- -
- 100%
- +
Как раз в августе, когда большая часть сотрудников ещё находилась в отпусках и Дим Димыч был практически единственным, кого можно было послать в богом забытый уголок, это и случилось. Железнодорожного транспорта до уездного городка Н не предусматривалось, автобусы ходили туда только утром да вечером, а дальше, бог даст, добрые люди довезут.
Впрочем, к учёному человеку из Москвы, да ещё и лектору, в провинции относятся совсем иначе, и Дим Димыч в этом убедился: его, как почётного гостя, на автостанции встретил сам председатель совхоза и довёз аж до центральной усадьбы с обещанием на следующее утро выделить транспорт и до тех отдалённых деревушек, куда он хотел добраться. Проблема была только одна – где переночевать: гостиницы в селе не предусматривалось, все же люди свои. И пришлось бы Дим Димычу коротать ночь в председательском доме, если бы не секретарша, вовремя вспомнившая, что «у Варьки Рябой дом пустует».
– Вам только одну ночь переночевать, – говорил председатель, извиняясь за то, что не оказал гостю должного гостеприимства. – У меня сын с внуками на побывку приехал, в доме яблоку упасть некуда, не взыщите. Варька – она баба хозяйственная, напоит, накормит. И дом у неё пустой, мужа-то нет. А утром я машину пораньше пришлю, чтоб Вы до жары съездить успели.
Дим Димыча удивила такая забота, ему, собственно, всё равно было, где ночевать, хоть и на сеновале. На сеновале даже предпочтительнее: звёзды, сено ещё пахнет цветами, мысли всякие приятные.
На пороге избы их встретила хозяйка, крепкая баба, покрытая тёмным платком, от чего возраст её определить было нельзя.
– Вот, Варвара, я тебе постояльца привёл, приюти на ночь. Учёный, аж из самой Москвы приехал, так что ты смотри не забижай.
Председатель, проговорив всё это скороговоркой, быстренько удалился, ссылаясь на семейные хлопоты.
– Чай, не забижу, чего мне его забижать-то? – откликнулась женщина, оборачиваясь, и, не найдя председателя, не меняя интонации, проговорила, обращаясь уже к незваному гостю: – Да Вы в избу заходите, картошка уже, наверное, поспела.
Эта мрачноватая женщина, странное поведение председателя да и одиноко стоявшая, словно на отшибе, изба несколько насторожили Дим Димыча, но выбора у него не было, и он вошёл в дом. Изба, небольшая, но светлая, была чисто убрана. На столе стоял чугунок с картошкой, миска с огурцами, хлеб, вероятно, хозяйка сама собиралась ужинать.
– Что ж это Вас из Москвы – да к нам? Дело, что ль, какое? – полюбопытствовала она, накладывая гостю полную миску рассыпчатой дымящейся картошки, принесла сметану.
– Да, дело, – всё ещё смущаясь, откликнулся Дим Димыч и пояснил: – Я ботаник, травы изучаю.
– Это ж какие такие травы? – заинтересовалась Варвара, услышав что-то знакомое в ответе постояльца. Она по-прежнему была в платке и держалась к гостю правой стороной, так что тот против света мог видеть только её чёткий профиль. Но даже так Дим Димыч понял, что ошибся в её возрасте и что женщине, скорее всего, лет тридцать пять – тридцать семь, не больше.
– Разные. Меня интересуют их свойства, ну, как травы влияют на человеческий организм.
– Доктор, что ли? – уточнила женщина.
– Нет, не доктор, – улыбнулся Дим Димыч, такое неожиданное предположение его позабавило. – Какой же из меня доктор? Я ж травы изучаю, а не людей. Правда, люди испокон веку использовали травы для лечения или для заговоров, например, приворожить кого…
– Вот оно что, – женщина мельком глянула на гостя, – травник, значит. Бабка у меня тоже травницей была.
– Так, может, Вы что помните? Знания же обычно по наследству переходят.
– Не-не, – замахала рукой хозяйка. – Бабка умерла – я ещё маленькой была, да и вообще, глупости всё это.
Женщина всячески старалась показать, что ничего она не знает, но её взгляд и то упорство, с которым она открещивалась, говорили об обратном. Но Дим Димыч настаивать не стал: по опыту знал – бесполезно это.
– А что Вы всё в платке? В избе же жарко, – спросил он, уже порядком попривыкнув к хозяйке.
– Тебя напужать боюсь, – откликнулась женщина глухо, собирая посуду со стола. – Люди боятся, чай, и ты испужаешься.
