Смерть Канарейки
- -
- 100%
- +
Мы стояли около прохода под аркой, соединявшей обе комнаты, и Хэс быстро оглянулся и озадаченно посмотрел на упавшую лампу.
– Я не вижу здесь ничего странного.
– Ее опрокинули? – спросил Вэнс.
– Ну и что же из этого? – Хэс был искренне удивлен. – Почти все в этой проклятой квартире вышиблено со своих мест.
– Ага. Но тому, что трогали ящики комода и отделения письменного стола, и вазы, и стенные шкафы, есть объяснение. Их определенно обыскивали, в них чего-то просто искали. Но эта лампа как-то выпадает из всей картины. Это фальшивая нота. Она стояла на краю стола, противоположном тому, возле которого совершено убийство, по крайней мере в пяти футах от него. Ее, конечно, не могли опрокинуть во время борьбы. Нет, это ни к чему. Ее требовалось перевернуть не больше, чем разбить вот это прелестное зеркало над столиком с гнутыми ножками. Вот почему это странно.
– А как насчет этих стульев и столика? – спросил Хэс, показывая на два золоченых стула, которые были опрокинуты, и на красивый столик, лежавший на боку около рояля.
– О, это вполне входит в ансамбль, – ответил Вэнс. – Это все легкие предметы, которые торопливый джентльмен, грабивший квартиру, мог легко перевернуть или отшвырнуть в сторону.
– Лампа могла быть точно так же опрокинута, – возразил Хэс.
Вэнс покачал головой:
– Неубедительно, сержант, она на массивной бронзовой подставке в глубине стола и не могла никому помешать… Эту лампу опрокинули умышленно.
Сержант мгновение молчал. Опыт уже научил его – пренебрегать замечаниями Вэнса нельзя; и должен признаться, когда я смотрел на лежащую на краю стола и достаточно удаленную от всего беспорядка в комнате лампу, аргументы Вэнса казались очень вескими. Я усердно старался включить лампу в воспроизведенную нами картину убийства, но не мог этого добиться.
– Что еще противоречит общей картине? – спросил, наконец, Хэс.
Вэнс указал сигаретой на стенной шкаф в гостиной.
– Мы могли бы на минутку заняться положением этого шкафа, – беззаботно предложил он. – И вы бы заметили, что, хотя дверь у него распахнута, ничего внутри не тронуто. И это, пожалуй, единственное непотревоженное место в квартире.
Хэс подошел к шкафу, заглянул внутрь.
– Да, я согласен, что это странно, – признал наконец он.
Вэнс лениво последовал за ним и теперь стоял, пристально вглядываясь через его плечо.
– Ого, – сказал он внезапно, – ключ торчит с внутренней стороны. Однако это забавно. Нельзя запереть дверь шкафа, когда ключ внутри, не правда ли?
– Ключ может и ничего не значить, – многозначительно заметил Хэс. – Может быть, дверь не была заперта. Во всяком случае, мы это скоро выясним. Там нас ждет горничная, и я впущу ее, как только капитан кончит работу.
Он повернулся к Дюбуа, который завершил свои поиски в спальне и осматривал сейчас рояль.
– Все еще ничего?
Капитан покачал головой.
– Перчатки, – коротко ответил он.
– То же самое и здесь, – хмуро сказал Беллами, стоявший на коленях возле письменного стола.
Вэнс, сардонически улыбаясь, отошел к окну, где стоял и спокойно курил, как будто весь его интерес к этому делу успел уже испариться.
В этот момент дверь из главного холла открылась, и вошел невысокий худощавый человек с седыми волосами и жидкой бородкой, который остановился, мигая от солнца, ударившего ему прямо в глаза.
– Доброе утро, профессор, – приветствовал его Хэс. – Рад вас видеть. У меня есть кое-что по вашей части.
Инспектор Бреннер был одним из тех незаметных, но способных и опытных экспертов, которые связаны с Нью-Йоркским департаментом полиции и постоянно дают консультации по трудным техническим вопросам, но имена и заслуги которых редко появляются в печати. Он специализировался на замках и орудиях взлома, и вряд ли среди самых дотошных криминалистов Лозаннского университета нашелся бы человек, который мог более точно расшифровать следы, оставленные взломщиком. Внешне и манерами он напоминал старенького профессора колледжа. Его черный костюм был старомодного покроя, он носил очень высокий жесткий воротничок, как патер, с узким черным галстуком. Очки в золотой оправе были с такими толстыми стеклами, что зрачки его пронизывающих глаз казались совсем рядом с вами.
