Морской ястреб

– Нолл, – сказал он, стоя за стулом брата в полутемной комнате и положив руку брату на плечо, – не лучше ли будет сказать всю правду?

Сэр Оливер нахмурившись взглянул на него. – Ты сошел с ума! – сказал он. – Правда приведет к тому, что тебя повесят, Лаль.

– Может быть, и нет – во всяком случае ваши страдания хуже, чем повешение. Я каждый час всю эту неделю следил за вами и знаю, что мучает вас. Это несправедливо. Лучше было бы нам сказать всю правду, – настаивал он.

Сэр Оливер грустно усмехнулся. Он протянул руку и взял руку брата.

– Благородно с вашей стороны предлагать это, Лаль.

– Наполовину не так благородно, как то, что вы страдаете за мой поступок.

Сэр Оливер нетерпеливо пожал плечами. Он отвел глаза от Лайонеля и снова стал смотреть в огонь.

– Помимо того, я в любой момент могу сбросить с себя эту тяжесть – это сознание помогает переносить испытание.

Он проговорил это резким, циничным тоном, и Лайонель весь похолодел при этих словах. Он несколько времени простоял молча, обдумывая их и стараясь разгадать. Он решил просто попросить у брата разъяснения – но у него не хватало мужества. Он боялся, что сэр Оливер подтвердит то, что он сам думает. Несколько дней после этого в голове его вертелась эта фраза: «Я в любой момент могу сбросить эту тяжесть». Очевидно, сэр Оливер под этим подразумевал, что при желании легко может оправдаться. Он не представлял себе, что сэр Оливер заговорит. Но тяжесть эта может стать ему не по силам, он может начать слишком тосковать по Розамунде; горе при мысли, что она считает его убийцей брата, слишком невыносимо.

Лайонель дрожал при одной мысли о том, какие это может иметь последствия для него. Он сознавал, что его предложение открыть всю правду было неискренним – оно вырвалось просто под влиянием минуты; если б брат признал это предложение, ему пришлось бы горько раскаиваться.

Лайонель старался уверить себя в том, что его брат был сильным человеком, никогда не теряющим власть над собой. Но есть предел тому, что может вынести человек, как бы силен он ни был. Если это будет так, то что ждет его? Ответом на это была картина, которую он не имел сил себе представить. Опасность была теперь больше, чем если б он сразу признался. То, что он тогда мог рассказать, заслужило бы некоторое внимание, так как он был человеком незапятнанной репутации, и слово его имело вес. Но теперь никто ему не поверит. Из его молчания и из того, что он допустил, чтоб несправедливо обвинили его брата, сделают вывод, что он труслив и бесчестен, и, значит, нет оправдания его поступку. Не только его безусловно осудят, но суд будет позорный – все честные люди станут презирать его, и ни одна слеза не прольется о бесчестном человеке.

Он пришел к ужасному заключению, что, желая спасти себя, он запутался еще больше. Если Оливер заговорит, то он пропал. И он снова вернулся к вопросу: какая гарантия у него в том, что Оливер не заговорит?

Боязнь эта стала мучить его день и ночь, и, несмотря на то, что лихорадка у него прошла и рана его совсем зажила, он оставался бледным и тощим. Войдя как-то днем в столовую, которая была любимым убежищем сэра Оливера в доме в Пенарроу, Лайонель застал своего брата сидящим в размышлении, оперев локти на колени, положив подбородок на ладони и глядя в огонь.

– Почему вы сидите перед огнем, как старая баба? – проворчал он, давая выход поднимавшемуся в нем раздражению.

Сэр Оливер обернулся и взглянул на него с кротким удивлением. Потом подошел и положил руки брату на плечи.

– Дорогой, – сказал он и потряс его, – что с вами? Вы худы, бледны и совсем на себя не похожи. Вот что я придумал. Я снаряжу судно, и вы отправитесь со мной на мои старые места набегов, там настоящая жизнь, жизнь, которая вернет вам вашу силу и жизнерадостность, и, может быть, также и мне – что вы на это скажете?

Лайонель посмотрел на него – глаза его оживились. Потом ему явилась одна мысль – мысль настолько низкая, что краска вновь залила его щеки, так ему стало стыдно. Если он отплывет с Оливером, то люди скажут, что он участвовал в преступлении брата.

