- -
- 100%
- +
У прозрачного купола, меняющего цвет и внутреннее строение днём и ночью, толпились люди. Фирма «Тангароа» умело и привлекательно показывала, каким неприютно-запущенным был остров до начала освоения корпорацией; каким замечательным стал через два года; каким уютным и прекрасным будет в результате благотворного воздействия «Тангароа».
Тайменев и Марэн остановились.
Менялся цвет, мерцали стрелки-указатели, на глазах вырастали игрушечные пальмы, поднимались маленькие домики и большие отели… Николай попробовал отыскать места археологических изысканий. Но на сей раз не увидел и условного обозначения: зелёный кружочек и пульсирующая внутри лопатка, скрещённая со стрелой. Это не расстроило, – память сохранила в неприкосновенности увиденное в день приезда. До пляжа оставалось менее километра, до ближайшего лагеря археологов километра четыре. Николай посмотрел на Франсуа: тот выглядел вполне сносно и в страховке не нуждался. Теперь Тайменеву грозила роль объекта опеки, готового выслушивать мудрые сентенции о способах существования, выживания и предпочтительности неограниченного самовыражения.
На пляж не хотелось столь же остро, сколь тянуло посмотреть на работу археологов. Он откладывал визит к учёным со дня на день, самостоятельно занявшись детальным осмотром Рано-Рараку. Приняв решение, Николай с некоторым смущением извинился перед Франсуа и с облегчением зашагал на юго-восток. Разве можно предпочесть переполненный пляж присутствию на раскопе древнего сооружения в таком месте, как остров Пасхи? И вообще, что может быть прекраснее, чем полнокровное ощущение разлитой вокруг чистой свежести? А она, свежесть, ощутимо струится от покрытых ночной росой кустарников и недавно подстриженной травы.
Через полчаса пошли нехоженые туристами места, Тайменев разулся; стопы ног заскользили по мокрому камню дорожек, и он сошёл на влажную холодную траву. Сюда бы Франсуа, да раздеть его, да повалять в травяной росе, – в считанные минуты бы ожил! Да нет силы, что сможет проделать такое с ним. Единственное, что не нравилось Тайменеву среди свежевзращенной зелени, так это арифметический подход к посадкам: дерево от дерева, ряд от ряда на одинаковом расстоянии. До безобразия симметрично, словно в каком-нибудь городском парке любого из городов большого мира.
Но вот посадки кончились, впереди открылось свободное пространство: каменистая пустыня, поросшая бледно-зелёной травой, кустами вишни, папоротником. И Николай подумал: всё-таки спасибо «Тангароа», пусть сажают хоть под логарифмическую линейку, чем никак. Его мнение, очевидно, разделяли и местные жители, идущие небольшими группами к заливу. Женщины одеты свободно, даже вызывающе открыто. Мужчины весёлые, беззаботные, многие навеселе. Привыкнув за последние три года к работе на «Тангароа», они не могли найти занятия и слонялись целыми днями по долине Королей, стараясь держаться поближе к людям Запада и их развлечениям.
Тайменев не знал: то ли сочувствовать им, то ли осуждать. Два-три года назад многие из них ловили рыбу, пасли овец, возделывали землю… «Тангароа» приостановила преображение острова, но аборигены не желали возвращаться к труду, завещанному предками. Компания щедро оплачивала работу островитян, а с приходом «Хамсина» число туристов удвоилось.
И, отвечая на приветственные возгласы: – «Сеньор Дорадо, присоединяйтесь к нам, мы здорово веселимся», – Николай думал о том, как легко всё-таки человек привыкает к комфорту и безделью и отвыкает от тяжёлого труда и лишений. Пусть даже комфорт минимальный. И процесс одинаково скоро идёт как в сёлах-городах родной Воронежской области, так и среди туземцев далёких островов Океании. Радостно такое или печально, цивилизующая поступь прогресса неостановима.
На опушке молодой рощи к нему подошли шестеро мужчин среднего возраста и, сдержанно поприветствовав, остановились рядом. Всё то же, ставшее привычным, обращение: сеньор Дорадо, господин Золото. Прозвище, данное детьми за сверкающие украшения на его кепи, которые он вовремя не снял.
Николай приготовился было к обмену любезностями и выражению глубоких чувств международной солидарности, но ошибся.
На сей раз получилось по-другому. Поведение этой группы резко отличалось от всех прежних. Оказалось, эти шестеро против прогресса на острове, за сохранение традиций и привычек, унаследованных от предков.
Тайменев впервые услышал слова благодарности за внимание к их детям, за то, что сеньор Дорадо тратит своё время на воспитание из них настоящих мужчин.
«Ведь в последние годы наши мальчики растут неженками, хиреют, и многие неспособны на то, что совершают старики…» Открытием для Николая стало, что они знают о России, много о ней слышали, но впервые видят русского и беседуют с ним.
