- -
- 100%
- +
– За всю жизнь мы с Марией второй или третий раз имеем возможность вот так отдохнуть. Свободно посмотреть на море и небо… Мария, мы и не мечтали о таком?
Мария, легко вздохнув, посмотрела долгим любящим взглядом в глаза Ирвину, затем перевела его поочерёдно на Леду, Лерана, Барта.
– Да, отец… Так, чтобы все вместе, рядом, и без…
Она не сказала, без чего, но Эриксон прочитал недоговорённое по опухшим от рассолов и уколов рыбьих плавников красным рукам с изломанными ногтями, по морщинкам, скрывшим былую красоту.
– Как безмерен мир, и как малы мы… А в одиночку человек совсем ничего не стоит, – завершил свою подготовительную мысль Ирвин.
Тягостное молчание снова окутало катер Крониных. Барт потянулся было снова к фляжке, но Леран вдруг наклонился и опустил руку через борт в воду. И через минуту, не более, начался настоящий праздник.
Десяток дельфинов, разом вынырнув из воды так, что их хвосты оказались в воздухе, принялись за синхронное исполнение всяческих пируэтов-фигур: от кувырков до стояния на хвостовых плавниках. Даже Ирвин, видевший на море всякое, застыл в изумлении. Только Леран выглядел спокойным. Реакция Марии и Леды была почти одинакова. Леда вначале восхищённо смеялась, затем вместе с матерью неотрывно наблюдала за игрой бело-голубовато-чёрных умных хозяев моря. Их гладкая кожа влажно светилась, вода бурлила зеленоватой пеной. Барт Эриксон пытался смотреть одновременно на дельфинов и на Лерана, стараясь раскрыть секрет управления морским танцем. Но так ничего и не выяснил за целый час представления.
Но вот дельфины собрались группой у одного борта, напротив Лерана, и застыли, высунув морды и щёлкая челюстями, издавая резкие короткие звуки. Леран снял рубашку, улыбнулся и успокаивающе произнёс, смотря на Марию:
– Не волнуйтесь. Я сейчас.
И, поднявшись на ограждение борта, бросился в воду. Через несколько секунд на месте дельфинов в спокойной воде только вихрились водовороты. Леран исчез на глубине вслед за животными.
Ирвин, обратив внимание на взволнованное лицо Марии, сказал:
– Не переживай, мать. Для нашего Лерана море как родной дом.
Барт посмотрел на часы, запомнив положение стрелок. Говорить никому не хотелось. Ирвин принялся за осмотр двигателя, остальные неотрывно наблюдали за морем у лодки, ожидая появления Лерана. О дельфинах никто уже не думал.
Леран появился неожиданно, подняв в вытянутых руках несколько кусочков коралла и две раковины. Прежде чем принять в лодку дары моря, Барт взглянул на циферблат часов: прошло тридцать минут! Леран легко подтянулся и прыгнул в лодку, не коснувшись ногами борта.
– Вот и подарки всем, – дыхание Лерана было абсолютно спокойным, будто он вернулся из пешей прогулки, – Жемчужины маме и Леде, кораллы мужчинам.
Барт Эриксон, удивлённый не меньше дам, обратился к Ирвину. Старший Кронин не спеша закончил ненужную суету у дизеля, – он вёл себя так, словно ничего экстраординарного не произошло. И словно под ними не пятидесятиметровая толща солёной воды, а пляжная полоса у Сент-Себастьяна, охраняемая спасателями на катерах и вертолётах. Ирвин ножом вскрыл раковины. В них сверкали две крупные серебристые жемчужины. Как Леран угадал? На такой глубине и безошибочно выбрать нужные! После недолгого замешательства Барт спросил:
– Если это так просто… То есть возможно… Почему бы вам не сменить свой промысел?
Ирвин бросил на него быстрый взгляд.
– Я думал над этим. Не наше это дело. Быстрое богатство не приносит счастья. А сегодня… Сегодня – такой день…
Наконец и Мария пришла в себя:
– Леда, наши мужчины проголодались. Пора нам взяться за обед.
Через десяток минут на складном столе разместилась домашняя, знаменитая на всё побережье, рыба в разных видах, и овощные блюда. Мария обеспечивала насущные потребности семьи, не выходя за пределы своего хозяйства. Даже хлеб она пекла дома, в электропечи.