– Что ж бояться? Вы женщина молодая, не ведьма какая, – усмехнулся Дим Димыч, не заметив, что от неловкого движения хозяйки тяжёлый платок сполз ей на плечи, полностью открыв женское лицо. Страшный багровый рубец рассекал всю правую сторону лица от уха до подбородка и казался вторым ртом на этом лице, обезображивая его до неузнаваемости. От неожиданности Дим Димыч подался назад, но тут же постарался взять себя в руки. – Это кто ж тебя так? – почти шёпотом спросил он.
– Муж, кто ж ещё? Взревновал, вот и полоснул, думал, убил… А я живучая, выжила…
– Да как же в наше время?
– Бог ему судья, – пожала плечами женщина, вероятно, не желая обсуждать болезненную для неё тему и вновь накинув на голову платок. – Я Вам в горнице постелю на кровати, а сама там лягу, – она неопределённо махнула куда-то в направлении сеней.
Дим Димыч не возражал, он ужасно устал, после еды его разморило, и как только голова его коснулась подушки, тут же заснул.
Проснулся он неожиданно, словно от какого-то толчка. В маленькое незавешанное окно горницы заглядывала абсолютно круглая, огромная луна, точно примериваясь, как ей половчее протиснуться внутрь. В комнате было душно, и от этого ужасно захотелось выйти на улицу подышать свежим воздухом.
Дим Димыч, как был босиком, открыл дверь в сени. Там пахло травами, но среди всех запахов выделялся запах полыни и ещё чего-то, что он никак не мог определить. Аромат был приятен, немного кружил голову и волновал. Нащупав в темноте щеколду, мужчина отворил дверь во двор и замер: сверху струился удивительный серебряный свет, заливая сад, хозяйственные постройки, дорогу. Невероятных размеров луна была здесь, она висела прямо над садом, точно огромное вселенское око, гипнотизируя и подавляя.
– Во какая красавица, – услышал он голос Варвары, хотел обернуться и вдруг ощутил тепло коснувшегося его горячего женского тела и тот же травный аромат, только ещё более густой и дурящий. – Бабка в такие ночи травы и собирала, всё ж видно, что днём. А ты, значит, тоже травник.
Женщина, не стесняясь, коснулась рукой его волос.
– Надо ж, мягкие, точно у мальчонки.
Провела пальцами по шее, плечу, скользнула по руке вниз. Дим Димыч стоял, точно заворожённый её низким глубоким голосом, травным ароматом, шедшим от её горячего бесстыдного тела, луной, без всякого стеснения заглядывавшей теперь в распахнутую дверь избы.
– Иди ко мне, травник, иди, не бойся, не съем, да ночью и не видно ничего. Истосковалась я, иди.
Что это была за ночь – горячая, страстная, безумная. Никогда в жизни Дим Димыча не было таких ночей. Но из всего, что было в ту ночь, в памяти остался лишь странный, волнующий и тянущий за душу аромат трав, исходивший от разметавшихся по его лицу волос женщины, от её ласковых сильных рук, от её грудей и от всего того, что была она.
Проснулся Дим Димыч один. Хозяйки не было. На столе стояла крынка с молоком, рядом лежал хлеб.
Когда машина председателя, пыля и кашляя, проезжала через село, Дим Димыч заметил Варвару. Та шла по обочине дороги в толпе говорливых и смеющихся женщин. Всё так же покрытая тёмным платком женщина не обернулась.
Муха
Она лежала, свернувшись клубочком, подогнув ноги. Душно не было, не было и холодно. Было никак. Попыталась шевельнуть рукой – тело сделало попытку послушаться, но, вероятно, волевой импульс был так слаб, что рука едва шевельнулась. Она перевела взгляд на руку, медленно вернув его из ниоткуда и отправив от локтя к самому запястью и пальцам. Путь показался на редкость далёким. Пальцы были расслабленны и безвольны. Почему-то это её не насторожило и не огорчило.
Тогда она попыталась перевернуться на спину, рука немного затекла. Ничего не вышло – тело не слушалось. Тело было не её, чужое тело. Осознание этого не напугало, было всё равно, только мелькнуло нечто похожее на мысль: «Что-то мне это напоминает».