Когда Хэс заговорил с ним, он продолжал стоять на месте и посматривал вокруг; казалось, что он совершенно не замечал никого в комнате. Сержант, очевидно привыкший к странностям маленького человека, не стал дожидаться ответа и направился прямо в спальню.
– Сюда, пожалуйста, профессор, – льстивым голосом позвал он, подходя к туалетному столу и приподнимая ларчик для драгоценностей. – Взгляните на это и скажите мне, что вы видите.
Инспектор Бреннер прошел за Хэсом, не глядя по сторонам, и, взяв ларчик, молча отошел к окну и принялся его рассматривать.
Вэнс, интерес которого, казалось, пробудился вновь, вышел вперед и стоял, наблюдая за ним.
Маленький эксперт рассматривал ящик целых пять минут, близко поднеся его к глазам. Потом он поднял глаза на Хэса и часто заморгал.
– Открывая этот ларец, пользовались двумя инструментами. – У него был тихий тонкий голос, но в нем слышалось непререкаемое достоинство авторитета. – Одним погнули крышку и поцарапали эмаль. Другим был, я бы сказал, стальной резец, им сломали замок. Первым тупым инструментом пользовались неумело, под неправильным углом, и всех усилий хватило лишь на то, чтобы погнуть выступающий край крышки. Но стальной резец с полным знанием дела был приложен к точке, где минимума усилий, приложенных к рычагу, оказалось достаточно, чтобы сорвать замок.
– Профессиональная работа, – предположил Хэс.
– В высшей степени вероятно, – ответил инспектор, опять заморгав. – Взлом замка произведен профессионалом. И инструмент, которым он пользовался, был специально приспособлен для этих незаконных целей.
– Можно было сделать это при помощи такой штуки? – Хэс протянул кочергу.
Инспектор пристально взглянул на нее и повертел в руках.
– Это могло быть инструментом, погнувшим крышку, но сломать им замок невозможно. Чугунная кочерга сломалась бы под большим давлением, потому что ящичек сделан из восемнадцатикалибровой стали холодного проката с внутренним цилиндрическим замком. Рычагом, которым сняли крышку, мог быть только стальной резец.
– Ладно, все в порядке. – Хэс, казалось, был совершенно удовлетворен заключением инспектора Бреннера. – Я отправлю ящик к вам, профессор, и вы дадите мне знать, если обнаружите что-нибудь еще!
– Я заберу его с собой, если не возражаете.
И маленький человечек, засунув ларец под мышку, вышел, волоча ноги, не сказав больше ни слова. Хэс усмехнулся, обернувшись к Маркхэму:
– Забавная птица, он счастлив только тогда, когда измеряет следы отмычек на дверях и всяких вещах. Он даже не мог подождать, пока я отправлю ему ящичек. Он будет бережно держать его на коленях всю дорогу в метро, как мать ребенка.
Вэнс все еще стоял у туалетного стола, озабоченно глядя в пространство.
– Маркхэм, – заговорил он, – с этим ларчиком происходило что-то совершенно необычайное. Это необъяснимо, нелогично – это безумно. Это чертовски запутывает дело. Этот стальной ящичек просто не мог быть взломан профессиональным вором… и все же, знаете ли, так оно и было.
Не успел Маркхэм ответить, как довольное бормотание капитана Дюбуа донеслось до наших ушей.
– У меня тут есть кое-что для вас, сержант, – объявил он.
Мы с нетерпением двинулись в гостиную. Дюбуа склонился над краем столика розового дерева, почти позади того места, на котором было обнаружено тело Маргарет Оделл.
Дюбуа вынул распылитель, похожий на маленькие ручные мехи, и равномерно покрыл целый квадратный фут полированной поверхности стола. Потом он осторожно сдул лишний порошок, и на столе появилось отчетливое изображение человеческой руки.
Припухлость большого пальца и бугорки в тех местах, где соединяются пальцы, и вокруг ладони, выступали как крошечные круглые островки. Был ясно виден рисунок кожи. Фотограф сейчас же водрузил свою камеру на специальный треножник и, тщательно наведя фокус, сделал два мгновенных снимка с отпечатка руки.
– Отлично, – Дюбуа был доволен своей находкой. – Это правая рука – ясный отпечаток, а парень, который его оставил, стоял прямо позади дамы. И это самый свежий отпечаток во всей квартире.