Обед неспешно продолжался почти до сумерек. Получасовое напряжение от ожидания Лерана быстро рассеялось. Мария изо всех сил угощала Барта. Леран почти не притрагивался к еде, Ирвин старался не отставать от Барта, разделив с ним его фляжку и свою бутылку, припасённую Марией. Леда вспоминала танец дельфинов, весело и беззаботно спрашивала о разных пустяках Барта. Больше всего её интересовало, чем будет заниматься Леран на телестудии.
Когда зажглись первые звёзды, Леда удовлетворила своё любопытство будущим брата и перешла от земли к небу.
– Барт, а ты знаешь названия звёзд? Ну, вот этих? – она протянула руку к небу, нацелив указательный пальчик в яркую звезду, нависшую прямо над горизонтом.
– Откуда? – удивился Барт, – Мои звёзды ходят по земле.
– И папа не знает. Он только Полярную знает и Большую Медведицу. А вот Леран знает всё небо! Леран, ну скажи им!
Леран оглядел небосвод и спокойно сказал:
– Если бы утром… По утрам небо интереснее.
– Чем же утром небо привлекательнее? – удивился снова Барт.
– Не все утренние звёзды видны вечером. Да и не во всякие дни небо одинаково. У меня есть своя звезда. Она загорается там, где встаёт Солнце. Утром.
«Ещё один сюрприз, – подумал Барт, – Я и не знал, то его так серьёзно интересуют звёзды. К земным ещё и небесные тайны…»
– Вот! – воскликнула Леда, – Об этой звезде даже я ничего не слышала. Ты должен рассказать сегодня же!
– Хорошо, – кротко согласился Леран.
«А ведь Леда имеет над ним власть или влияние, превосходящее авторитет любого из нас, – понял Барт, – Видно, как ей не хватало брата, так ему – сестры. Что есть загадка того же золотого дождя в сравнении с тайной его прошлой жизни! Каково же было его детское окружение?»
Угас последний луч. Леран начал с Полярной звезды. Обрисовывая созвездия, он захватил полосу, включившую Кассиопею, Персея, Тельца, Ориона… Затем прочертил рукой прямую через Пояс Ориона. С одной стороны прямая начиналась от яркой звезды Альдебаран, с другой уходила дальше, за почерневший горизонт, к юго-востоку.
– Там, сейчас не видно, – созвездие Большого Пса. А самая яркая звезда созвездия будет светить утром, когда эта прямая линия укажет точно на восток. Древние египтяне знали её хорошо.
– Сириус? – неуверенно спросил Барт.
– Барт, я был уверен, что ты знаешь, – тихо сказал Леран, – Ведь ты не можешь знать меньше меня.
– Когда ты успел стать астрономом? – спросил Барт, вспоминая, что он знает о Сириусе.
Интересно ведь, почему Леран выбрал себе именно эту звезду из нескольких тысяч. Если считать видимые глазом, конечно.
– Само собой получилось. Звёзды легко запоминаются. Разве небо менее красиво, чем Земля?
– А далеко твой Сириус от Земли? – спросила Леда.
– Свет Сириуса летит к нам меньше десяти лет. Совсем недолго. А вот сама звезда, излучающая свет, для нас, людей, недостижима, – ответил Леран, – Странно, правда? Всего десять лет, а не добраться ни за какую жизнь…
– Свет Сириуса.., – вполголоса пропела два слова Леда, – Как красиво звучит. Леран, ты у нас стал говорить как поэт. Мама, мой брат будет знаменитым поэтом… Как замечательно! Я буду коллекционировать твои книги, Леран. Ведь у меня нет ни одной коллекции, и похвастать нечем.
– Я постараюсь, Леда, – пообещал Леран.
И заговорил незнакомым Барту голосом, звуки которого складывались в звонкие музыкальные фразы чужого языка. Но звучали они очень близко, знакомо…
– …Бело-голубым Сириус стал недавно. Тысячу лет назад он был ещё красным. На самом деле Сириус – тройная звезда. Сиги-толо, По-толо, Эмме-йа-толо… Звезда Сиги-толо имеет две планеты, толо таназе. Толо, – звезда… Так говорят догоны. Звезда По-толо взорвалась и из красного гиганта стала белым карликом. Теперь она по размерам как Земля.
«Вот оно что! – Барт даже восхитился широтой интересов Лерана, – Народ Магриба… Догоны. Даже не народ, а малое племя из северо-западной Африки, имеющее странную древнюю память-знания о небе. Сведения, которые начали подтверждаться всего десятки лет назад. Возможно, у них имеется знание и земных тайн… Помнится, я сам обратил его внимание на догонов».
