Гражданин Ватикана (вторая книга казанской трилогии)

Пришло воскресенье. Я решил, что этот день наиболее благоприятен для того, чтобы вновь перейти на дневной режим функционирования. Дело в том, что когда я не связан каким-либо графиком, то уже на второй на третий день перехожу в режим ночного бодрствования. Так как во вторник мне, скорее всего, придётся-таки идти на работу, я с вечера субботы, проснувшись около девяти вечера, начал своё двадцатичетырёхчасовое бдение. Лучший способ заставить себя не спать в течение дня – это отправиться на шопинг. Клянусь, люди ничего не придумали лучше за всю историю цивилизации! Написав в заметках на телефоне что нужно купить и заблаговременно созвонившись с Аркадием и договорившись о встрече около главного входа, я отправился в гипермаркет.

– Привет Аркадий.

– Привет Поль. (Именно так, без восклицательных знаков). У тебя зажигалка есть?

– У меня полно зажигалок, у меня вся машина в зажигалках, у меня квартиры нет!

Наши личные встречи с Аркадием всегда выбивали меня из равновесия. У нас друг для друга всегда было столько информации, что мы без остановки высказывали свои мысли, не особо заботясь о том, чтобы делать это по очереди. Да уж, переписка посредством коротких текстовых сообщений являлась в нашем случае куда более обстоятельным и верным средством донесения своих мыслей. И всё таки, кое-что оставалось в голове. Обычно наши с Аркадием разговоры начинались с того, что мы в унисон жаловались друг другу на то, как плохо нам живётся, как не хочется работать на настоящей работе и как не захочется работать на следующей, какие тупые у нас родственники и коллеги, какая плохая власть в стране и какой отвратительный климат в нашем городе; ещё мы оба искренне недоумевали над тем, почему мы не имеем средств на исполнение всех своих желаний и как так произошло, что мы не богатые наследники, в общем чувствовали себя не в своей тарелке, будучи бедняками; выражали негодование на судьбу в этой части. Исчерпав тему жалоб, мы переходили к обсуждению просмотренных фильмов и прочитанных книг.

– Только что дочитал модную новеллу Регины Сурковой, называется «Околовонтам». Притчевый стиль изложения, остроумные фразы, интересная компоновка слов… Вполне можно растаскать на афоризмы. Как тебе: «Двадцать тысяч долларов или как говорят в таких случаях патриоты – пятьсот тысяч рублей». Развлекательное чтиво… Всего сто восемьдесят восемь страниц, думаю тебе понравится, – делюсь я с Аркадием.

– У… Я продолжаю погружаться в южноамериканскую литературу, – Ферейра…

– Себастьян?

– Н-нет…

Далее шла тема наших индивидуальных и совместных творческих планов, – пересказывали вкратце содержания написанных (а чаще ненаписанных) нами рассказов, развивали пришедшие кому-то из нас в голову сюжеты новелл и сценариев для фильмов.

– Представь себе сюжет: девушка-киллер, полное отсутствие рефлексии, работа есть работа, убийство – осознанный выбор, как работа официантом или стриптизёршей, – начинает тему Аркадий.

– А она кого убирает? Я так думаю, – можно убирать элиту, можно средний класс, можно совершать убийства бедных ради того, чтобы родственники получили квартиру или, например, жена заказывает алкоголика (тирана) мужа ради собственного спокойствия и спокойствия детей. – Развиваю тему я.

– Да-да, над этим стоит подумать.

– А она замужем? А ей пришлось кого-нибудь случайно убить, чтобы понять, что она может это делать и дальше? А дети имеются? Как насчёт смертельной болезни? Она пережила насилие в детстве? Ты хотя бы решил чем она будет убивать, пистолетом – это банально. Может струной? Может ядами? Ножом? Отвёрткой? Душить?… ногами…

– ?

– Я написал коротенький рассказ. По мотивам нашей с Эн поездки в деревню. Называется «Тридцать семь». На почту тебе скину, – сказал я.

– Тридцать семь градусов по утрам?

– Это ещё что такое?

– …

– Я продолжаю трудиться над своим эпическим произведением, – я.

– На что похоже? На братьев Коэн?

– Да нет. Хотя… Если выбирать только из их творчества, то ближе всего «Человек, которого не было».

– Неплохо-неплохо… И чему учит твоё эпическое произведение.

К этому вопросу я был не готов. Пришлось задуматься.

– Чему учит… Да ни чему. А если бы и учило, то… Да ничему не учит, если только… Учит не учиться у книг… А обязательно книга должна чему-то учить?