– А как насчет шкатулки? – Хэс указал на черную шкатулку из-под документов, на столе рядом с опрокинутой лампой.
– Ни единого следа – чисто вытерто. – Дюбуа начал укладывать свои принадлежности.
– Простите, капитан, – вставил Вэнс, – хорошо ли вы проверили внутреннюю дверную ручку этого платяного шкафа?
Капитан негодующе взглянул на Вэнса:
– У людей нет привычки хвататься за внутренние ручки шкафов. Они открывают и закрывают их снаружи.
Вэнс приподнял брови в деланом изумлении.
– Неужели? Как интересно… Но если человек находится внутри шкафа, он не может дотянуться до ручки с наружной стороны.
– Люди, которых я знаю, не запираются в стенных шкафах, – с тяжеловесным сарказмом возразил Дюбуа.
– Вы просто поражаете меня! – воскликнул Вэнс. – А все те люди, которых я знаю, имеют такую привычку – это для них нечто вроде ежедневного развлечения.
Маркхэм вмешался в спор:
– Что вы думаете насчет этого шкафа, Вэнс?
– Увы. Желал бы что-нибудь думать по этому поводу, – был печальный ответ. – Потому-то я и заинтересовался опрятным видом этого шкафа, что не могу увидеть в этом никакого смысла. Действительно, он просто артистически ограблен.
Хэс тоже не был совершенно свободен от смутных подозрений, беспокоящих Вэнса, потому-то он обернулся к Дюбуа и сказал:
– Вы могли бы осмотреть эту ручку, капитан? Как говорит этот джентльмен, с этим шкафом что-то неладно.
Дюбуа молча, с недовольным видом подошел к двери шкафа и покрыл своим желтым порошком ручку на внутренней стороне. Удалив лишние частички, он нагнулся над ней с увеличительным стеклом. Наконец он выпрямился и недружелюбно взглянул на Вэнса.
– На ней свежие отпечатки, это верно, – неохотно сказал он. – И, если я не ошибаюсь, их сделала та же рука, след которой остался на столе. На больших пальцах одинаковый рисунок, да и указательные очень похожи… Эй, Пит, – позвал он фотографа, – щелкни-ка тут пару раз.
Когда это было сделано, Дюбуа, Беллами и фотограф уехали. Через несколько минут, после взаимного обмена любезностями, отбыл инспектор Моран. В дверях он столкнулся с двумя людьми в белой униформе, которые приехали забрать тело девушки.
Глава 5
Дверь, запертая на засов
Вторник, 11 сентября, 10 часов 30 минут утра
Маркхэм, Хэс, Вэнс и я остались одни в квартире. Темные, низко плывущие облака заслонили солнце, мрачный, рассеянный свет усиливал трагическую обстановку. Маркхэм закурил сигару и стоял, облокотившись на рояль, с огорченным, но решительным видом. Вэнс подошел к картине, висевшей в гостиной, кажется, это была «Спящая пастушка» Буше, и глядел на нее с циничным презрением.
– Пухлые красотки, скачущие купидоны и ватные облака для царственных кокоток, – заметил он. Он питал глубокое отвращение к живописи эпохи французского декаданса во времена Людовика XV. – Интересно, какие картины вешали куртизанки в своих спальнях до изобретения этой живописи, с ее безоблачными небесами и кудрявыми овечками?
– В данный момент меня больше интересует, что произошло прошлой ночью в этой спальне, – нетерпеливо перебил его Маркхэм.
– Нечего ломать над этим голову, сэр, – ободряюще сказал Хэс. – Я думаю, что, когда Дюбуа проверит эти отпечатки по нашему регистру, мы будем знать, кто это сделал.
Вэнс лениво улыбнулся:
– Вы так доверчивы, сержант. Я в свою очередь думаю, что задолго до того, как прояснится все в этом трогательном случае, вы пожелаете, чтобы раздражительный капитан со своими порошками от насекомых никогда не обнаруживал бы этих отпечатков. Разрешите шепнуть вам на ушко, что лицо, оставившее воспоминание о своих руках на вот этом столе и на внутренней ручке шкафа, не имело ничего общего с поспешным отбытием мадемуазель Оделл в мир иной.
– Что вы подозреваете? – резко спросил Маркхэм.
– Ничего особенного, дружище, – мягко успокоил его Вэнс. – Я блуждаю в полной темноте, где столько же указательных столбов, сколько в межпланетном пространстве. Челюсти тьмы сжимают меня в сердце черной мертвой ночи.