– Догоны – это народ, который всегда знал о Сириусе больше, чем всё человечество. Одна из мировых загадок. Я думаю, их предки прилетели с Сириуса. На космическом корабле. А если так, то этот корабль где-то хранится. Или то, что от него осталось. Барт обещал мне, что когда-нибудь мы с ним отправимся в Африку к догонам, – Леран посмотрел на Барта; при свете звёзд и ущербной луны его голова окуталась тёмно-золотым ореолом. И, – две золотые звезды, излучающие вопрос.
– А как же! – твёрдо сказал Барт, – Обещания надо выполнять. Закон для мужчины. Поедем. И возьмём с собой Леду. Если она не будет против.
Леда всплеснула руками.
– В Африку! Как интересно! Сегодня такой день… И вечер тоже… Всё, что сегодня задумаешь, обязательно исполнится. Ведь так? – она перевела взгляд с Барта на Лерана.
– Я знаю их мифы в пересказах. Это не совсем точные знания. Да и ключа к их пониманию у людей, которые побывали у догонов, нет. Думаю, самое главное они хранят крепко, – продолжил свой рассказ Леран.
«Хранят крепко… Как быстро этот мальчик, найдёныш с неизвестным прошлым, стал разбираться в сложных проблемах. Он найдёт ключ, о котором говорит, без сомнения, – думал Эриксон, любуясь сиянием вокруг головы Лерана, – И как же мне хорошо среди них! В своей семье не так… Да её, семьи, собственно говоря, нет. Неполные семьи – лишь название, в них нет нужного тепла ни для кого. Сёстры только и думают, что о моей помощи. О зелёненьких бумажках. А мать думает о дочерях. А здесь, – здесь мою малую помощь просто принимают, чтобы только не обидеть. Леран, – он и без меня пробьётся. Со мной – только путь будет покороче, поменьше ухабов… Если разобраться, я от Крониных получаю неизмеримо больше, чем отдаю. Вот такие часы вместе, – они бесценны. Не знаю, что меня ждёт впереди, но постараюсь сделать всё, чтобы Леран не испытал той горечи и унижений, что выпали мне. И той безрадостности, через которую прошёл Ирвин. Затеряться, пропасть в нашем мире легко».
Барт снова прислушался к рассказу Лерана о Сириусе и догонах, отметив, что Ирвин углубился в собственные мысли, проблемы связи Земли и космоса были далеки от его интересов. Ирвин Кронин, человек с философским складом ума, как и все отягощённые жизнью люди, в минуты отдыха обратился внутрь себя. Едва ли ему доставало времени, чтобы разобраться в самом себе, понять себя. А Леран уже теперь стремится к самопознанию. Пока через Сириус, через Атлантиду… Пожалуй, он взрослее и меня, и Ирвина, несмотря на практическую наивность.
– …Спутник главной звезды красный гигант Йуругу взорвался сверхновой и стал белым карликом. Это был уже второй взрыв в системе Сириуса. Первый случился намного раньше. Тогда катастрофа постигла другой спутник главной звезды, звезду с двумя планетами. Вместе планеты называли Номмо, – близнецы. Одна из них, с именем Манде, тоже взорвалась. Обитатели Манде предвидели конец своего света и заранее покинули планету. Может быть, и не один, а несколько их космических кораблей достигли Земли. Они опустились на плато Кандагара в Африке и занялись просвещением земных племён. Вот откуда мифы догонов.
Леда слушала Лерана очень внимательно. И решилась наконец на собственное мнение.
– Леран, ты найдёшь то, что осталось от их космических кораблей. А мне жаль планету Йуругу. Тысячу лет назад… Ведь на ней тоже могли быть живые существа. Так нельзя… Ведь правда?
– Правда, – отозвался Леран, – Я думал об этом. Не исключено, что и они выжили. У жрецов догонов могла сохраниться постоянная связь с Сириусом. Радио или ещё что-нибудь… Но чтобы узнать, надо познакомиться с догонами. Ведь так, Барт?
– Леран, остановись. Ты сделаешь из Леды поклонницу догонских жрецов. Да и ночь уж совсем чёрная. Луна куда-то пропала. Ирвин, у нас есть свет? Я в морской технике ничего не понимаю.
Ирвин включил освещение: лампочку под отражателем над столом, укреплённую на алюминиевой перекладине, на которую натягивался брезент в случае непогоды.
