось смириться и, ссылаясь на банальную бессонницу, раз за разом выслушивать разочарованные вздохи преподавателей, ведь им я не могла объяснить настоящие причины своей плохой успеваемости. Считая себя просвещёнными в вопросах медицины, они наперебой советовали попить различные успокоительные средства. Только мне ничего не помогало…

Не помогало даже оставаться вместе с Ваней – моим парнем. Он искренне верил, что я мирно засыпала, когда он проваливался в сон, однако его присутствие, собственно, ни на что не влияло и плохие сны не отпугивало. И всё же, подскакивая от очередного кошмара, приятно было осознавать, что рядом находился человек, который мог защитить от всех монстров и демонов, пусть даже и приснившихся. Так что с ним я хотя бы не испытывала такого страха, как в одиночестве.

Ну… Не совсем в одиночестве.

Я жила с отцом. Только его я старалась не беспокоить своими проблемами. Во-первых, папе их и так хватало, а во-вторых, он ни о чём не знал по одной очень серьёзной и неприятной причине, которая давно лежала крестом на нашей семье – мою маму забрали в психиатрическую клинику из-за подобных кошмаров…

Отец рассказывал, что всё началось, когда она забеременела. Сначала маму мучили непонятные страхи, она стала нервной, плохо спала и вскакивала по ночам с громкими криками.

Прямо как я сейчас…

Некоторое время она лежала на сохранении, поскольку из-за постоянного стресса у неё чуть не случился выкидыш на довольно большом сроке. Однако врачи говорили, что таково влияние нестабильного гормонального фона и что всё пройдёт, когда её организм придёт в норму. Беременность удалось сохранить, я родилась в срок – двадцать девятого февраля. Нечего сказать, отличная дата! Мой возраст приходилось отсчитывать четырёхлетними циклами и постоянно переносить день рождения на день назад, ведь в свидетельстве мне поставили двадцать восьмое число.

После родов мамины волнения на некоторое время прекратились, и всё моё детство мы жили как нормальная, благополучная семья. Я ни о чём не подозревала, пока её болезнь не вернулась. Меня, конечно же, пытались оградить от этого всеми силами: ничего не рассказывали, уводили в другие комнаты, отправляли погулять или вообще увозили к бабушке. Но иногда я слышала, как мама кричала и рыдала, только была слишком маленькой, чтобы что-то понять. Потом она долго лечилась, принимала таблетки и, в конце концов, её положили в больницу. Она не была буйной, особенно под действием препаратов, поэтому её не изолировали, а на периоды улучшения отпускали домой.

Со временем я привыкла к такой жизни. Во многом благодаря отцу, который находился рядом даже в самые страшные моменты. Он всегда старался нас поддержать, уладить конфликты и внушить, что всё будет хорошо и вскоре совершенно наладится. Он никогда не допускал даже мысли развестись с женой… Хотя, может, и допускал, но ни на секунду не давал нам этого понять. Иногда мне казалось, что другой на его месте послал бы всё к чёрту и уехал куда подальше, но только не папа. Наверное, он до сих пор очень сильно любил маму, раз оставался с ней, несмотря на больничные стены и её расстройства психики. А ещё от папы всегда веяло уверенностью, словно он знал, что вот-вот учёные придумают препарат, который раз и навсегда избавит человечество от душевных недугов. Но психика – вещь тонкая, таблетками неизлечимая и операциям неподдающаяся. А иногда психически больные люди оказывались даже более нормальными, чем мы – считавшие себя абсолютно здоровыми. Ведь никто до сих пор не знал, где проходила грань между нормой и отклонением от неё…

Но в какой-то степени папа оказался прав – лечение помогло. У мамы больше не случалось истерик и приступов страха. Она устроилась на работу в магазин, что было очень кстати, поскольку папиной зарплаты едва хватало на дорогостоящие лекарства и оплату её пребывания в клинике. Да ещё я – школьница-студентка – висела на шее. За этот благодатный период я смогла нормально окончить школу, поступить в университет и даже найти кое-какую подработку. В деньгах мы больше не нуждались, но в жизни могло случиться всякое, поэтому я старалась перестраховаться.

А потом я встретила Ваню.