Маркхэм раздраженно стиснул зубы, он был хорошо знаком с уклончивой болтовней Вэнса. Переменив тему разговора, он обратился к Хэсу:
– Вы опросили кого-нибудь из жильцов дома?
– Я разговаривал с горничной Оделл, с привратником и телефонистами, но не вдаваясь в подробности. Я ждал вас. Могу вам, однако, сообщить: то, что мне сказали, заставило меня призадуматься. Если они не откажутся от некоторых своих показаний, то это очень важно.
– Пригласите-ка их сюда, – предложил Маркхэм, – горничную первую. – И он сел на табуретку у рояля спиной к клавиатуре.
Хэс встал, но, вместо того чтобы направиться к двери, подошел к окну.
– Тут есть одна штука, на которую я хотел бы обратить ваше внимание, сэр, прежде чем вы будете допрашивать этих людей. Это касается входов и выходов в эту квартиру. – Он откинул золотистую занавеску с окна. – Взгляните на эту железную решетку. Все окна квартиры, включая даже окно в ванной комнате, загорожены такими же железными прутьями. Они в восьми – десяти футах от земли, но кто бы ни строил этот дом, он позаботился, чтобы через окна воры не смогли бы сюда забраться. – Он опустил занавеску и прошел в переднюю. – Дальше. В квартиру можно войти только через дверь, выходящую в главный холл. Здесь нет ни вентилятора, ни внутреннего окна, ни грузового лифта, а это значит, что единственная дверь, через которую можно проникнуть в квартиру или выйти из нее – вот эта, помните это, сэр, все время, пока будете выслушивать этих людей… Ну, я сейчас позову горничную.
По приказанию Хэса сыщик ввел в комнату мулатку лет тридцати. Она была опрятно одета и производила впечатление смышленой женщины, но по тому, как она говорила, можно было заключить, что она получила более высокое образование, чем то, какое обычно получают лица ее класса. Ее имя, как мы узнали, было Эми Джибсон, и ее ответы на вопросы, которые задавал Маркхэм, сводились к следующему: в это утро она явилась в квартиру около семи часов и, как обычно, отперла дверь своим ключом, так как ее хозяйка вставала позднее. Раза два в неделю она приходила пораньше, чтобы переделать кое-что из платьев мисс Оделл. В это утро она пришла как раз рано. Как только она открыла дверь, ее поразил беспорядок, потому что двери в передней были распахнуты настежь, и почти в тот же миг она увидела тело своей хозяйки на тахте. Она сейчас же позвала Джессапа, телефониста, который дежурил ночью и находился на посту, и он, едва взглянув на тело, вызвал полицию. Затем она села в общей приемной и принялась ждать полицейских.
Ее показания были просты и бесхитростны. Если она волновалась или была возбуждена, то хорошо умела контролировать свои чувства.
– А теперь, – продолжал Маркхэм после короткой паузы, – вернемся к прошлой ночи. В котором часу вы оставили мисс Оделл?
– Без нескольких минут семь, сэр, – ответила женщина ровным бесцветным голосом, который, казалось, был характерным для ее манеры говорить.
– Вы всегда уходили в это время?
– Нет, вообще я уходила около шести. Но в прошлый вечер мисс Оделл хотела, чтобы я помогла ей одеться к обеду.
– Разве вы не всегда помогали ей переодеваться к обеду?
– Нет, сэр. Но в прошлый вечер она собиралась с каким-то джентльменом обедать и в театр и хотела особенно хорошо выглядеть.
– Ага, – Маркхэм подался вперед. – Кто же был этот джентльмен?
– Я не знаю, сэр, мисс Оделл не говорила.
– А вы не догадываетесь, кто бы это мог быть?
– Нет, сэр.
– А когда мисс Оделл сказала вам, что она хочет, чтобы вы пришли пораньше утром?
– Вечером, когда я уходила, сэр.
– Значит, она не подозревала никакой опасности и не опасалась своего спутника?
– Похоже на то. – Женщина умолкла, как бы взвешивая свои слова. – Нет, конечно, она ничего не боялась. Она была в хорошем настроении.
Маркхэм кивнул Хэсу:
– Хотите еще что-нибудь спросить, сержант?
Хэс вынул незажженную сигару изо рта и наклонился вперед, упираясь руками в колени.
– Какие драгоценности были на ней прошлым вечером? – грубовато спросил он.