– И давайте поступим так. Пока Сириус Лерана не взошёл, наловим свежей рыбки чуть-чуть, на удочки, и зажарим на берегу. Лучше на углях. Хочется чего-то свеженького, горяченького. Попроще и побольше, – сказал Барт и улыбнулся Марии, – Деликатесы так хороши, что я боюсь привыкнуть. Что тогда делать?
* * *Звёздное настроение не оставляло их до той минуты, пока не заалели угольки на остатках костра рядом с коптильней во дворе дома…
* * *Городские дни лепились друг к другу быстрее и плотнее, чем поселковые. И получались из них короткие, но вместительные недели. Прошёл месяц, – и Леран ориентировался на студии, как в родном кронинском доме.
Барт вынужден был почти насильно отрывать его от компьютерной сети раз в неделю, чтобы отвезти в Нью-Прайс на сутки. Желание Марии и Ирвина было для Эриксона внутренним законом. А Леран продолжал меняться. Правда, некоторые его действия и поступки по-прежнему можно было предсказать. К числу таких относилось и его отношение к статуе святого Себастьяна. Он уже окончательно отождествил истекающего кровью древнего юношу с немолодым человечеством. Всё более широкое знакомство с мировой прессой нисколько не прибавляло этой первой оценке оптимизма. Последним его замечанием на площади было следующее: «Нет, без помощи со стороны он не освободится от стрел».
Для Лерана это было время, которое Барт назвал позже «периодом шараханий». Старательно выполняя служебные поручения Эриксона, Леран всё остальное время отдавал поиску платформы, с которой можно было бы помочь «Себастьяну». Озабоченный его чрезмерной увлечённостью одной идеей, Барт как мог пытался его отвлечь. На дороге, которую хотел себе избрать Леран, сложили умнейшие головы многие тысячи представителей многострадального Себастьяна, но ни одной стрелы извлечь так и не смогли. Он даже вручил ему ноутбук, загрузив хитрыми играми, но через день игрушки исчезли из памяти мини-компьютера, а шарик трекбола рисовал на экране аналитические схемы. Леран изобретал свои методы социально-исторического анализа, соединяя прошлое и настоящее в немыслимых сочетаниях.
Проза социального бытия, насыщенность города отрицательной энергией и негативной тяжёлой информацией Всё-таки опустили Лерана с неба на землю.
А записанное недавно Лераном интервью с представительницей прекрасного пола заставило Барта всерьёз встревожиться. Он нашёл время просмотреть-прослушать несколько кассет и понял: его подопечный поворачивает явно не туда. Прекрасная представительница раненого человечества, скандально известная балерина городского театра, была явно подготовлена к разговору.
– …Какие требования вы предъявляете к будущему мужу?
– То есть к сегодняшнему жениху? Только одно, – чтобы он был. Но его – нет.
– По Гамлету?
– Нет. По-нашему! Тогда не было таких проблем и вопросов. Если нет предмета, то какие к нему вопросы?
– Никогда не поверю, чтобы вы не могли…
– А вы посмотрите вокруг, – представительница держала диалог в свои цепких тренированных ручках, – Сплошь и рядом мужские организмы. Идут, идут, идут… Туда-сюда, сюда-туда. Организмы, начинённые табаком, алкоголем, наркотиками, анаболиками… С раннего детства, заметьте. Если у них отобрать виски и сигареты, дать воздух без смога, посадить на чистую диету, – они же через час протянут ноги.
– Но не все же… Есть и лучшие…
– А этих лучших, – если их лишить борьбы с внутренней интоксикацией, они взорвутся от избытка энергии. Пока же её не хватает на половую потенцию и мозговую деятельность. Если такого вдруг, невзначай, пробьёт «искра», то кто от него родится? При одной мысли становится страшно…
Барт, просмотрев весь материал, понял: Леран планирует интервью с хитрой лгуньей, заинтересовавшейся оригинальным журналистом, сделать гвоздём специального выпуска, посвятив его вскрытию городских язв.
Статистика преступлений, равнодушная позиция властей, безрезультатная суета полиции… Болевые точки городского жития и причины проявления оных… Леран успел поговорить с выразителями интересов всех кругов, – от бульварных девочек до чиновников муниципалитета. И все они ему откровенно врут, почти не скрывая насмешки. А слишком рано повзрослевший мальчик верит всем без исключения.
