- -
- 100%
- +
Мы всегда выбираем ту страну для путешествий, где сознательно или бессознательно надеемся получить ответ на какой-то уже оформившийся вопрос, вот и с Индией было то же. Хотя, в силу причин, пришлось отказаться от поездки по Южной Индии и выбрать более цивилизованный, с точки зрения европейцев, север, оставалась надежда каким-нибудь неожиданным образом получить долгожданный ответ. Для туристов это всегда проблематично, они практически не соприкасаются с реальной жизнью, окруженные назойливым персоналом туристического бизнеса, выполняющим роль добровольного буфера. Так можно проехать через всю страну, не вдохнув ее запахов, не прикоснувшись к ее земле, не выпив глотка воды, – точно в виртуальном путешествии. И таким же девственно невежественным вернуться обратно. И только если твоя карма привела тебя в эту страну, ты получишь ответ. Нам повезло, экскурсовод оказался брамином, воспринявшим наследие своей семьи как долг, и он мог читать настоящее, которое только кажется нам очевидным, и через это видел будущее.
Мы были в Джайпуре – городе ярких и сочных красок, которые проступают здесь абсолютно во всем: в расцветке тканей, пестреющих во всех уличных лавках, в одежде женщин, похожих на райских птиц в своих разноцветных сари, в драгоценных камнях на витринах ювелирных магазинов и во фруктах на импровизированных прилавках. Кажется, все, что есть в этом городе, – все выставлено напоказ, на обозрение жаждущей красок публике. Мы, лишенные живого цвета в затянувшейся московской зиме, впитывали эти краски каждой клеточкой своей бледной кожи и не могли насытиться. Хотелось взять все, заполнить себя до отказа этой эйфорией цвета, насытиться им. Наверное, поэтому, оказавшись в Джантар-Мантар, мы не могли сразу понять, зачем нас привезли туда, где присутствует лишь один цвет – золотистый цвет песчаника, из которого были сделаны окружающие нас в каком-то хаотичном строе неопределяемые постройки. Все разъяснилось, когда брамин, переходя от одной постройки к другой, стал объяснять их непонятное для случайного человека назначение, пользуясь для этого достаточно умело своими астрологическими знаниями. Он с удивительным упорством старался заинтересовать нас возможностью через эти каменные сооружения понять принцип действия вселенной. Эгоцентризм в каждом из нас настолько велик, что мы бессознательно определяем себя как центр вселенной и оттого, возможно, обижаемся на своих близких, действующих подобным же образом. Но здесь, в этом отлаженном механизме, до долей секунды определяющем движение планет и созвездий, мы вдруг не нашли себя и осознали, в сущности, простую истину – мы лишь мельчайшие песчинки, не определяемые ничем, кроме божественной сущности нашей души. Не этого ли хотел брамин, приведя трех ничего не смыслящих в астрономии, бледных и измученных зимой людей в это святилище астрологической науки? Забыв о красочной пестроте города, мы бродили по обсерватории, построенной раджпутским махараджей Савай Джай Сингхом – талантливым астрономом, в соответствии с ведическими текстами, до сих пор с удивительной точностью выполняющей свои функции – возвращать к реальности тех, кто сбился в системе координат вечности, чтобы он не был потерян для животворящей Вселенной.
– Когда вы родились? – спросил брамин, обращаясь к моей дочери, и, услышав ответ, подвел ее к странной конструкции, показывающей движение Солнца по знаку Стрельца. – Вам нужно жить на юго-западе от места вашего рождения, – сказал он неожиданно.
– Насколько далеко? – спросила его я, надеясь, что юго-запад Москвы вполне может подойти.
– Далеко, – опроверг мои надежды брамин. Его выводы меня не утешили, но дали основание думать, что он не лжет, поскольку дочь уже третий год отдалялась от дома именно в этом направлении.
– Моя старшая дочь, ей сейчас семнадцать, тоже живет не дома. В тринадцать лет Microsoft предоставил ей грант на обучение в США, мы с женой не препятствовали. После получения образования еще семь лет будет на них работать.
– Вам не жаль, что ваша дочь не будет уже жить в Индии? – задала я вопрос, зная о глубоком патриотизме брамина.