Мы познакомились совершенно случайно, словно нас столкнула судьба в прямом смысле слова. Был погожий день середины мая, и я просто шла по улице. Куда – давно стёрлось из памяти. Помню, что засмотрелась на малыша с огромным мячом. В этот момент солнечный свет отразился от лужи, ещё не высохшей после ночного дождя, и ослепил меня. Ничего не видя перед собой, я по инерции продолжала двигаться вперёд и буквально налетела на Ваню, ударившись о него всей поверхностью тела. Ему было очень смешно, а я засмеялась только тогда, когда смогла разглядеть здоровенного парня сквозь солнечные блики, таявшие на сетчатке глаз. Он оказался высоким, симпатичным блондином атлетического телосложения с невероятно красивыми глазами кристального цвета. И, будто добрый молодец из славянских преданий, был одет во всё белое (только косоворотки не хватало), поэтому на фоне светлого неба я его не заметила. Мы разговорились. Вместе нам было хорошо и весело, и это случайное столкновение переросло в сильные чувства.

Поначалу я боялась рассказывать о своей семье. Боялась, что Ваня не захочет иметь дело с психически больными людьми и бросит меня, узнав о сумасшедшей матери. Но однажды всё-таки решилась. И испытала огромное облегчение, когда он не выразил ни отвращения, ни страха, ни опаски, а наоборот – сочувствие и готовность помочь. Больше не нужно было ничего скрывать, и между нами рухнула ещё одна преграда…

Вот только спокойное время длилось не так долго, как хотелось бы. Недавно у мамы снова произошёл срыв, и я впервые осознанно увидела её безумие. Она металась по квартире, словно зверь, загнанный в клетку, что-то невнятно бормотала, иногда кричала, бросалась ко мне и хватала за руки. Даже хотела отцу лицо расцарапать, когда тот попытался её успокоить. Наверное, я никогда не смогу забыть её глаза – они были огромные, зловеще блестели, и в них таилось столько боли, ненависти и ужаса, что хватило бы на тысячу людей. Это были нечеловеческие глаза, будто в маму вселился бес. В памяти сразу всплыли все её истерики, когда меня, маленькую, уводили подальше, стараясь оградить детскую психику от потрясений. Теперь я выросла, меня больше никто не уводил, и мне было безумно страшно…

В тот момент всё изменилось и стало гораздо хуже.

Периодически я ездила к ней в больницу, и каждый раз моё сердце сжималось от жалости. Мама была красивой, молодой женщиной, а теперь её пичкали какой-то дрянью, от которой она старела и увядала на глазах. Из-за сильнодействующих лекарств она почти не реагировала на происходящее вокруг и редко разговаривала. Если же их отменяли, у неё начиналась новая истерика. Во время предыдущих приступов она не теряла связи с реальностью, а теперь полностью замкнулась, ушла в себя и даже меня с отцом не всегда узнавала. Анатолий Сергеевич Лазаревский – её лечащий врач – только успокаивал нас. Он говорил, что кризис миновал, что мамино состояние стабилизировалось и что вскоре её отпустят домой. Но почему-то никак не выписывал, а только обещал, обещал и обещал… Конечно, плохо было так думать, но, наверное, этот момент уже никогда не настанет…

Как-то, набравшись смелости, я поговорила с доктором Лазаревским и о своих кошмарах. После очередной маминой истерики я не могла отделаться от мысли, что у меня начиналось то же самое, и что рано или поздно это приведёт меня в больничные стены. Вдруг мои плохие сны были признаком развивавшегося наследственного заболевания – онейроидного синдрома, например? Вдруг вскоре я начну сходить с ума, как и она?

Анатолий Сергеевич странно на меня посмотрел. Однако после недолгих расспросов сказал, что мои кошмары могут быть следствием перенесённого стресса и что волноваться пока не о чем. Выписал лёгкое успокоительное, но в блокноте всё-таки что-то записал…

Я твёрдо решила больше не заикаться в его присутствии о своих снах. Во-первых, мне не хотелось угодить в психушку, а во-вторых, характеры у нас с мамой были совершенно разные. Мягкая, ранимая, подверженная чужому влиянию и верующая во всё подряд, она, может, и могла повредиться рассудком, но со мной такого не должно было произойти. С детства я наблюдала эту картину, с детства знала, как она протекает и к чему приводит, поэтому, можно сказать, я была подготовлена.