Он верит всему, что печатается, всем, кто говорит с ним на языке двоедушия и лицемерия. И всё это – несмотря на неоднократные предупреждения Барта о том, что всякое слово должно быть проверено и выверено, иначе получится профанация и обман всех и себя.
Поиск всеобщего рецепта счастья на такой шаткой основе! Всё-таки он переоценил Лерана. Но только в одном: несмотря на мощный расцветающий интеллект, в нём живёт душа ребёнка. К самостоятельной серьёзной работе его просто нельзя подпускать: сломает себе шею! Сент-Себастьян не самый последний из коррумпированно-опасных городов в стране. Среди полутора миллионов исчезнуть без следа одному любопытному журналисту – проще не бывает.
По всему получается: требуется серьёзный и очень непростой разговор. Но, – понимал Барт, – пока Леран сам лично не убедится в правоте Эриксона, он едва ли изменит линию поведения и отношения к профессии. Придётся первое время блокировать его инициативы, следить за ним как за своенравным учеником–школьником. Забота немалая, да ничего не поделаешь.
Ведь Леран стремится спасти не абстрактное человечество! Он думает об этой развратной девице, заглядывающей ему же в штаны. И о нём, Барте Эриксоне, увязающем в алкогольной потребности. О Леде, которой предстоит жить в этом безобразном городе. И о многих других конкретных людях.
Само собой сложилось так: стержнем картины мира Лерана Кронина стал святой Себастьян, то есть потерявшее святость человечество. Желает он его оздоровить, спасти, вразумить, – и всё тут! А народ только и ждёт появления нового спасителя, чтобы тут же распять его.
– Леран, объясни мне, что ты ищешь? Как ты хочешь реализовать свои революционные планетарные идеи?
Барту не хотелось говорить о недостатке образования, – люди с дипломами и научными степенями соображали не лучше, а много слабее Лерана. Не имело смысла напоминать и об опасности избранной цели. Существовал один путь – чисто интеллектуальный, причём не просто логический. Умозрительных доказательств Леран не признавал, считая логику в любом её виде недостаточной для поиска ответов на серьёзные вопросы. Надо показать ему исходную бесполезность попыток, неразрешимость задачи в принципе.
Леран вместо ответа повернулся к компьютеру, застучал клавишами клавиатуры. На экране появилась красочная картинка, подготовленная, по-видимому, самим Лераном. Барт понял сразу: визуальная модель глобальных проблем социума.
– Барт, посмотри, я выяснил причину такого тревожного положения. Прогрессирующее всеобщее разделение людей привело каждого человека к крайнему одиночеству. Все стали врагами! И игра пошла без правил. А где нет правил, нет и логики. Общей логики. Все наши законы и моральные устои, – кисейное прикрытие для самоуничтожения.
– Всеобщая агрессивность.., – протянул Барт, не скрывая иронии, – Открытие! Я с детства не мог найти того, с кем можно пойти в разведку. И что же?
– Я хочу сделать людей друзьями. Тогда они сами…
– Что? – почти развеселился Барт, – Они сами бросятся друг к другу в объятия, если их назвать друзьями?
– Не так. Не сразу, – ответил Леран с нетерпением, – Надо открыть людям глаза. Ты был прав, когда говорил мне, что средства массовой информации в основе лгут. Надо показать всё как есть. Им же – их самих.
– Нам, – нас!
– И ты думаешь, что создаёшь новую идеологию? Что бы ты ни показывал людям, они будут видеть то, что хотят. Только то, что хотят, Леран. Ты же не стремишься изменить желания?
– Конечно, нет. Это – насилие.
– Насилие… Да мир без насилия исчезнет немедленно в окончательном, безвозвратном хаосе. А пока ещё остаётся надежда. Вот если бы и она исчезла! Ты идеализируешь людей, а сам идёшь по пути материализма. Да все возможные пути людьми уже пройдены. Всё оказалось бесполезно.
– Материализм? Барт, ты считаешь меня марксистом? Или, – Леран сделал паузу, вспоминая, – Или ленинцем?
– Леран, ты знаком с энгельсовским каноном материализма?
Леран молча смотрел на Барта, – он впервые слышал о таком «каноне».
– Так вот, послушай. В ходе превращения обезьяны в человека развивались органы речи и, естественно, сама обезьяна. Всё это происходило в обстановке реализации потребности будущих людей в общении, в стремлении что-то сказать друг другу. То есть, – друзьям! В этой формуле – краткая суть материализма. Преклонение перед так называемой второй сигнальной системой.