– Нет, – спокойно ответил тот, – не жалко, она талантлива и должна реализовать свой талант, а где конкретно, не так важно. – Вот и опять проявился этот взгляд на настоящее сквозь призму вечного, свойственный скорее философу, чем любящему отцу. Но все, что я слышала от него о девочках, свидетельствовало о его сильной привязанности к ним. Мое желание понять наткнулось на непреодолимое препятствие – менталитет западного человека.
– Сколько реинкарнаций нам предстоит пройти? – неожиданно спросил муж всезнающего брамина. Тот посмотрел на солнце, поднявшееся уже высоко на зимнем безоблачном и синем небе Джайпура, нам бы их зимы, указал на тень, показывающую на древних двадцатипятиметровых солнечных часах точное время настоящего, и спокойно ответил:
– Восемьдесят пять миллионов превращений.
После такого заявления торопиться было некуда.
– Кем же нам предстоит быть? – этот вопрос интересовал уже всех нас и не определялся одним только любопытством.
– Всем, – ответил индус почти равнодушно, это его явно не трогало: растениями, животными, деревьями, людьми. Все зависит от той кармы, которую мы уже имеем, и той, которую создаем себе сейчас, в этом жизненном обращении. Только те, кто достигнет Мокши, смогут выйти из круга реинкарнаций.
– Как же ее можно достигнуть? – подала голос прежде молчавшая дочь, ей, как всякому юному человеку, казалось, что она уже устала в этой жизни, и совсем не хотелось мучиться, еще восемьдесят пять миллионов раз заново сдавая бесконечные экзамены. Индус, у которого было три дочери, понимающе улыбнулся ее нетерпению.
– Вести праведный образ жизни, – назидательно сказал он и, увидев в ответ кислую мину, добавил: – или умереть в одном из семи священных мест Индии. Кстати, мы сегодня будем в одном из них – Варанасе, месте, где родился бог Кришна.
Дочь посмотрела на него взглядом, в котором читалось недоверие, любопытство и еще что-то, что можно было определить как настороженность образованного человека, столкнувшегося с проявлением чуда. Ее можно было понять – все, что нас окружало, было чудом, даже то, что мы до таких лет сохранили детскую веру в слова старика Хоттабыча: Индия – это страна, где много золота, которое добывают муравьи. После такой характеристики только очень ленивый не захочет побывать в Индии.
– Когда родились вы? – задал свой лаконичный вопрос наш сопровождающий, обращаясь одновременно ко мне и мужу, должно быть, считая, что и ответ для нас может быть один на двоих. Я назвала дату и время. Он с интересом посмотрел на меня, впервые за неделю нашего путешествия, словно вдруг увидел мою телесную многомерность. Ну что необычного он мог мне сказать из того, что я еще не знаю, и надо ли мне знать это, может быть, лучше будет повременить? Кажется, восточная неспешность в познании сиюминутных проблем жизни уже проникла в меня. Вперед выдвинулся муж, имеющий много неразрешенных, как ему казалось, вопросов, и брамин ответил:
– Вы ведь пишете, продолжайте писать, но новой книгой займитесь через месяц, тогда она принесет вам желаемый успех.
– Что же принесет успех мне? – не выдержала я взятой прежде паузы и получила:
– А вы его уже имеете. Вы знамениты. – Далее следовала та информация, которую прилично слушать на своих поминках, уже в бестелесном состоянии, и мне от этого вдруг стало неловко и грустно одновременно, точно я и не жила еще вовсе, а вот он, итог.
«Нет, – решила я для себя, – не надо мне таких результатов без процесса, кажется, жизнь и есть самое интересное в жизни».
Вопросов задавать больше не хотелось, да и какие могут быть вопросы, когда у собеседников различное восприятие реальности, а возможно, и ирреальности тоже. Восемьдесят пять миллионов перерождений, согласно ведическому учению, должна претерпеть душа, так что брамин мог немножко промахнуться с моей известностью – на одну жизнь раньше или на одну позже, ему в череде этих бесконечных перерождений, может быть, все едино.
Но не сочтите меня тщеславной, а хотелось бы все-таки знать, как бы мне этой своей известностью насладиться в моей настоящей системе координат.