Даже внешне я ничем не напоминала маму. Роскошные, слегка вьющиеся каштановые локоны и огромные серо-голубые глаза она оставила себе. Мне же достались папины жидкие прядки соломенного цвета, которые едва отрастали до лопаток (но в этом редком случае больше напоминали крысиные хвостики, нежели здоровые волосы), из-за чего приходилось часто стричься и носить длину максимум по плечи. С глазами дело обстояло немного интереснее. Мама рассказывала, что, когда я родилась, они имели насыщенный синий цвет. Однако потом поблекли, потемнели и теперь являлись абсолютной копией папиных скучно-карих глаз. Хорошо, что хоть фигурой не пошла в отца. Оказаться почти двухметровой, плотно сбитой девицей мне совсем не улыбалось, и я радовалась, что остановилась в росте на средних метр шестьдесят пять и имела такое же среднее, даже немного худощавое телосложение. Для посторонних людей я была самой обычной, заурядной личностью, которую часто даже не замечали. Но только для тех, кто не знал, что происходило в нашей маленькой, но странной семье…

– Снежок, иди ко мне! – позвала я собаку, выплыв из облака мрачных раздумий.

Уставший носиться и пугать голубей пёс медленно подошёл, не торопясь сел и высунул длинный розовый язык. Он возвращался только тогда, когда хотел сам – звать его, а уж тем более ловить, было бесполезным и очень хлопотным занятием. Снежок играл, подманивая к себе, а потом удирал со всех ног; подходил ближе, демонстрируя покорность, но в любую секунду был готов сорваться с места. Поэтому мы уходили подальше от людей, и пёс бегал, пока не уставал и сам не начинал проситься домой. И всё же в таких долгих выгулах, кроме всех плюсов здорового образа жизни, присутствовал один жирный минус – пока я ждала возвращения Снежка, в голову лезли разные мысли, наполняя её до предела.

Вот и теперь от хорошего настроения не осталось и следа. А на что я, собственно, надеялась? На лёгкую, увеселительную прогулку, полную радостных и приятных впечатлений? После сегодняшней ночи, да и после всех последних ночей, это было просто нереально…

Наконец собака позволила пристегнуть поводок, и мы пошли наверх в уже просыпавшийся город. Казалось, из-за тяжёлого сердца шагать по ступеням тоже стало тяжелее: ноги не слушались, каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а лестница в шесть пролётов превратилась в бесконечную, словно мы поднимались не из оврага, а из огромной пропасти, куда меня затянули воспоминания. Такой же бесконечной показалась и дорога от реки до дома, хотя нужно было пройти всего пару высоток. Наша улица пролегала параллельно набережной, но возле воды я гуляла только утром с собакой. Днём находились другие, более важные дела, а вечером я, как правило, так уставала, что о прогулках даже не задумывалась. Естественно, зимой на набережной я вообще не появлялась, ограничиваясь пятью-десятью минутами выгула собаки во дворе. Именно поэтому я не понимала завистливых возгласов многих людей, когда те узнавали о моём месте жительства. Я бы с удовольствием переехала в самый густонаселённый район, отдала бы случайное соседство с природой за нормальный человеческий сон, которого была лишена, в отличие от остальных…

«Так, хватит об этом думать!» – прервала я себя, остановившись возле входной двери.

Пытаясь справиться с нервами, я несколько раз глубоко вдохнула и лишь после этого открыла замок. Как назло, петли предательски скрипнули в самый неподходящий момент, отчего по телу пробежала волна противных мурашек, смешанная с волнением и досадой, что я могла разбудить отца. Но оказалось, что он уже встал, поскольку из дальней комнаты доносилось характерное ворчание. Папа всегда начинал бубнить, когда ему что-то не нравилось, а возможности увильнуть от обязанностей не было.

Однако сегодня действительно имелся повод поворчать – начальник срочно вызвал его на работу.

– Доброе утро, пап! – крикнула я и с грохотом задвинула щеколду.

Больше не было необходимости вести себя тихо.

– А? Доброе утро, Лиза!

Папа выглянул из комнаты, и его вид заставил меня улыбнуться. Небритое лицо, взъерошенные русые волосы, сонные глаза – всё говорило о том, что папа только встал с кровати и даже зубы ещё, наверное, не почистил. Неуклюжими движениями, смахивая на подвыпившего человека, он пытался натянуть футболку, явно запутавшись в её рукавах. И стало понятно, что ворчал он не только из-за необходимости работать в законный выходной, но и из-за не желавших слушаться вещей.