А в одной формуле, – сразу три ошибки (или заблуждения), обусловленные самой идеологией материализма. Голая диалектика против бесконечной сложности жизни оказалась бессильна. Только наука смогла разрушить опоры искусственной конструкции. Первое – обезьяна никогда естественным путём не может стать человеком. Никакая обезьяна. Второе – развитие потребности в речевом общении, – нонсенс. Очищенный от благоприобретённого в ходе такого общения опыта человек способен, – то есть изначально был способен, – говорить с себе подобными мыслеобразами, мыслечувствами, контактировать подсознанием и тому подобное. И, таким образом, в-третьих, вторая сигнальная система вовсе не вершина, а веха на пути деградации, ступенька вниз.
Леран продолжал смотреть на Барта, заметно ошеломлённый нетривиальным выводом.
– Но материализм существует, меняется, живёт. Он, – магия. Нет, – магия магии! И он стал новым евангелием. Ответь же мне, в чём привлекательность магии материализма, её сила?
– Я не думал над этим, Барт. Но знать должен.
– Так давай подумаем вместе. Над тем, что она, он, оно, они наконец, предлагают. И сравним, отличаются ли от их псевдонаучных идей твои предложения, сформулированные пока не столь системно. Чтобы разобраться в таком, совсем необязательно каждый день ходить трезвым, – Барт сунул руку в карман пиджака и вытащил фляжку; он чувствовал, что идёт по верному пути, но отвыкший от диалогового напряжения мозг требовал подзарядки, разговор предстоял не короткий, – Сила этой живучей магии в том, что она поверхностное представляет главным, видимое, – первопричинным, сущностным. Не надо размышлять, не надо мыслить в истинном смысле понятия. Требуется лишь ставить цели и непреклонно добиваться их, отбросив сомнения и колебания. Каждому – то, что и всем.
Всем – то, чего желает один. Такая вот хитрая демократическая связочка. Без веры тут не обойтись. И если ты сам себе не авторитет, то избери кумира. Назови его Марксом, Лениным, Крониным, Эриксоном, президентом. Неважно. Важно наличие кумира. Он – олицетворение веры. Он говорит обо всём, в его словах найдёшь ответ на любой вопрос. Чем хороши произведения классиков любой идеологии? Тем, что смысл там наверху, он близко, рядом, не надо бросать сетей, чтобы выловить нечто из глубины. Ниже поверхности там – пустота. Текст, речь – одноплановы, что читается, то и написано. А слово человеческое многозначно. Потому, – о чём хочется, о том и думаем. Думы о том, чего хочется! Похоже? Предельно простая схема. Сеятель прошёл, всходы заалели. Плод таков, каково семя. Что посеешь, то пожнёшь.
Магия материализма живёт на наших материальных желаниях. Она взращивает их, поливает золотым дождём растущих потребностей. Простые, узнаваемые желания… Если предельно упростить: хочу иметь то же, что и у другого. Я – такой же, не хуже! Не получается иметь: отобрать, разделить…
Всё легко, всё достижимо! Всё близко. Возникает вера: не успею разделить поровну я, мои дети будут жить как люди. Таков принцип жизни, – дозволено всё, что делает меня равным другому.
– Я понимаю, Барт. Согласен, мои представления утопичны. Я действительно занялся конструированием идеологии. Но как ещё?
– А если наука? Попробовать разобраться с помощью психологии, психофизиологии, паранормальных слоёв психики, наконец?
– Не уверен. Я думал немного и над этим. Дал задание компьютеру собрать научные данные о человеке. Интеграции не получилось. Какие-то куски человека, не связанные между собой, – такая вышла картинка. Фрейд опирается на нереализованные детские половые потенции, Юнг, – на заложенные в генах психические программы. Спорят, опровергают сами себя. Физиология от психоанализа отделена занавесом, как коммунизм от свободного рынка. А в свободном виде ни того, ни другого в природе и не бывало. Архетипы и электрохимические процессы мозга никак не объединить. А это значит, – хоть один подход да ложный! И так во всём…
– Стоит ли разочаровываться? – спросил Барт, – Ограниченность земной науки известна. Вместо того, чтобы нацеливаться на человека, она устремлена вовне. Но мы-то пока живы, несмотря на такую науку. У нас с тобой есть Мария, Ирвин, Леда. Разве этого мало?
– Я понимаю, о чём ты. Не спорю, мне повезло. И признаю сейчас, что запутался.