Кельтский узел
У меня никогда не было подруг, не то что у нее, подруг, с которыми я была бы знакома от младенчества, с детского сада, а потом бы ходила в одну школу и всегда жила рядом в одном доме. Знала их бабушек и дедушек как своих собственных, их родителей, братьев и сестер. Каждый год праздновала бы их дни рождения, помнила о тех подарках, которые подарили мне они еще в детстве и которые казались более значимыми, чем все последующие. За исключением разве что девяностых годов, когда приобретение всякой вещи было значительным и запоминающимся событием, будь то кастрюлька, пластиковая миска или фаянсовое блюдо для пирога с разлапистым, но, как бывает только на детских рисунках, пронзительным фениксом, обещающим нам возрождение после разрушения до молекулярного состояния нашей экономики, как на государственном, так и на семейном уровне. Подруг, которых я выдавала бы замуж, придумывала имена их детям, выслушивала жалобы друг на друга, разбирала любовные треугольники, которые на глазах превращались в многоугольники и многоходовки, меняя всех действующих лиц местами, сохраняя, впрочем, декорации и основу сюжета. Хоронила их бабушек, а потом и родителей и уже выдавала замуж их детей. Подруг, которых я знала лучше, чем многих родственников, и чьи жизни были переплетены с моей собственной и завязаны причудливым кельтским узлом, распутать который невозможно.
Я не имела таких подруг, возможно, из-за скрытности моего характера. Все, что я знала и чувствовала, никогда не казалось мне значимым для других, и незачем отвлекать людей тем, что им неинтересно.
А без взаимного доверия, без взаимного проникновения чуткими щупальцами чувств и агрессивными, даже порой хищными пальцами эмоций в судьбы друг друга, без взаимных прививок каких-то своих качеств к стволу близкой тебе души подруг не приобретешь. Это, конечно, гораздо легче сделать в ранней юности, как прививают и новый привой на молодую пошедшую в рост яблоню. Таких привоев может быть множество – без этого дружба невозможна. Так и у моей приятельницы было три подруги с самого раннего детства, какое только может человек вспомнить, три одноклассницы, соперницы, а теперь уже три особы, во многом неудовлетворенные своим настоящим, сложившимся не так, как это виделось им в полной амбиций и желаний юности.
Я впервые встретилась одновременно с ними тремя и немного опасалась той неловкости, которую привносит чужой человек в давно сплоченную компанию, но напрасно, поскольку оказалась тем несведущим человеком, которого можно просвещать и посвящать в невероятные перипетии недавнего и давнего прошлого.
От такого переизбытка внимания и ненужных мне подробностей чужой жизни даже как-то укачало с непривычки. Всех подруг звали одним именем, часто встречающимся среди наших ровесников, но я не ожидала, что настолько часто.
Марина номер один, несколько набычившись и немного наклонив крупную курчавую голову так, чтобы не выпустить меня из поля зрения и не дать мне возможности переметнуться к кому-то другому, огорошила меня сразу:
– Я мужчин знаю, – говорила она уверенным голосом, – четыре раза замужем была.
– Как, – не сдержала я невольно вырвавшегося удивления, – разве такое бывает?! И все с регистрацией в загсе?
Я-то полагала, что это привилегия мужчин. И не красотка вроде! Чем же она брала? Может быть, грубоватой своей сексуальностью без тени кокетства или флирта, которые, вроде шуршащих обертками конфет, не нужны тем, кто голоден и нуждается в простой, но сытной пище. Мне до нее далеко с моим единственным браком. Да и пойди теперь найди другого, когда первый говорит, что в любом случае останется со мной, должно быть, в качестве усыновленного дитяти. Любопытно, можно ли оформить усыновление на человека изрядного возраста? А если он старше усыновителя? Надо поинтересоваться, впрочем, с таким ребенком никто замуж не возьмет.
– Ну что ты можешь знать о мужчинах, – перебила ее Марина номер два, самоуверенная и взвинченная женщина, – тебе же все равно кто, лишь бы в штанах. А мужчины – они разные, – сказала она мечтательно и тут же добавила: – Но все – сволочи. Мой бывший первейшая сволочь был, закрутил с подругой.
Было очевидно, что давняя обида на мужа никак не может утихнуть, словно лава в смиренном вулкане, кипит и булькает и, должно быть, выжигает свое собственное нутро, не имея другой возможности для выхода.
– Ничего у человека святого нет, даже на похороны собственной матери не пришел, я и хоронила.