Вызвать из памяти какой-то образ не вышло, памяти точно не было: всё было оборвано и смешано – или ничего не было. Потом, через какое-то время, появился образ паука с ворсинками на брюшке и лапках и глазами точно два сломанных калейдоскопа. Но вот что странно: паук тоже не вызвал никаких эмоций – ни страха, ни отвращения. Однако он что-то задел, что-то, что не слишком волновало, но было знакомо. Это было оплетённое паутиной маленькое тёмное тельце, похожее на спелёнатую куколку.
– Муха, – догадалась она. И опять попыталась шевельнуться, хотя шевелиться совсем не хотелось, да и не получилось из этого ровным счётом ничего. Она вернула свой взгляд из небытия и медленно, насколько могла сделать это не шевелясь, оглядела себя.
Её тело, обычно такое свободное и независимое, всегда чего-то хотящее, порой вопреки её воле, теперь представляло собой нечто безвольно-бесформенное, точно его кто-то наскоро спеленал.
– Надо же, – удивилась она, потратив на это удивление последние жизненные силы, – муха-то – это я.
Готическая история из жизни современного человека
Около месяца назад Сергей стал замечать, что появилась какая-то непонятная усталость, раздражительность, вот даже сегодня с женой поссорился, и та уехала к маме. Такого прежде не было, отношения с женой всегда были дружескими, претензий они друг другу не высказывали, а слабости прощали: она – потому что любила, он – потому что уважал её как человека и был благодарен за детей и за дом, который только ею и держался. Ссора была беспричинной. Почему-то ему вдруг показалось, привиделось, что ли, так ведь не во сне, а наяву, что у Лиды кто-то есть и этот кто-то заменяет его всякий раз, когда он в командировках. В командировки Сергей ездил часто – не реже чем раз в квартал уж точно, а то и чаще. Иногда день-два, а другой раз – и пару недель. Собственно, никто его не неволил, он сам выбрал такую работу: хотелось мир посмотреть, пока молод, опять же, новые знакомства, и от семейных проблем можно отдохнуть. Человеком он был коммуникабельным, в любой компании мог стать своим. За это его ценило начальство: не всякий же семейный человек согласится поехать к чёрту на рога – в Якутию или на Чукотку, а он ехал. Да что греха таить, поездки разнообразили его жизнь, и немаловажную роль в этом играли женщины, ведь любая женщина – это вселенная, космос. Нет, грань он старался не переходить. Вот когда на Чукотке местный бонза предложил в качестве благодарности за помощь свою жену, он вежливо отказался, что ж с того, что это у них традиция? Женщина напоминала ему уставшую олениху, да ещё и одежда сплошь в крошечных зеркальцах. Черт их разберёт этих шаманистов, вдруг в самом деле околдуют?
Да, вероятнее всего, его отпугнули эти прыгающие зеркальца, похожие на подслеповатые глазки. Вот зеркалам он никогда не доверял, а всё оттого, что в его детстве бабушка как-то разбила зеркало – повернулась резко на его шалость и задела. Побледнела, как полотно: «Как же это? Что же теперь будет? Ты давай собирай быстрее, да осторожней, не гляди в осколки-то, не гляди: душу заберут!» – причитала она.
Потом позвонили в дверь, принесли телеграмму: умер её любимый брат – дядя Коля – весёлый и шумный, он приезжал летом в гости. С тех пор Сергей интуитивно стал сторониться зеркал, даже когда брился смотрел, только на подбородок. У них и в теперешней квартире зеркал было мало. Он стал припоминать:
– В ванной – раз, в старом дедовом гардеробе – два, хорошее зеркало, уж сколько лет, а всё фору современным даст.
Мужчина попытался вспомнить, есть ли ещё зеркала, ему казалось, что есть. Тут он заметил зеркало на деревянной подставке – мамино, которое всегда стояло у неё на комоде. После её смерти он забрал зеркало себе, но в его семье оно не слишком прижилось: зеркало то убирали, то доставали обратно, теперь оно обосновалось на столе.
Сергей посмотрел на зеркало, ему показалось, что и зеркало посмотрело на него, насмешливо блеснув в свете электрической лампы.
«Любопытно, – подумал он. – Говорят, зеркала хранят тайну. Какая ж тайна может быть вот у этого?»
Мужчина подошёл к столу. Зеркало было довольно старым – толстое стекло, покрытое с обратной стороны серебряной амальгамой, кое-где уже повреждённой.
– А что, если…
Пришедшая ему в голову мысль была совершенно нелепой, тем более для человека его возраста. Но делать было особенно нечего, настроение паршивое, и хотелось всё как-то переменить.