– Не знаю. Книги, которые проходят в школе всегда чему-то да учат.

– Ну ладно, переживу, если мою книгу не будут проходить в школе. Вот чего я не переживу, так это того, если мою книгу экранизирует Бондарчук! Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха!

Немного чистой философии.

– Ты тоже считаешь, что счастье – это нечто, к чему приходишь, чего достигаешь? Просто есть мнение, что счастье – это такая вещь, которую осознаешь; осознаёшь, что счастье всегда у тебя было. Ну, сейчас уже непопулярна версия графа Монте-Кристо, – не познав крайнего горя – не познаешь и счастья, – времена не те.

Когда и эта тема была исчерпана, мы быстренько пробегались по новым половым связям Аркадия, по перспективам моих половых связей, не забывали вспоминать наиболее яркие эпизоды из прошлых связей.

– Помнишь, я тебе показывал фотографию той пухленькой брюнетки? Так вот мы с ней… Уже дважды…

Немного из раздела «разное».

– Просмотрел фото со всех корпоративов суда за последние четыре года, и знаешь, – я ненавидел людей, а теперь знаю их лица и некоторые имена. Такое ощущение, что побывал на всех мероприятиях, а на нескольких даже оскандалился.

– Аха-х!

Ещё немного «разного».

– Посмотрел экранизацию «Духлес», – может даже плохо, что сюжет фильма ни разу не пересёкся с текстом книги, – сказал Аркадий.

– Аха-х! – ответил я.

Аркадий и я были как Пушкин и Гоголь, внешне на Гоголя похож был Аркадий, а я на Пушкина, но внутренне я больше был пристрастен мистицизму, а Аркадий – жизнелюбию. Обычно при встрече мы всегда пили кофе. Пошли пить кофе и на этот раз.

Спустя сутки мы с Аркадиев вновь увиделись, почти на том же месте, правда, совсем ненадолго. "…эта с сиськами тренинг вела у нас. Рассказывала, что люди делятся на два типа: "от" и "к"! Ну мы-то с тобой относимся к типу "от", – мы стараемся устраниться от всего и вся", – констатировал Аркадий. Я: "Подумать только, я раньше думал, что люди делятся на мужчин и женщин, оказывается на "от" и "к"!". Аркадий: «Да-а-а, чёрт возьми…» Прошло десять минут. "… зашоренные дураки. Общество в нашей стране имеет вязкую структуру, люди каким-то органом определяют своё место в этой иллюзорной иерархии, принимая как данность все атрибуты данной ступени, желания и мечты, в том числе… …не желают и не смеют желать расширить свой диапазон восприятия… …рельсы привычек и обыденности, с которых не сойти пока жив… …не представляя, что мир многомерен, короче трахаться я хочу!" – подытожил Аркадий. И это говорит женатый человек. Когда я был женат, я хотел всего кроме «трахаться». Я даже решал проблему замыленности взгляда, – просто выключал свет и представлял, что занимаюсь сексом с кем угодно, только не со своей женой; так делаю многие мужчины, я спрашивал. Кстати, так как сегодня понедельник, мне надлежит нанести визит участковому врачу и, скорее всего, он меня выпишет с завтрашнего дня. Я настолько привык за эту неделю валяться дома на диване, что воспринимаю завтрашнюю необходимость идти на работу как трагедию. Через призму усугубившейся депрессии наш город казался ещё более непригодным для проживания, а уровень демократических свобод в стране ещё более низким, чем обычно, просто вопиюще низким.

Пять часов вечера того же дня. Я сижу в коридоре поликлиники, жду своей очереди. Тётка лет пятидесяти надрывно кашляет на весь коридор. Когда выходил из дома, чтобы поехать в поликлинику, я измерил температуру, – было тридцать семь и два. Я уже решил, что буду продолжать жаловаться на здоровье, конечно, скажу о том, что у меня повышенная температура. Моя очередь подошла, я вошёл с умирающим видом. «Доктор, мне кажется, что я ещё не до конца здоров», – пропищал я. «Хватит, мне тут! Не до конца… он!». «Доктор, у меня всё ещё держится температура, полчаса назад мерил – была тридцать семь и пять», – немного приврать не грех. «Сейчас вот померяем!» Они дали мне градусник и я на время утих. Старался вспомнить что-то волнительное из своей жизни, чтобы усилить сердцебиение, я подумал, что это верный способ повысить температуру тела на пару градусов; передо мной замаячила реальная перспектива отдыха до конца недели! «Давайте градусник. Угу, угу, тридцать семь и один… Что ж… Возможно воспаление лёгких». «Ах!», – с облегчением выдохнул я.