Горничная сделалась холодной и несколько надменной.
– Мисс Оделл, – она выделила слово «мисс», как бы подчеркивая его неуважение к покойной, – надела свои кольца, пять или шесть, и три браслета – один из алмазов, другой из рубинов, третий из алмазов и изумрудов. На ней был также бриллиантовый кулон на цепочке, и она взяла платиновый лорнет, украшенный жемчугом и бриллиантами.
– У нее были еще какие-нибудь украшения?
– Может быть, какая-нибудь мелочь, но я не уверена в этом.
– И она держала их в стальном ящике в спальне?
– Да, когда не надевала. – В ее ответе было больше, чем намек на сарказм.
– А я думал, что она держала их взаперти, когда не надевала. – Неприязнь Хэса усугублялась поведением горничной, он не мог не заметить, что она все время опускала почтительное «сэр», отвечая ему. Он встал и хмуро указал на черную шкатулку для документов на столе из розового дерева – Видели вы это когда-нибудь раньше?
Женщина безразлично кивнула:
– Много раз.
– Где она обычно хранилась?
– Вот в этом бюро. – Движением головы она показала на булевское бюро.
– Что было в шкатулке?
– Откуда я знаю?
– Вы не знаете – вот как?! – Хэс выпятил челюсть, но его угрожающая поза не произвела на бесстрастную женщину впечатления.
– Да, не знаю, – спокойно повторила она. – Она была всегда заперта, и я не видела никогда, чтобы мисс Оделл ее открывала.
Сержант подошел к стенному шкафу.
– Видите этот ключ? – грозно спросил он.
Женщина снова кивнула, но на этот раз я уловил в ее взгляде легкое изумление.
– Этот ключ всегда находился внутри шкафа?
– Нет, он всегда торчал снаружи.
Хэс странным взглядом окинул Вэнса. Затем, после мгновенного мрачного обозрения ручки, махнул рукой сыщику, приводившему горничную:
– Отправьте ее обратно в приемную, Сниткин, и пусть она составит подробное описание всех драгоценностей Оделл. И не отпускайте ее еще некоторое время – она мне еще понадобится.
Когда Сниткин и горничная вышли, Вэнс лениво улегся на тахту, на которой он сидел во время беседы, и пустил дым сигареты в потолок.
– Довольно ясно, – заметил он. – Из сообщений смуглокожей мадемуазель мы знаем, что ключ шкафа находится не на той стороне, где ему полагается, и что наша приятельница ушла в театр с одним из своих ухажеров, который, очевидно, и доставил ее домой незадолго до того, как она рассталась с этим гнусным миром.
– Вы считаете, что это чему-то помогло? – голос Хэса звучал презрительно-торжественно. – Подождите, пока не услышите историю, которую рассказывает телефонист.
– Ладно, сержант, – нетерпеливо вмешался Маркхэм. – Давайте-ка подвергнемся этому испытанию.
– Я предлагаю, мистер Маркхэм, выслушать сперва привратника. И я скажу почему. – Хэс подошел к входной двери и распахнул ее. – Поглядите-ка сюда, сэр.
Он вышел в главный холл и показал на маленький проход налево, который был около десяти футов длиной и пролегал между квартирой Оделл и глухой стеной приемной. В конце его находилась массивная дубовая дверь, выходящая во двор сбоку дома.
– Эта дверь, – сообщил Хэс, – единственный боковой или задний выход из здания, и когда она запирается на засов, в дом можно войти только через парадную дверь. Сюда нельзя попасть и через другие квартиры, потому что все окна первого этажа защищены решеткой. Это я проверил сразу, как только приехал.
Он вернулся в гостиную.
– Ну и после того как я осмотрел тут все утром, – продолжал он, – я установил, что наш парень прошел через эту боковую дверь в конце прохода и проскользнул в квартиру так, что телефонист его не видел. Тогда я проверил, отперта ли дверь. Но она была заперта на засов изнутри – не на замок, а на засов. И это не скользящий засов, который можно сломать отмычкой или открыть снаружи, а тяжелый старомодный медный болт. Ну а теперь я хочу, чтобы вы послушали, что скажет об этом привратник.
Маркхэм покорно кивнул, и Хэс отдал приказ одному из полицейских в холле. Через минуту перед нами стоял пожилой флегматичный немец с угрюмым выражением лица. Он плотно сжал челюсти и подозрительно посматривал на нас.