Он сам отлично понимал, насколько презренны были его мысли, и ненавидел себя за них. Но он не мог избавиться от них. Это было сильнее его воли.

Брат его, видя его колебания и неправильно истолковав их, повел его к огню и усадил.

– Послушайте, – сказал он, сев напротив него на стул. – Здесь на рейде за Смисиком стоит отличное судно. Вы, вероятно, видели его. Его шкипер – отчаянный искатель приключений, по имени Джеспер Лей; его каждый день можно найти в пивной в Пеникумуике. Я давно знаю его. Можно получить и его и его судно. Он готов на любое приключение, начиная от потопления испанских судов до торговли рабами, и за хорошую цену мы можем купить его тело и душу. Это желудок, который ни от чего не отказывается, если только пахнет деньгами. Значит, корабль и шкипер есть, об остальном я позабочусь – экипаж, снаряжение, оружие – и в конце марта мы увидим, как Лизард скроется из глаз. Что вы скажете на это, Лаль? Это лучше, чем сидеть, повесив нос, в этой мрачной дыре.

– Я…я подумаю, – сказал Лайонель, но так тихо, что весь энтузиазм сэра Оливера испарился, и он больше ничего не говорил об этом предприятии.

Но Лайонель не совсем отверг эту мысль. Если с одной стороны она его отталкивала, то с другой она его привлекала. Он дошел до того, что у него появилась привычка ежедневно доезжать до Пеникумуика, и там он познакомился с грубым и странным авантюристом, о котором говорил сэр Оливер, и слушал о тех чудесах, о которых рассказывал этот человек.

Однажды в начале марта Джеспер Лей рассказал ему нечто другое.

– Одно слово по секрету, – мистер Трессилиан, – сказал он. – Знаете ли вы, что здесь замышляют против вашего брата?

– Против моего брата?

– Да, по поводу убийства мастера Питера Годольфина на прошлое Рождество. Видя, что судебные власти сами ничего не предпримут, несколько человек подали петицию наместнику Корнваллиса, чтоб он приказал суду издать указ об аресте сэра Оливера по обвинению в убийстве. Но суд отказался исполнить приказание его светлости, отметив, что он поставлен королевой и в таких вещах отвечает только перед ней. А теперь я слышал, что отправлена петиция в Лондон самой королеве с просьбой приказать судьям исполнить свой долг или выйти в отставку.

Лайонель глубоко вздохнул и расширенными от ужаса глазами смотрел на моряка, ничего ему не отвечая.

Джеспер приложил свой длинный палец к носу, и глаза его стали лукавыми.

– Я хотел предупредить вас, сэр, чтоб сэр Оливер поостерегся. Он хороший моряк, а хороших моряков не так много.

Лайонель вытащил из кармана кошелек и, не взглянув даже на его содержимое, бросил в подставленную руку моряка, бормоча благодарность.

Он ехал домой в полном ужасе. Вот оно! Брат его теперь будет вынужден говорить. В Пенарроу его ожидал новый удар. Он узнал от старого Никласа, что сэр Оливер уехал в замок Годольфин. Сэр Оливер, не в состоянии более выносить существующего положения вещей, отправился, чтобы представить Розамунде то доказательство, которое он себе раздобыл. Он мог сделать это, нисколько не боясь задеть Лайонеля. Она отказалась принять его. Убитый возвратился он в Пенарроу и нашел брата, в страшном нетерпении ожидавшем его.

– Ну, – встретил его Лайонель, – что вы теперь будете делать?

Сэр Оливер посмотрел на него из под мрачно насупленных бровей.

– Что я буду делать теперь? О чем это вы говорите? – спросил он.

– Разве вы не слышали? – И Лайонель рассказал ему новость.

Сэр Оливер долго смотрел на него, потом плотно сжал губы и ударил себя по лбу.

– Вот как! – воскликнул он. – Не потому ли она отказалась принять меня. Может быть, она решила, что я приехал умолять ее о прощении? Неужели она могла это подумать? Неужели?

Он подошел к камину и гневно разбросал поленья сапогом.

– Что вы будете делать? – настаивал Лайонель, и голос его задрожал.

– Делать? – Сэр Оливер взглянул на него через плечо. – Проколю этот нарыв, клянусь богом. Покончу с ним, устыжу их и покрою позором.