Через десять минут я уже бежал вниз по лестнице на ходу тщетно пытаясь завести машину с автозапуска. Мне предоставили отдых до четверга включительно, правда завтра утром я должен был сдать кровь и ещё кое-что на анализ, а послезавтра явиться на очередное освидетельствование; послепослезавтра же (то есть в четверг) был праздничный день – Курбан, чтоб его, байрам, мусульмане всего мира будут резать на каждом углу всех городов мира, которые они невзначай заселили под тем или иным предлогом, баранов, кровь несчастных животных будет течь по дорогам и тротуарам, стекая в водостоки или впитываясь в землю; ну наш-то город испокон веков был мусульманским, поэтому здесь не наблюдается того остервенения при отправлении религиозных обрядов, которое наблюдается в других городах (странах), там – в местах, которые мусульмане не считают исконно своими – они утверждают своё присутствие посредством некоторого позёрства, демонстрируя свои обычаи… Вот, значит, до пятницы я точно свободен.

*****

– Значит, отняли, всё-таки?!

– Ну, естественно, сколько можно-то, – Тони курил и качал головой, как бы стараясь осознать себя в новом качестве – пешехода. – Но я езжу пока, суд только через восемь дней.

– «Если ты пьёшь с ворами – опасайся за свой кошелёк», если ты пьёшь за рулём – опасайся за свои права… или «за свой кошелёк», – вспомнил я строчку из Наутилуса.

– Пять тысяч натикало за штраф-стоянку… А хрен всем в задницу, – буду ездить по правам Следующего, – Тони запульнул окурок куда подальше.

«Следующим» называл Тони своего младшего брата, с которым они были похожи как близнецы.

– Вариант! – это действительно был вариант, поскольку, повторяю, они с братом очень похожи.

Глава от рассказчика

На почте Аркадия. Рассказ, написанный Полем

Тридцать семь

Этот момент стал следствием эмоционального напряжения последних дней. Внезапное ощущение счастья, когда вдыхаешь золотой воздух, а выдыхаешь фиолетовый. Чувство свободы, как награда за душевные страдания, ну-ну, страдалец ты чёртов! После взлёта следует падение, после второго – десерт, – так уж устроен мир. Сильное, но скоротечное переживание. От меня никто и ничего не зависит, кажется я на верном пути… Если я когда-нибудь стану способен любить людей – ты станешь первая. Давай на миг представим, что с годами ты будешь становиться красивее и умнее, а я… а я стану идеалистом, который верит в справедливость нашей судебной системы, и стяжаю почёт и материальные блага, не поступившись тем, что тупые люди называют совестью. Мы будем любить загородные пикники, культуру родного края, наших многочисленных родственников и кусочки теста, склеенные мёдом. Представила? Я да. Чувство счастья ушло не оставив шлейфа.

Мы едем в город. Тут мы не одиноки – воскресенье, вечер. Ты хочешь блюза? «Что?». Я ставлю.

«I lay down

With an angel

I lay down

With an angel», – поёт Хукер.

«Как тебе? Автомобиль начинает скрипеть, удлиняется, крыша убирается в багажник. Вместо жизнерадостного пейзажа нас обступают дома-утопленники Нового Орлеана. Белые с жёлтым солдатики смерти занимают законные места в наших губах. Мы едем на старом «Форде» или «Кадди», может быть это «Шеви»; нас не разделяет ручной тормоз, потому что в нашем авто диван. Множество ночных заведений и в каждом из них есть Блюз. Ты кладёшь голову на моё плечо, свободной рукой я обнимаю тебя. Наверное, мы едем в мотель за чертой города, кажется, на заднем диване лежит моя, видавшая виды, гитара. Несомненно, я – самый лучший гитарист, настоящий гений, пьяный и неотразимый. Перед тем как раздеть тебя, я спою что-то вроде: «Я ложусь с ангелом, я ложусь с ангелом, ибо она иногда обращается со мной хорошо; будь во мне, умчи меня вдаль на золотых крыльях солнца; будь во мне, научи летать; мое небо, мы лишь обман, канем в безбрежность, моя нежность, о, нежность». Мы одни во вселенной и так далее. Ощутила прелесть момента, малышка?» «Что?»