Хэс сразу взял на себя роль инквизитора.
– Во сколько вы уходите отсюда по вечерам? – Он почему-то заговорил воинственным тоном.
– В шесть часов – иногда раньше, иногда позже.
Этот человек говорил грубовато, но монотонно. Он был явно недоволен непрошеным вмешательством в его рутинный уклад жизни.
– А во сколько приходите по утрам?
– Обычно часов в восемь.
– В котором часу вы ушли домой вчера вечером?
– Около шести, может быть, в четверть седьмого.
Хэс остановился и, наконец, зажег сигару, которую жевал уже почти час.
– Ну-ка, а теперь расскажите мне об этой боковой двери, – продолжал он с неменьшей агрессивностью. – Вы сказали мне, что запираете ее каждый раз перед уходом, – так?
– Да, это верно. – Привратник несколько раз утвердительно кивнул. – Только я ее не запираю, а закладываю на засов.
– Ладно, пускай на засов, – проговорил Хэс, и сигара прыгала у него в губах, дым выходил изо рта со словами. – И вчера вечером вы, как обычно, заперли ее на засов около шести часов?
– Может быть, в четверть седьмого, – поправил его привратник с немецкой пунктуальностью.
– А вы уверены, что заперли ее? – вопрос был задан почти свирепым тоном.
– Да, да. Конечно, я уверен. Я делаю это каждый вечер. Я никогда не забываю.
Его серьезность не оставляла никаких сомнений в том, что дверь действительно была заложена на засов изнутри около четверти седьмого в прошлый вечер. Однако Хэс обсуждал это еще несколько минут, чтобы совершенно убедиться. Наконец привратника отпустили.
– Нет, в самом деле, знаете, сержант, – заметил Вэнс с добродушной улыбкой, – этот честный немец действительно запер дверь.
– Конечно, запер! – взорвался Хэс. – И я сам нашел ее запертой еще в четверть восьмого утра. Этот факт так великолепно запутывает дело. Если эта дверь заперта с шести часов вечера до сегодняшнего утра, то я хотел бы, чтобы кто-нибудь явился с того света и рассказал мне, как приятель Канарейки пролез сюда ночью. И я бы также хотел узнать, как он отсюда выбрался.
– А почему бы не через парадную дверь? – спросил Маркхэм. – Это, кажется, единственный оставшийся нам логический вывод, в соответствии с тем, что говорит телефонист.
– А телефонист сидит, – задумчиво сказал Вэнс, – в главном холле, на полпути между парадной дверью и этой квартирой. По-моему, джентльмен, явившийся причиной всех здешних ночных событий, должен был пройти в двух шагах от него и при входе и при выходе.
– Верно, – выпалил Хэс. – А телефонист говорит, что никто не проходил и не уходил. – Он говорил с вызовом.
Маркхэму, казалось, пришлась не по вкусу раздражительность Хэса.
– Впустите этого парня и дайте мне его допросить, – приказал он. Хэс подчинился с некоторой злорадной поспешностью.
Глава 6
Призыв на помощь
Вторник, 11 сентября, 11 часов утра
Джессап сразу произвел на нас хорошее впечатление. Это был серьезный, решительный на вид человек лет тридцати, сдержанный, хорошо сложенный. Его прямые плечи наводили на мысль о военной службе. Он заметно прихрамывал, и я обратил внимание, что у него была согнута левая рука, словно в результате перелома локтя. Он был спокоен и несколько суров, глаза его смотрели умно. Маркхэм сразу предложил ему плетеный стул возле шкафа, но он отказался и стоял перед прокурором в мужественной позе почтительного внимания.
Маркхэм начал с нескольких вопросов личного характера. Выяснилось, что в Первую мировую войну Джессап был сержантом, был дважды ранен и отправился домой незадолго до окончания войны. Он работал здесь телефонистом больше года.
– Ну, Джессап, – продолжал Маркхэм, – есть обстоятельства, связанные со вчерашней трагедией, о которых вы можете рассказать?
– Есть, сэр.
Не было никакого сомнения в том, что бывший солдат точно расскажет нам все, что знает, и если сам будет не уверен в правильности того, что рассказывает, то честно скажет нам об этом. Он обладал всеми качествами точного и правдивого свидетеля.
– Прежде всего, когда вы встали на дежурство вчера вечером?
– В десять часов, сэр.
Никаких оговорок к этому заявлению не требовалось, чувствовалось, что Джессап точно явился к этому часу.