Он сказал это грубо и гневно, и Лайонель отступил. Он опустился в кресло. Колени его дрожали от внезапно охватившего его страха. Значит, его предчувствия были основательными. Этот брат, выказывавший ему такую любовь, не в силах был довести своего дела до конца. И все же это было так непохоже на Оливера, что он все еще сомневался.

– Вы, вы скажете им правду? – спросил он глухим дрожащим голосом.

– Сказать им правду? Конечно, но только поскольку это касается меня. Неужели вы предполагаете, что я скажу им, что это сделали вы? Вы не считаете же меня на это способным?

– А какой же есть другой выход?

Сэр Оливер объяснил его ему. Это объяснение успокоило Лайонеля. Дальнейшие размышления возбудили в нем новые опасения. Он подумал, что если сэр Оливер докажет свою невиновность, то подозрение падет на него. Его опасения преувеличивали риск, который сам по себе был ничтожен. Если сэр Оливер представит доказательство того, что следы крови произошли не от него, то, как думал Лайонель, неминуемо придут к заключению, что это была его кровь. Это все равно, как если бы сэр Оливер сказал им всю правду, так как они не преминут добраться до нее. Если бы он обратился со своими опасениями к Оливеру, тот доказал бы ему, что раз отпадет обвинение против него самого, то никого больше не будут обвинять. На Лайонеля никогда не падало и тени подозрения и не может пасть. Но Лайонель не решался обращаться со своими опасениями к брату, в душе он стыдился их и считал себя трусом.

На другой день – бурный мартовский день – он снова очутился в трактире Пеникумуика в обществе Джеспера Лей. Ему пришла в голову мысль. Накануне вечером брат сказал что-то о том, что он пойдет со своими доказательствами к Киллигрю, раз Розамунда отказывается его принять. Лайонель знал, что Киллигрю отсутствует, но что его ожидают к Пасхе, а до Пасхи была только неделя. Когда Лайонель выпил большую часть пинты, он почувствовал в себе достаточно мужества, чтобы перейти к неприятному делу. В его мозгу проносились слова, сказанные его братом, когда между ними впервые было произнесено имя Джеспера Лей – «отчаянный искатель приключений, готовый на все. Если дать хорошую цену, можно купить и его тело и душу». У Лайонеля было достаточно денег, чтобы купить Джеспера Лей, но это были деньги сэра Оливера. И эти деньги он собирался употребить на погибель Оливера. Он ругал себя подлой презренной собакой, он проклинал дьявола, который подсказывал ему эту мысль.

Внезапно шкипер тихо задал ему вопрос, рассеявший все его сомнения.

– Вы передали сэру Оливеру мои предостережения? – спросил он, понизив голос, чтоб не быть услышанным трактирщиком, который находился за тонкой деревянной перегородкой.

Мастер Лайонель кивнул.

– Я передал, – ответил он, – но сэр Оливер упрям. Он не желает ничего предпринимать.

– Не желает? – Шкипер погладил свою густую рыжую бороду и по привычке моряков пространно и отвратительно чертыхнулся. – Его ждет, по всей вероятности, виселица, если он останется здесь.

– Да, – сказал Лайонель, – если он останется. – Он почувствовал, как у него пересохло во рту. Он произнес эти слова таким странным голосом, что темные глаза моряка пристально взглянули на него из под рыжих бровей. В этих глазах был вопрос. Мастер Лайонель внезапно поднялся.

– Выйдемте отсюда, капитан, – сказал он.

Глаза капитана сузились. Он почувствовал, что наклевывается дельце.

– К вашим услугам, мастер Трессилиан, – сказал он.

Лайонель шел мрачный и задумчивый. Даже и теперь он еще колебался. А хитрый моряк, угадывая его колебания и желая рассеять их во имя той пользы, которую он ожидал для себя от угадываемого им предложения, облегчил ему начало.

– Мне кажется, вы собираетесь мне что-то предложить, – лукаво сказал он. – Говорите, сэр, никогда не было человека, более меня готового служить вам.

– Дело в том, – сказал Лайонель, искоса поглядывая на него, – что я в затруднительном положении, мистер Лей.

– Это часто случается со мной, – засмеялся капитан, – но никогда не было положения, из которого я бы не мог выйти. Расскажите мне о вашем, и, может быть, мне удастся сделать для вас то, что я делал для себя.