– Не занимай ванную долго, я ещё не умылся, – жалобно попросил он, всё-таки справившись с рукавами.

– Ладно, только собаку помою, – пообещала я, скидывая ветровку.

Я завела Снежка в уборную.

Как обычно, пёс начал кочевряжиться и обиженно отводить глаза в сторону, а я, словно надзиратель, стояла и ждала, когда он соизволит запрыгнуть под кран. Прошло минуты две, но пёс по-прежнему не сдвинулся с места.

– Прыгай! – приказала я, потеряв терпение.

Снежок заскулил. Потом, сделав откровенно недовольную морду, неуклюже перевалился через чугунный край и дал помыть себе лапы. Напился проточной воды и уже абсолютно счастливый убежал в зал. Полотенце, которое я постелила, чтобы высушить его после водных процедур, пёс начисто проигнорировал, просто перемахнув через него. Пришлось вытирать стены и пол в коридоре до самой комнаты, а дальше начинался ковёр, благополучно впитавший в себя остатки влаги.

Закончив мини-уборку, я пошла на кухню. Пока папа умывался и брился, что-то тихо напевая себе под нос, я налила нам кофе и решила поджарить яичницу. Мне есть не хотелось, но, поскольку я всё равно встала, подумала побаловать отца завтраком. Я покрошила на сковороду немного ветчины, разбила яйца, посолила и накрыла блюдо крышкой. Вот так, без лишних изысков.

Ожидая, когда яичница приготовится, я отвернулась к окну и устремила задумчивый взгляд на старенький, потрёпанный двор, в котором уже начинала зарождаться жизнь. Дворники подметали дорожки и собирали мусор, родители тащили сонных детей в детский сад выходного дня, а те шли послушно, словно овечки за пастырем. И только один ребёнок громко ревел, выкрикивая столь любимое детьми «Не хочу!». Мне было плохо видно этого малыша – мешало раскинувшееся под окнами дерево с пышной зелёной кроной. Его ветви слегка покачивались от утреннего бриза и будто шептали, вторя звуку шипящего на сковороде масла…

К реальности меня вернул запах подгоравших яиц.

– Чёрт! – тихо ругнулась я и поспешила убрать сковороду с плиты.

Но второпях схватилась за рукоять чуть дальше, чем следовало. Наткнувшись на раскалённый металл, рука рефлекторно отдёрнулась, сковорода стукнулась о конфорку, и капли масла полетели в разные стороны, попав в том числе мне на кожу.

– Блиииин!

Да, сегодня был явно не мой день.

Хорошо хоть яйца по всей кухне не раскидала!

Уже более аккуратно и сосредоточенно я отодвинула сковороду, протёрла плиту от брызг и с досадой глянула на пылающие пальцы. Ничего серьёзного – просто покраснение. Наверное, на раздражённой коже даже волдыри не появятся, но под холодную воду я их всё-таки засунула. На всякий случай.

Когда папа вышел из уборной, я уже ликвидировала все свои ляпы и сидела за столом, прихлёбывая растворимый кофе. Вид у отца был посвежевший, взгляд прояснился и стал более осмысленным. И в целом он превратился во вполне нормального человека, а жалкое и невыспавшееся существо осталось где-то в ванной. Войдя в кухню, папа втянул носом воздух, как это обычно делал Снежок, и чуть улыбнулся.

– Пахнет вкусно, – произнёс он с ноткой радости в голосе.

«Только с ноткой…» – подумала я, тяжело вздохнув.

Наверное, уже никто и ничто не вернёт радость в этот дом. Простую бытовую радость от румяной яичницы по утрам, от горячего кофе и от заботы друг о друге. Мы словно были искалечены. Вроде вели обычную жизнь, вроде пытались общаться, но радость исчезла, поскольку мы знали – нам никогда не стать нормальными…

– Немного подгорела, – извинилась я и полезла за тарелкой. – Садись завтракать.

– Спасибо, дочка…

Папа неуклюже рухнул на стул и отхлебнул очень горячий и очень крепкий кофе, одним глотком осушив полкружки.

– Ты так рак пищевода заработаешь, – в который раз поразилась я.

– Не заработаю, я уже привык.