Давай представим, что твоя мама не бестолковая старая вешалка и что у тебя не её тонкие губы. Истратил свою энергию, истратил на то, чтобы казаться тем, кого презираю. Я ненавижу себя. Вдыхаю чёрный воздух, выдыхаю… CD – off.

– Писатель, говоришь?

– Скорее интерпретатор.

– Это ещё зачем?

– Спроси у Ожегова.

– Что?..

Скажи ещё раз «что»! Ты из страны, где все говорят «что?!».

– Иногда я тебя не понимаю.

– Иногда ты меня понимаешь.

– Что?

Вчера несколько микробов разбили лагерь в моей носоглотке. Через несколько часов между некоторыми из них вспыхнула страсть. Сегодня же началась настоящая оргия. Я еду машинально, мы едем машинально, все едут на машинах машинально. Что-то заставляет давить на педаль сильнее, чем это позволено правилами движения; инстинкт размножения вносить путаницу в мои планы; в моих планах было пропрыгать по жизни, как плоский камушек по поверхности воды, затем утонуть. Блюз не задался. Ощущение момента не разделено, значит упущено.

– Остановимся около магазина?

– Нет.

– Ну, пожалуйста-препожалуйста!

«При» – приближение, присоединение. «Пре» – превосходная степень.

Как там Иннокентий и Александра; голодающие попугаи Поволжья. Кеша готов терпеть неудобства, ради того, чтобы не умереть в одиночестве. Я не Кеша.

– Нет, мы почти приехали.

Я помогу донести сумки на этаж. Помог. Вышел, завёл мотор. Заглушил. Набрал номер.

– Выйди, пожалуйста, – я забыл тебя поцеловать.

– Что?!

– Ты забыла очки.

– А! Сейчас.

Отдал очки. Развернулся, чтобы уйти.

– А первое, что сказал?..

– Как насчёт сладкого?

– Ну тебя!..

Завёл мотор. Радио – off. «I lay down with an angel». Вдыхаю воздух, выдыхаю воздух.

Глава 35

«Перелом основной фаланги без смещения»… Нет, не так быстро. Я-то знаю, что будет дальше… Я уже пережил то, что могло бы быть третьей частью психологическо-криминального повествования. Обо всём по порядку, так удобнее, я всё-таки, не Тарантино.

Танец занимает в нашей жизни половину… даже, если на вопрос: «потанцуем?», мы отвечаем: «я не танцую». Я пишу Эн: «У меня есть ноль семь Блэка. Можно ездить по КАДу и слушать Олега Газманова, в том числе песню «Мне не нравится дождь». Ответа не… последовало. Вы поняли. «Или будем слушать Круга, когда я его слушаю, я горжусь, что я русский… Эн! Мне без тебя тяжело, я без тебя не могу. Уууу!». Ответа не последовало. Я: «Может: Натали, – «Улыбочку»… Ты у меня просил, я поняла, меня ты не узнал…» Ответа…

Всё началось, когда я читал «Вокруг Света». Вот представьте: наивные дикари жрут мясо друг друга и вдевают в уши, губы и половые органы всё, что выкинули «белые цивилизованные люди», переворачиваю страницу и вдруг… «Джонни Уокер Блэк Лейбл – там, где правит вкус…» Ладно, думаю, ничего… Читаю дальше, – дикари занимаются собирательством и прочей ерундой и вдруг… «Jameson – без страха…» Да что такое, в самом деле!… Я уже больше не могу думать о дикарях, не могу вникать в их бытовые и социальные проблемы. Читаю дальше, – ага-ага, некоторые из племени поехали учиться в Европу и Россию, вследствие чего племени пришлось перейти на усиленный режим собирания и каннибализма. Переворачиваю страницу и, – «Glenfiddich – однажды твоя мечта сбудется». Пишу Аркадию: «Помнишь, я тебя спрашивал, смотрел ли ты последний фильм Копполы? Там Вэл Килмер в роли писателя. Я хочу попробовать вызвать вдохновение по «старому-доброму североамериканскому методу», то есть с помощью виски и ночного уединения. Дешёвый виски меня не вдохновляет – пробовал. Ещё вспоминается Стивен Кинг». Ответил ли мне Аркадий, я уже не помню. В день первого за долгие недели причастия, я зашёл в квартиру с намерением начать пить на голодный желудок, но, войдя в прихожую, понял, что меня и тут обошли, – мама и Ратмир пели караоке. Я хлобыстнул триста граммов под пятую серию «Дэкстера». На следующий день я был со следами полуэлитного алкоголизма на лице.