Сергей пошёл в кухню, порылся в ящиках, отыскал две парафиновых свечи: жена была человеком запасливым, свечи и спички дома всегда были. Избегая заглядывать в зеркало, мужчина поставил по обе стороны от него свечи, зажёг их и выключил верхний свет. Комната вдруг исчезла, осталось только пространство вокруг стола, на котором стояли свечи. Стало как-то не по себе.
– Ерунда, это всего лишь магия живого света, отвыкли мы от него, – убеждал себя Сергей, пододвигая стул поближе к столу и осторожно садясь перед зеркалом. – Из-за освещения даже это зеркало кажется теперь необычным, а почему, собственно?..
В мерцающем неровном свете свечей всё казалось призрачным и нереальным, и мужчина никак не мог сформулировать вопрос, но вдруг спросил:
– Какую тайну ты от меня скрываешь, зеркало?!
Теперь, когда вопрос был задан, не смотреть в зеркало было невозможно, и Сергей заглянул.
Из зыбкой глубины, уходящей в темноту, на него смотрел мужчина. Смотрел внимательно, словно изучая его, сидящего в тёмной комнате при зажжённых свечах. Из зеркала смотрело не его, Сергея, отражение, а совершенно другой, незнакомый ему человек.
Внутри у Сергея всё похолодело, живот свело, на лбу выступила испарина. Кое-как, преодолевая ужас, но не отрывая взгляда от чужого лица, он отодвинул стул и, выскочив из-за стола, включил свет. Точно ребёнок, спасающийся от собственных страхов, он радовался электрическому свету, проникающему везде, даже в самые дальние углы комнаты. Мужчина обошёл стол так, чтобы не дай бог ещё раз не заглянуть в зеркало, и положил его зеркальной поверхностью вниз, а сверху придавил толстенным томом энциклопедии. Хотел положить ещё что-нибудь, но это было бы уже слишком. Стараясь заглушить страх, мужчина на полную громкость включил телевизор, потом позвонил жене: хотелось услышать родной голос, убедиться, что реальность есть. Холод внутри никак не отпускал.
– Мне просто это привиделось, – убеждал он себя, разбирая постель ко сну, намереваясь лечь в другой комнате. – Живой свет меняет не только ощущение пространства, он, должно быть, меняет и внешний облик человека. Нет никакого основания думать, что в зеркале был кто-то другой, а не я сам, искажённый неровным светом свечи.
Однако мысли об этом другом его не покидали, поэтому комнату, где лежало зеркало, Сергей запер на ключ – так, на всякий случай.
Всю ночь он не мог заснуть, прислушивался к шарканью шагов в квартире этажом выше, урчанию канализации в квартире слева, каким-то непонятным шорохам и звукам, свойственным любому дому. Утром встал совершенно разбитым, досадуя на самого себя за идиотский эксперимент с гаданием.
Умывшись и выпив большую чашку кофе, чего обычно не делал, Сергей достал с антресолей пузатый кожаный портфель с письмами. Там хранилась переписка его родителей, его собственные письма домой из спортлагерей и даже письма его деда и бабушки. Письма он хранил, однако никогда не читал, но теперь решился. Сергей пробегал глазами одно письмо за другим, не вполне отдавая себе отчёт, что именно ищет. Жёсткий чёткий почерк отца, округлый – мамы, крупный, будто вальяжный, почерк деда Петра Александровича, изящный, летящий, как и она сама, – бабушки. Ей, когда она писала, было, вероятно, за семьдесят, а почерк с гимназических времён почти не изменился. Её письма читать было легко и даже приятно: выдержанный стиль, мягкий юмор. За этим кружевом букв он легко узнавал бабушку, всё больше и больше погружаясь в прошлое, и вдруг необычно коротенькое письмо, адресованное дочери – матери Сергея:
«Я думаю, тебе стоит вернуться. Ни один мужчина, даже любимый, не заменит тебе сына…»
Сергей перечитал эту фразу ещё и ещё раз. Он, вдруг припомнил, что ему было лет семь-восемь, когда мама неожиданно уехала. В доме стало уныло и тревожно. Отец ходил мрачный да и приходил с работы позднее обычного. Бабушка тоже сникла, иногда и совершенно не к месту вдруг начинала его тормошить или жалеть. Потом мама приехала, но напряжение, точно запах горелого, ещё долго сохранялось в их доме.