– Ну, так вот в чем дело, – сказал Лайонель. – Моего брата, как вы сказали, безусловно повесят, если он останется здесь. Если доведут дело до суда, он пропал, и в этом случае я тоже пропал. Бесчестье падает на родственников повешенного. Это ужасно.

– Конечно, конечно, – одобрительно заметил моряк.

– Я хотел бы спасти его от этого, – продолжал Лайонель, – но помочь ему избежать наказания – против моей совести, так как, клянусь вам, мастей Лей, я нахожу его преступление отвратительным – это трусливое, подлое убийство.

Мастер Лайонель замолчал и пристально посмотрел на собеседника. Они были совершенно одни в пустынном месте.

– Я буду вполне искренен и откровенен с вами, мастер Лей. Питер Годольфин был моим другом. Сэр Оливер мне не более чем сводный брат. Я хорошо вознаградил бы того человека, который тайно увез бы сэра Оливера от грозящей ему участи и в то же время сделал бы так, чтоб сэр Оливер не избег заслуженного наказания.

– Я сделаю это, – сказал капитан, – риск велик. Но вы ведь говорите, что хорошо вознаградите за это…

– Цену назначите вы, – быстро ответил Лайонель.

Глаза его лихорадочно блестели на бледном лице.

– Я сумею это сделать, не бойтесь, – сказал капитан. – Я отлично знаю, что вам нужно. – Как вам понравится если я увезу его за океан на плантации, где как раз нуждаются в рабочих с такими мускулами, как у него?

– Он может вернуться оттуда – был ответ.

– Ах, – сказал шкипер. – Что вы скажете в таком случае о морских разбойниках Берберии? Им нужны рабы, и они всегда готовы их купить, хотя и платят гроши. Я никогда не слышал, чтоб кто-нибудь вернулся если попал на их галеры. Мне приходилось вести с ними дела, обменивая людей на пряности, восточные ковры и тому подобное.

Мастер Лайонель тяжело дышал.

– Это ужасная судьба, не правда ли?

Капитан погладил свою бороду.

– Да, но это единственный верный способ и все же не так ужасно, как виселица.

– Правильно, правильно – воскликнул Лайонель с каким-то бешенством. – А ваша цена?

Моряк переминался на своих коротких крепких ногах и лицо его стало задумчивым. – Сто фунтов, – сказал он.

– Хорошо, я согласен на сто фунтов, – был быстрый ответ, такой быстрый, что капитан Лей понял, что поступил глупо и необходимо было это исправить.

– То есть, сто фунтов для меня, – поправился он. – Надо еще принять во внимание экипаж – оплатить его молчание и помощь. Еще сто.

Мастер Лайонель с минуту подумал.

– Это больше, чем я могу сразу достать. Но вот что, вы получите сто пятьдесят фунтов деньгами, а остальное драгоценностями. Вы не прогадаете на этом, обещаю вам. А когда вы вернетесь и скажете мне, что все устроено так, как вы мне обещали, вы получите столько же.

Вся помощь, которая требовалась капитану, состояла в том, чтобы Лайонель заманил брата в какое-нибудь установленное место на берегу моря. Там у Лея буду приготовлены лодка и люди, и в остальном можно положиться на него.

Лайонель мгновенно вспомнил о подходящем для этого месте. Он повернулся и указал на мыс Трефузис и на серый силуэт замка Годольфин, залитого в данный момент лучами солнца.

– Вон там на мысе Трефузис под замком Годольфин завтра в восемь часов вечера, когда еще не будет луны. Я устрою так, чтобы он был там. Но поклянитесь, что вы захватите его.

– Положитесь на меня, – сказал мастер Лей, – Ну, а деньги?

– Когда он будет у вас на судне, приходите за ними в Пенарроу.

Капитан согласился. Ведь если джентльмен не раскошелится, он может вернуть сэра Оливера на берег.

На этом они расстались.

На грубом лице искателя приключений бродила улыбка. Если бы мастер Лайонель видел ее, он спросил бы себя, насколько безопасно обделывать такие дела с негодяем, который будет верен только пока это ему выгодно. А в этом случае мастер Лей видел возможность получить выгоду за вероломство. Совести у него не было, но он, как все негодяи, любил перехитрить большего негодяя. Он ловко надует мастера Лайонеля и, размышляя об этом, он весело захохотал.