– Ну-ну…

– А ты что? Завтракать не будешь? – спросил он, вилкой подцепляя спёкшийся желток.

– Нет, я уже поела, – соврала я. – И прости, желтки не получились.

Папа любил классическую глазунью. Давал желтку растечься, а потом макал в него хлеб и с блаженным причмокиванием отправлял пропитанный кусок в рот. В его действиях не было ничего отвратительного – обычный процесс поглощения пищи. Только сама я желток ненавидела и потому, когда представляла его вкус, ощущала подступавшую к горлу тошноту.

Хорошо, что сегодня всё вышло плохо!

– Ничего страшного, – заверил он меня, а затем спросил: – А ты зачем так рано подскочила?.. Опять.

И вторым глотком допил кофе.

Я встала и налила ему ещё, а вместо ответа просто пожала плечами – мол, привыкла. Не хотелось ни родительских нотаций, ни расспросов, тем более что папа не знал о моих бессонных ночах. Наверное, он до сих пор думал, что я «Жаворонок» от природы.

– Спасибо… Хороший кофе, – то ли всерьёз, то ли с сарказмом произнёс он.

– Обычная гадость, – кисло отозвалась я, занимая своё место. – Разве может быть кофе из банки хорошим?

– Ну да, – покачал он головой. – А Иван сегодня приедет?

– Он приедет к десяти. Мы собирались съездить к маме, я же говорила… – я виновато потупила взгляд.

Мы старались не обсуждать её здоровье (всё-таки это была не очень приятная для нас тема), но забывать – никогда не забывали. Вот и теперь папа сразу помрачнел. Мысли о маме тяготили его не меньше, чем меня. А может, даже больше, ведь на его плечах лежал груз ответственности не только за больную жену, но и за дочь, хоть и совершеннолетнюю. Сохранять спокойствие так долго, как это делал он, далеко не каждому было под силу.

– Чёртова работа… – ругнулся папа, но быстро взял себя в руки и снова стал невозмутимым. – Извинись за меня перед Варей, ладно? Я обязательно к ней приеду… В другой раз.

– Конечно, пап. Желание начальства – закон!

– Ну да, – повторил он свою любимую фразу. – Скажи, что я её люблю и… Да ты сама всё знаешь.

– Знаю, – улыбнулась я. – Обязательно скажу, не переживай.

Он расслабился. Посидел минуту молча, пережёвывая хлеб более тщательно, чем того требовала его консистенция, а потом вдруг произнёс:

– Хорошо, что вы дружите.

– С Ваней? – я на секунду замешкалась.

– Да, с Ваней… Он неплохой парень.

– Неплохой… – согласилась я, не понимая, к чему такая перемена темы.

Или он сегодня менял их слишком резко, или я была невнимательной. Но, окинув отца внимательным взглядом, заметила, что он немного нервничал: ёрзал на стуле, испытывал явную неловкость и словно хотел что-то сказать.

– Ты ведь его давно знаешь, – добавила я после секундной паузы.

– Да… Именно это меня и беспокоит, – неожиданно выдал он, виновато или же сконфуженно глянув исподлобья, что удивило не меньше.

– Почему? – задала я самый распространённый вопрос, поскольку действительно нуждалась в разъяснениях.

После бессонной ночи я и так плохо соображала, а тут ещё отец решил говорить загадками, и это меня напрягло. Я тоже заёрзала на стуле, словно в него был вбит гвоздь, царапавший пятую точку. Или можно было найти ещё кучу подобных, нелицеприятных сравнений, а в общем и целом – мне стало неуютно под его взглядом, словно папина неловкость передалась и мне.

Наверное, он испытывал дискомфорт от разговоров, которые с девочками обычно ведут матери. Не его это была роль. Как бы отец ни старался, мама уже успела внести свою лепту, пока находилась в здравом или почти здравом рассудке. О наших с ней беседах я никогда ему не рассказывала – это было личное. К тому же многое из того, что мама внушала мне, я списывала на её душевное расстройство, не придавая большого значения и, конечно, редко когда прислушиваясь. Что и говорить, мне сильно «Повезло» в жизни вдумываться и разбираться самой, где была правда, а где – очередной бред её помутившегося сознания. И, возможно, именно эта привычка теперь заставляла копаться в любом, даже самом незначительном событии, выискивая везде подвох.