Ноль семь Блэка удерживал меня в заложниках четыре дня. Блэк справился со своей задачей, – отвлёк меня от мыслей о безысходности, о невозможности вырваться из своего тела и социума без необратимых последствий. В каждый из этих четырёх дней по утрам я умирал, и в каждый из этих четырёх дней по вечерам я рождался заново (кажется, я уворовал (о-о! Просторечное выражение, не свойственное литературной речи! Благодарствую, мсье Word!) это выражение из какого-то культового фильма). Я не мог пересыпать, как раньше, похмелье; желудок отказывался работать уже в тот момент, когда виски стекал по пищеводу и, всё-таки это были хорошие четыре дня.

Глава 36

Быстро расскажу, что было. Понедельник. Двадцать четвёртое октября. Две тысячи, кажется, одиннадцатого года. Доктор, не увидев в моих анализах никаких отклонений, приговорил меня к выходу на работу. Я отъехал от поликлиники метров на триста, когда на дорогу выбежали двое дураков-мальчишек в спортивной форме. Хорошо, что это произошло в районе перекрёстка и, я резко свернул вправо. Мальчики, надо отдать им должное, бежали по пешеходному переходу. А я, говоря по правде, редко внимательно смотрю на дорогу, отдавая предпочтение инстинктивной манере вождения. Я прижался к обочине, чтобы перевести дыхание. Секунд через тридцать, видимо, когда адреналин в крови упал, я почувствовал боль в области, кажется, среднего пальца, – я не был уверен. Видимо, когда я резко свернул вправо, объезжая юных пешеходов, я повредил палец. Сразу вспомнилось, как мой папаша, уходя от столкновения, вывихнул кисть; а всё потому, что держал руль не по правилу "девять-три".

Однако боль становилась сильнее и, кажется, появилась припухлость. Я решительно не мог пошевелить пальцами. По иронии судьбы, уходя вправо, я свернул как раз к травмпункту; помнится, я в него ходил классе в девятом, причём тоже с пальцем правой руки, тогда диагностировали трещину большого пальца, наложили гипс, сказали прийти через две недели. Я проносил гипс неделю, сам его снял, а в травмпункт больше не явился. Переломов у меня раньше не было. А сейчас?..

Через пять минут сижу в очереди на приём. Я думал "кровавых" пускают без очереди… Как и в любом заведении, в травмпункте есть свои завсегдатаи; как и в любом заведении, здесь есть время наибольшего наплыва и дни наибольшего наплыва клиентов. К завсегдатаем травмпунктов, как я успел понять за время моего ожидания в очередях на приём (а это моя третья очередь в жизни), относятся: местные гопники, получившие травмы в боях за воздух на районе (высокий сезон – вечер, ночь, предрассветные сумерки), старики и старушки, не справившиеся с гравитацией Земли (высокий сезон – первый и последующие гололёды), алкаши и алкашки (со стажем их всё труднее различить), которые имеют два типа травм, – от удара и от падения (эти – утренние пташки) и, местные дурачки, которых постоянно кто-то лупит. К «незавсегдатаем» травмпунктов относятся люди типа меня обоих полов. Со мной в очереди сидели представители всех четырёх типов завсегдатаев и, если первые три типа сносили физические и нравственные страдания стоически, как того требует их макросоциум, то, на вид сорокалетний, дурачок заливался плачем, размазывая кровь по разбитой физиономии. Мне всегда нравилось находиться в компании странных (с позиции обычных людей) людей. Я представлял себя героем Тима Рота в фильме «В тупике». Больше всего возились с травмой бабушки, которую привёл на приём её, наверное, сын, – крепко подпитый мужичёк лет сорока пяти, наверное, он её и «отоварил», наверное, хочет чтобы престарелая мамаша побыстрее съехала из квартиры к предкам на тот свет; надо бы мне поскорее обзаводиться собственным жильём (лучше в другом полушарии), пока я не начал заниматься тем же самым. Ха, в России к завсегдатаем относятся по-хамски, вот и не пропустили «кровавого» дурачка. Какие-то два часа и двадцать минут, путешествие на второй этаж в рентгенологию и обратно, и вот уже доктор смотрит на просвет снимок опухшего пальца и произносит слова, после которых у меня в кровь выбрасывается небывалая порция эндорфинов: «Перелом основной фаланги без смещения». Мне наложили, что-то типа фиксатора, как в западных фильмах. Палец должен быть в полусогнутом положении, через три недели снимут фиксатор и сделают повторный снимок, чтобы выяснить – не произошло ли смещение при сращивании. Три недели! Три недели свободы!