«Да, – подумала я, – вот это тот еще слизняк, где голова, а где что другое, наверное, не отличишь. Но с такой активно-агрессивной женщиной рядом другой и не уживется, она, как грейдер, все выравнивает и подчищает, никакой неровности – все должно быть идеально правильно».
Откуда у меня в голове этот грейдер появился? Из детства, должно быть? Помню, ездили в лес по проселочной дороге, и в зависимости от того, прошел или не прошел перед нами этот мифический грейдер, можно было проехать или увязнуть. Я его всегда почему-то в виде мастодонта представляла, который ползет и своим брюхом дорогу утрамбовывает. У меня в памяти засело множество немецких или французских слов из детства, невесть откуда туда попавших. Я из-за них всегда белой вороной оказывалась: скажешь «тремпель», а потом полчаса объясняешь, что это такое. «А-а, – в конце концов говорит собеседник, – так это же плечики, так что ж ты их тремпелем обзываешь?» А я просто не могу иначе называть, мне неловко иначе. То же самое с бюстгальтером или шифоньером. Я даже в толковом словаре смотрела, но, кроме строительной конструкции из деревянных палок, ничего не нашла. Впрочем, бродит по просторам интернета еще одна легенда, по которой название свое необычное плечики получили от продавца готовой одежды г-на Тремпеля, который на каждую вещь прикреплял бирку со своим именем. Так теперь делают владельцы всех магазинов, а название вешалки от этого не меняется.
– А Маринка, дура, с ним связалась, только себя погубила. Хорошим врачом могла бы стать, нас на старости лет лечила бы, но спилась. Вот она, красивая жизнь, к чему приводит, – продолжала говорить, не пересекаясь с моим мыслительным процессом, Марина номер два, одновременно подтверждая возникшие прежде у меня ассоциации с грейдером. Любопытно, это она всегда так думала или по результатам жизненного опыта выводы делает о невозможности красивой жизни? А так притягательно это определение «Dolce, Vita», так тянет вкусить от запретных плодов наслаждения. – Ты давно у нее была на кладбище? – обратилась она к подруге. – Заросло, наверное, все, надо сходить прибраться.
– Да, заросло, едва отыскала могилу, участок-то старый, еще ее бабушки, – отвечала Марина номер три, – а ту мы хоронили в середине семидесятых, помнишь? А как твоя дочь, замуж не вышла? – переходит она на другую, не связанную с предшествующей тему.
– Нет, она разборчивая, ищет богатого жениха, – отвечает вторая Марина.
– Она же на китаеведа училась, ей богатый китаец нужен, будет нас чаем хорошим угощать. А работает где? Неужели переводит? – вопрошает третья.
– Бог с тобой, что ей китайский? Она менеджером в фирме работает по металлоконструкциям и получает прилично. А чай ты и в магазине купишь, он весь китайский, не ошибешься. Грузинский чай теперь сами грузины пьют, это лучшее, что они сделать для нас могли.
– Ладно, пусть не чай, но иероглиф на счастье могла бы написать. Я видела на выставке, как каллиграфы китайские пишут. Вроде ничего особенного – туда-сюда кисточкой повел, а глядишь – узелочек уже завязался. Мне бы такой, говорят, помогает мужа хорошего найти, чтобы не пил, не курил, не шастал по чужим бабам… – не успела закончить фразу первая Марина.
– Угу, – саркастично хмыкнула вторая, – если по бабам будет не ходок, как тебя-то найдет, в церкви, что ли?
– Пять лет иероглифы зубрить, а потом менеджером, не понимаю. Шла бы сразу в сталелитейный, – не отвлекаясь на побочные темы, удивляется третья.
– Сама не понимаю, да и не хочу, знаю, она свое возьмет, это не мы, которые все алые паруса искали, да так и остались не у дел, принцев на всех не хватило, – обреченно шутит вторая. – А еще говорят, что Москва – столица пяти морей, где моряки-то?
– Они теперь все подводники! Их где поглубже искать надо! А ты плавать так и не научилась, все пешком по дну ходишь, куда тебе моряка, – съязвила третья.
– Я вот инженер, – продолжала свое вторая, не желая вступать в давно повыцветшую дискуссию с подругой о достойном спутнике жизни, которого, как я уже поняла, никто из них не нашел, – а работаю бухгалтером, спасибо перестройке. Да и ты сама – учитель математики, а теперь что?