С матерью он об этом никогда не говорил, даже когда вырос: свои уже были заботы. Старшая сестра что-то рассказывала – девочки всегда больше знают, – будто бы отец увлёкся какой-то аспиранткой, даже подумывал уйти от них. Вероятно, тогда мама и уехала, но уехала не одна. Может ли быть такое? И кто тот мужчина, о котором бабушка пишет «даже любимым»? Неужели она их тогда оставила, выбирая между ними и тем человеком?
Вдруг Сергея обожгло: человек в зеркале, смотрящий на него так пристально. Он изучал его, оценивал, знал, именно знал, кто перед ним.
Как знал?! Он что же, всегда был в этом зеркале, следил за ним, что ли? Зачем?!
– Ах да, зеркало-то мамино! – вспомнил Сергей. Добровольно он там поселился или его образ заперла мама своей любовью, которой она, судя по бабушкиному письму, пожертвовала ради семьи, ради него, Сергея?
– Но это же бред, бред сумасшедшего, такого быть не может!
Разум отказывался верить. Мужчина собрал письма и, не разбирая, засунул всё обратно в портфель.
– Хватит, так и до нервного расстройства можно дойти!
Он закинул портфель на антресоли, отпер запертую вечером комнату, зеркало, не заглядывая в него, положил в ящик комода под одежду, потом оделся и поехал к тёще мириться с женой. Ему вдруг ужасно захотелось увидеть их всех: и жену, и детей.
Жива ли я
Дмитрий Сергеевич вошёл в вагон поезда, его купе было свободно. Мужчина по-хозяйски расположился в нём и, как всегда бывает в таких случаях, принялся смотреть в окно. По перрону шли люди, кто-то суетился, ища свой вагон, другие шли уверенно, ничуть не сомневаясь ни в себе, ни в том, что всё в этой жизни призвано служить им. Один вот такой уверенный в себе господин как раз подошёл к его вагону. Носильщик, на тележке которого стоял лишь небольшой баул и дорожная сумка, сверился с номером вагона и передал кондуктору багаж. Мужчина сунул носильщику купюру, обнял стоящую рядом с ним женщину, нарочито чувственно поцеловав её в губы, и, дождавшись, когда та войдёт в вагон, помахал рукой.
– Бывают же такие! – Дмитрий Сергеевич всегда невольно завидовал людям самоуверенным, чувствовавшим себя хозяевами жизни, он к таким не принадлежал.
«Дай Бог, никто не подсядет, хоть высплюсь», – думал он, идя в тамбур покурить.
Однако, вернувшись назад, обнаружил попутчицу и тут же узнал в ней ту самую, которую провожал замеченный им на перроне самоуверенный господин.
«Не повезло», – Дмитрий Сергеевич не успел придать своему лицу благожелательное выражение, необходимое в таких случаях, как сидящая у столика особа уже отреагировала:
– Вы что же, недовольны?! Я, знаете, тоже надеялась обойтись без соседей, но не морщусь же при виде вас.
Реакция женщины была настолько неожиданной, что Дмитрий Сергеевич даже не решился протестовать.
– Вот и не оправдывайтесь, не надо, знаю, что угадала, – женщина не сбавляла напора, сознательно желая смутить своего соседа по купе.
– Ну что делать, раз всё уже так сложилось, так тому и быть, – заключила она, вздохнув, и, взглянув на мужчину чуть более доброжелательно, предложила: – Давайте знакомиться, я Нюра.
– Анна то есть? – зачем-то уточнил Дмитрий Сергеевич. В этом «Нюра» было что-то слишком доверительное, даже интимное, и он попытался защититься холодным и почти официальным произнесением её имени.
– Чем же Вам «Нюра» не нравится? – тут же отреагировала его спутница. – Знаете, мы забываем живые человеческие имена, заменяем их аватарами какими-то, а нормальное человеческое исчезает. Вот Вас как зовут?
– Дмитрий, – представился Дмитрий Сергеевич, не решившись назвать себя по имени-отчеству, не зная, какую реакцию это может вызвать, женщина казалась ему непредсказуемой.
Соседка прекратила разговор так же неожиданно, как только что его начала, принялась доставать из сумки какие-то вещи, и, воспользовавшись этим, Димитрий Сергеевич разглядел свою спутницу. Ей было около сорока, возможно, чуть больше. Светлые вьющиеся волосы забраны на затылке в пучок, правильные черты лица. Возле глаз тоненькие лучики морщинок.
«Должно быть, близорука, а очки не носит…»
Насмешливый взгляд серых глаз прервал его наблюдения – теперь уже женщина с интересом смотрела на него, ничуть не пытаясь это скрыть.