Пока я часто и глубоко дышал от восторга, зазвонил телефон, – это был папик. Он сказал, что в конце недели приедет в Казань по делу. Я сказал, что встречу его на вокзале. Через минуту я уже забыл о его звонке.

Следующие несколько дней я провёл в полусне; ел, ходил в туалет, однажды почистил зубы, кормил Иннокентия и Александру – моих попугаев, моих пирожков с какашками; вновь возвращался на диван. Написал Аркадию: «Может, поедем во Владивосток и там запишемся на судно, можно заработать хорошие деньги. Ну там, вино и гашиш, сифон и трихомоноз…». Ответ: «Ты себя моряком-то видишь? Типа соль на губах, крик «Земля!» с мачты, иностранные порты, распутные женщины и тёмный ром?». Можно и соль на губах, можно и лайм, и текилу можно и женщин… тёмных, – думал я, снова проваливаясь в сон.

Меня разбудил телефонный звонок. «Какого хера ты не берёшь трубку?!», – заорал на меня отец. «Так взял же!» «Почему не берёшь сотовый?! На..й он тебе нужен, если ты его не берёшь?!», – папа неистовствовал. Я отлепил телефон от уха и убедился в своей догадке, – я говорил по домашнему телефону. Свободной рукой взял сотовый телефон (на котором предусмотрительно выключил звук и вибрацию не помню, сколько дней назад), ужаснулся количеству непринятых звонков, – все кроме одного были от папика, один – с незнакомого номера. «Быстро на вокзал!» «Еду-еду, сейчас только зубы причешу». «Быстро на вокзал!» «Всё, выехал, можно сказать…» – ключи, ключи от машины, чтобы нажать автозапуск; я лихорадочно соображал. «Если не хочешь приезжать, то я позвоню дяде Лёше». Папа начинал обижаться, когда думал, что никак не может на меня повлиять; теперь он скажет, чтобы я не беспокоился о том, что его надо забрать, скажет, чтобы я продолжал спать или что я там ещё делаю. Я скакал на одной ноге, вторую засунув в штанину. «Не приезжай! Меня заберёт дядя Лёня, продолжай спать или что ты там ещё делаешь!» Ну вот. «Да всё, еду! Я, между прочим, палец сло…» Папик повесил трубку. «…мал». Машина, конечно, с пульта не завелась, но ужё через пять минут я ехал в сторону вокзала, рукавом толстовки протирая запотевшее лобовое стекло. Светофор. Самое время взглянуть на телефон и узнать какой день недели, какое число и вообще… Тридцатое октября. Воскресенье. Время (московское, заметьте) пятнадцать часов пятнадцать минут. «Удача при мне», – вслух произнёс я; я всегда говорю эту фразу, когда вижу на часах одинаковое количество часов и минут. «Удача при мне», – так говорил Джек Воробей, вглядываясь в свой компас. Мы вчетвером – мушкетёры современности. Мы – это я, Джонни Депп, Илья Лагутенко и… Сигнал сзади заставил меня оторваться от размышлений о том, какой я уникальный и скромный. Набираю папика, чтобы узнать как он там. «Привет, ещё раз, я уже подъезжаю. Может пока в Макдональдс сходишь…» «На..й мне твой Макдональдс, я около красного здания, ты мне все мозги вые…» На этот раз трубку повесил я, он около красного здания, больше мне ничего знать не надо. Наверняка накупил в Вековке всякого хрустального барахла в подарок всем нашим родственникам, и теперь поднять сумку не может. Никогда не умел выбирать подарки, – однажды на новый год подарил мне и братьям одеколоны! Чёрт, ну никакого чувства ритма! С другой стороны, что это я жалуюсь, – будь у моего папы хороший вкус – я бы и не родился… И большинство из вас тоже. Звонок: «ну ты близко уже?!»

Спустя пять минут мы с папиком, уже обнятые и расцелованные, ехали в сторону моего троюродного брата-дальнобойщика, который жил недалёко от маминой квартиры.

– Вот сейчас у тебя причёска хорошая. А то ходил, как хрен знает кто, со своими длинными патлами.

– Спасибо, – неискренне сказал я, привычным движением среднего пальца закинув несуществующую прядь волос за ухо.

– Это что за здание?..

– Надолго в нашу «Третью столицу»? Пока весь спирт не будет выпит из «подарочных пятилитровых канистр»?!

– Не знаю пока, как дело двинется. Неделя… Может дней шесть. Ни х.я тут понастроили! – дивится папа масштабом изменений.