– Не знаю, на курсы сейчас хожу, – ответила первая Марина, – менеджменту учусь, как людей охмурять и не дать им уйти, если они в магазин вошли или в фирму обратились. Не так-то это просто, тут и психология – слабости человеческие надо знать, и расчет – человек, когда не уверен, легко чужому влиянию поддается, главное не дать ему в себя прийти, отпрессовать под нужный формат. Если замешкался и остановился, считай, уже мой клиент.
– Да уж, достойное занятие для педагога, нечего сказать. Впрочем, я тоже на занятия «Гербалайф» в начале девяностых ходила, теперь и поверить в это трудно, а тогда… – продолжила третья Маринка. – Стою на станции метро, думаю о своих проблемах и поезда пропускаю, спешить некуда, на работе меня сократили. Тут подходит молодой человек и участливо так спрашивает: «Вы, возможно, работу ищете? Приходите по этому адресу, – и протягивает мне карточку с адресом и временем встречи, – мы вам поможем». Понимаете, всем до меня дела нет, спешат, толкаются, каждый сам в себе, а ты хоть под этот поезд прыгай со своей проблемой, и тут вдруг – приходите, поможем, – я, конечно же, пошла. Пришла, то ли концертный зал, то ли кинотеатр, не припомню, народу много, и все большей частью такие же, как я, только что народившиеся безработные, после советской всезанятости в себя никак прийти не могут, участия к своей трудной судьбе ищут. А на сцене один за другим менеджеры «Гербалайфа» выступают и все одно и то же талдычат – мы одна команда, мы одна семья, мы одно целое! Встаньте, давайте похлопаем, потопаем, проскандируем лозунг, и так до бесконечности, пока люди не одурели от всего этого напора и не начали дурацкие лозунги во все горло что было мочи орать. Тут уж я себя спросила: туда ли я попала, куда хотела? Пусть я и оказалась в одном болоте со всем, но это еще не значит, что в русской луже по-американски квакать стану, пусть своих дураков ищут или так выращивают. Встала и бочком-бочком к двери под неодобрительными взглядами. Вышла, и жизнь показалась не такой поганой, как прежде, так постепенно и наладилось.
– Да, помню, как меня однажды в начале девяностых поймали – приезжайте, говорят, на ВДНХ, вы выиграли кухонный комбайн, – вступает со своей достаточно типичной для девяностых годов историей Марина номер один. – Представляете, в магазинах шаром кати, приличной плошки не найдешь, а тут кухонный комбайн – мечта, сказка братьев Гримм!
– Это ты о горшочке каши, что ли, вспомнила? – спрашивает вторая. – Так он не для всех варил, только для умных и добрых.
– А я что, жадная?! Нет, я рациональная и экономная, в отличие от тебя. Правда, тогда от моего рационализма ничего не осталось, как услышала о выигрыше, так все и забыла, даже то, что я ни в каком розыгрыше не участвовала. Приехала за подарком, а там таких желающих целый зал, и все идут и идут. Каждого к отдельному менеджеру направляют для беседы. Что ж, думаю, неужели все выиграли, тогда мне комбайна не видать. Но уходить с пустыми руками жалко, на то, видно, и рассчитано было. Села за столик, и началось: ваш номер телефона выиграл в розыгрыше, поздравляем! Мы рады предоставить вам кухонный комбайн последней модели фирмы Vito, он будет вашим незаменимым помощником на кухне. Но вместе с ним предлагается еще набор кухонных ножей, неизвестно где сделанных, набор посуды фирмы «Тяп-ляп», коллекция тряпочек всех цветов «Радуга», чтобы каждый нож вытирался своей особой тряпочкой, набор контейнеров для хранения каждого элемента отдельно, и т. д., и т. п. Нет, думаю, я при этом отдельном хранении ничего вовек не найду, да и где же я сама жить буду, если все эти необходимые вещи домой принесу. Переборщили они с отдельным хранением, это точно. Здесь-то у меня мозг и включился. Думаю, если я все это барахло куплю, то по цене комбайн и получится.