– Да, Вы не ошиблись, мне сорок два. Я, собственно, не считаю необходимым скрывать свой возраст, – произнесла она совершенно спокойно – и вдруг как-то удивительно по-женски: – Я Вам не нравлюсь?
– С чего Вы взяли? – Дмитрий Сергеевич закашлялся. – Я этого не говорил…
– Говорил, не говорил – какая разница? Вы же так думаете…
– Ну, знаете, если Вы станете толковать всякий мой взгляд столь радикально!..
Еще чуть-чуть – и он готов был разозлиться, пойти к проводнику и потребовать перевести его в другое купе, даже доплатить тому, лишь бы не оставаться с этой взбалмошной особой предклимактерического периода.
– Ладно, не сердитесь, я же так, задираюсь. А то вошёл такой букой – всё ему не то и не так. Терпеть не могу напыщенных мужчин.
Женщина вдруг весело рассмеялась, отчего всё лицо её как-то разом помолодело.
«Да она не такая уж и стерва», – решил Дмитрий Сергеевич, понемногу успокаиваясь, хлопотать о переходе в другое купе ему уже расхотелось.
– Слушайте, а хорошо бы к нам никто больше не подсел. Представляете, – женщина сделала страшные глаза, изображая испуг, – войдёт сейчас молодая пара с ребёнком или, наоборот, бабулька с билетом на верхнюю полку – и всё наше с вами знакомство коту под хвост.
И хотя Дмитрий Сергеевич только что сам хотел избавиться от своей соседки, но представив себе разговорчивую хлопотливую старушку с некондиционным чемоданом, которой в конце концов придётся уступать место, вдруг изрёк:
– А Вы правы, пойду попрошу проводника не подселять к нам никого.
Он вышел и через некоторое время вернулся довольным:
– Ну вот, теперь не подселят, договорился.
– Вы уверены, что не подселят, точно?!
– Проводник клятвенно обещал, – мужчина помялся, стесняясь сказать, что это обещание ему кое-чего стоило, и вдруг предложил: – Не хотите в вагон-ресторан? Я не успел перекусить до поезда…
– У меня курица есть и помидоры, на двоих хватит, да и ужасно на люди не хочется, – тут же откликнулась Нюра, состроив смешную рожицу, отчего и Дмитрию Сергеевичу пришлось улыбнуться. Надо сказать, что ему и самому не слишком хотелось тащиться через три вагона в ресторан. Нюра уже доставала из дорожной сумки завёрнутую в фольгу курицу, пирожки, помидоры, ещё что-то домашнее и вкусно пахнущее.
– У меня только коньяк, – смущённо предупредил он, извлекая из своего бесформенного портфеля бутылку армянского.
– Ну вот, это же то, чего не хватало, а Вы – в вагон-ресторан! Бог знает, что там у них, а у нас всё по-домашнему, душевно, – говорила женщина, расставляя невесть откуда взявшиеся одноразовые тарелки.
Обстановка в купе переменилась, став почти домашней, напряжение, в котором Дмитрий Сергеевич находился с самого начала появления своей соседки, исчезло, и теперь казалось, что они давным-давно знакомы.
Ужин шёл своим чередом, короткие тосты сменялись разговором ни о чём, а разговор прерывался такими же ни к чему не обязывающими тостами. Оба немного захмелели. Дмитрий Сергеевич уже знал, что его спутница замужем за человеком «хорошим, ответственным», но, как он заключил, нелюбимым, что она фантазёрка, училась когда-то в Москве, но вышла замуж в провинцию и провинцию эту тихо ненавидела.
Всё это было достаточно обычно, и такого рода разговоры можно было услышать в купе любого поезда, идущего на восток или на запад – всё равно. Необычным была только сама Нюра, и чем дальше, тем больше она привлекала Дмитрия Сергеевича своей неподдельной искренностью и естественностью.
– Вам, вероятно, нужно переодеться и отдохнуть, уже довольно поздно, – спохватился мужчина, когда курица была давно съедена, а коньяк – выпит. Он поднялся, вышел из купе в тамбур, потом, поразмыслив, прошёл в вагон-ресторан и купил там бутылку сухого, сам не зная зачем.
Вернулся минут через двадцать. Женщина уже лежала на нижней полке, укрывшись простынёй, но не спала.
– Вы купили вина, это хорошо, – констатировала она. – Пожалуй, будет совсем не лишним выпить немного.
Дмитрий Сергеевич, откупорив бутылку, разлил вино по стаканам. Они выпили его почти молча.