Стоп! А менеджеру спокойно так говорю – мне подумать надо, деньги посчитать. А он вцепился мертвой хваткой: если сейчас не купите, потом не будет, или цена возрастет, или комета в землю врежется, или… Я слушать продолжение не стала да как заору: «Дурите простой народ! Пользуетесь доверчивостью людей! Пирамиду египетскую строите!! Мошенники!!!» Ну, тут уж меня они сами с радостью выставили, чтобы я из их тихой заводи другой распропагандированной рыбы не увела. Ушла ни с чем, только на дорогу зря потратилась. У метро, правда, купила шесть хрустальных фужеров – женщина нипочем отдавала, им в Гусе-Хрустальном зарплату фужерами выдали, а с ними в магазин не пойдешь, хлеба не купишь, живые деньги нужны.
– Это те, что ты на день рождения всегда на стол ставишь? Красивые! Теперь-то Гусь-Хрустальный разорился. Должно быть, оттого и разорился, что все разбазарил на зарплату, – констатировала третья Марина.
– А ты как? – обратили они наконец внимание на свою подругу, выступающую в роли хозяйки. – Теперь отошла? Напугала ты нас своими откровениями, думали, что ты совсем с катушек слетела. Не ожидали, что столько лет дружим и знаем друг друга с яслей, а ты вот так о нас думаешь. Спасибо, твоя сестра сказала, что у тебя депрессия. Это хорошо, что депрессия, а то ведь так на всю жизнь врагами можно остаться.
– Это что ж ты про Маринку говорила – сексопарозонд, кажется?! Во как! Может, и есть что-то, – протянула вторая Маринка, которой и принадлежала вся тирада, – но уж слишком сложно, и зонд здесь при чем? Ты видела, чтобы она что-то длительному анализу подвергала?
– Анализу я жизнь свою подвергала, вон сколько человек ее зондировали, а до сути так и не добрались. А тебя, может быть, и правильно определили, ледокол ты наш имени Ленина, – заявила обиженная напоминанием первая, – правда, ты не только ломаешь, но еще и подмораживаешь по ходу, как рефрижератор.
– Ладно вам ссориться, – вступила в пререкания двух подруг третья Маринка, не желая, чтобы и по ней проехали катком убийственно точных определений, – ясно, человек не в себе был, всякое может случиться.
Я с интересом посмотрела на свою приятельницу. Знаю ее год с небольшим, но основные свойства характера, кажется, уже изучила, а тут такое! Не каждый решится в лицо сразу трем женщинам правду о них сказать, тем более после стольких лет знакомства, лучше в мешок с кошками. А определения точные и с воображением, словно давно созревшие плоды. Интересно, как она третью подругу определила, может быть, дыроколом, она вроде как все подытоживает и подшивает. Ну, кажется, с меня хватит, пора уходить, пока и меня здесь за компанию не подшили. И, сильно обогащенная жизненным опытом, я как можно сердечнее распрощалась с четырьмя подругами и пошла домой, к своему единственному мужу, которого мне казалось вполне достаточно при нашем скромном быте академических сотрудников.
Будильник звонил долго, пока наконец до моего сознания не дошло, что пора протянуть руку и выключить его. Это не особенно сложное движение тем не менее заставило меня проснуться. Я повела глазами по комнате, стараясь понять, где я нахожусь, в то же самое время удерживая в памяти все только что со мной происшедшее.
Почему четыре? – вертелся в голове зацепившийся за уходящее на второй план подсознание вопрос. Я же знаю только одну Маринку. Но их было четыре, как четыре грани, четыре измерения одного и того же. Нет, три, – говорил мне просыпающийся мозг, – ты знаешь три измерения. Да, действительно, я знаю три. Но есть четвертое, я точно помню, четвертая, объединившая и отразившая всех их вместе, как одно целое, – этот зыбкий образ из моего подсознания. Удержать сон практически невозможно, он тает, трансформируется во что-то аморфное, и остается только образ. Образ кельтского узла. Да, именно так. Кельтский узел.
Я проснулась. Рядом еще спал муж, менее чувствительный к призывам будильника. Все заняло свои места, но моя коллекция головоломок пополнилась новым интересным экземпляром – кельтским узлом, распутать который без угрозы для жизни невозможно, разве только сильнее затянуть.
Любовь
Так приятно просыпаться, когда луч солнца трется о твою щеку, щекочет, ластится. И ты, еще в полудреме, открываешь глаза и улыбаешься. А впереди длинный-длинный день и вся жизнь, у которой не видно конца. По крайней мере, ты еще не пытаешься заглянуть так далеко.