– Теперь, – заметил старший в группе, – мы знаем, что русские хорошие люди.
И они просят передать его соотечественникам уважение рапануйцев. Тайменев серьёзно пообещал исполнить просьбу, улыбнувшись про себя возможной реакции его соседей по подъезду на привет от аборигенов острова Пасхи, о котором они ни разу в жизни и не слыхивали. И подивился детской наивности этих людей, озабоченных будущим своей маленькой общины. Расстались они со взаимными пожеланиями здоровья. В заключение русского гостя попросили чувствовать себя на острове свободно; и ничего не бояться, они рядом и придут на помощь. Весьма странное уверение, вызвавшее у Николая ощущение близкой опасности…
Итак, маленькое сообщество пасхальцев столь же неоднородно, как и весь окружающий мир. Впрочем, такое естественно. Раздумывая над тем, кто же из них более прав, Тайменев наткнулся на громадную палатку. Рыже-жёлтые, серые и бледно-зелёные пятна на брезенте маскировали её весьма удачно.
Закреплённая на пяти кольях с длинными растяжками, палатка скрывала расположенные за нею развалины каменного сооружения. Вход в палатку находился с той стороны. На полутораметровой алюминиевой стойке желтела табличка с красной надписью на английском: «Археологические раскопки. Посторонним не входить». Ниже, – синяя дублирующая надпись синим на рапануйском. От таблички в обе стороны тянулось ограждение: привязанный к железным штырям капроновый шнур с жёлтыми и красными флажками через каждые два метра.
Постояв минуту в нерешительности, Тайменев вспомнил напутствие местных жителей и решил, что он не посторонний. К тому же лучшим другом у него не кто-нибудь, а известный в мире археологии Вениамин Астапов. Да и сам «Василич» с его помощью успел кое-чего поднабраться, не раз бывал на раскопках, знает что к чему. Ему не надо объяснять, что да как. С такими обнадёживающими мыслями он решительно перепрыгнул через шнур и обошёл палатку.
Полог беспечно свёрнут над входом, солнечные лучи падают на пять кроватей, застеленных с армейской тщательностью. Три мощных холодильника высотой под три метра, моноблок, цветомузыкальная установка, мигающая огоньками в дежурном режиме стационарная радиостанция, рядом с ней зеркально-прозрачный бар. И, совсем уж удивительно, – параболическая спутниковая антенна. И, – фиолетовый сумрак, пронизанный льющимся из-за спины Тайменева ало-золотым сиянием. Николай тряхнул головой: вспомнилась пещера, подготовленная для незадачливых туристов. Есть что-то общее…
Нечего сказать, обустроились археологи роскошно! Ничто из предметов не указывало на профессию жильцов, а в организации порядка, чистоте проявлялась твёрдая начальственная рука. Как-то непохоже на жизнь учёных…
Ну да ладно, быт, – личное дело каждого. Не решившись войти, Тайменев направился в ту сторону, где, по его разумению, должны производиться работы.
В двух десятках шагов – постамент для каменных статуй; возвышение, сложенное из вулканической породы. Такие, напоминающие алтарь каменные постройки времён первого периода в большом числе рассредоточены вдоль побережья по всему острову. Обращённые фасадом к морю, поднятые на высоту до трёх метров, они ориентировались строителями по солнцу; само аху составляли из больших, тщательно подогнанных камней. Фасад отделывался особенно заботливо, а позади большого возвышения-аху делалась ещё одна площадка поменьше, на ней размещались небольшие, изваянные в древнегреческом стиле скульптуры. Обе площадки соединялись в единый ансамбль каменной стеной-валом. Размер таких сооружений часто достигал полусотни метров в поперечнике.
Подойдя к внешней стороне стены, Николай увидел несколько брошенных на обнажённый туф облицовочных плит; в расщелине между камнями торчит железный лом. Кругом вала протянулась канава полуметровой ширины, выкопанная вручную. Время за сотни лет нанесло здесь немного земли, – культурный слой глубиной всего сантиметров тридцать-пятьдесят. Пройдя дальше вдоль канавы навстречу солнцу, Николай увидел несколько брошенных рубил из андезита, родственной базальту породы, но более твёрдой. Рядом в деревянном ящике, – широкие, с острыми зубцами на гранях обсидиановые наконечники для копий, – матаа. Близ них лежат навалом десятки костяных игл. Необъяснимый, непонятный беспорядок! Какой контраст с тем, что в палатке. К тому ж всюду дикое сочетание алых, освещённых солнцем плоскостей и чётко очерченных густых синих теней. Земля и солнце…
Опершись рукой, Николай перемахнул через стену. С внутренней стороны признаков археологического интереса не наблюдалось. Дойдя до возвышения-аху, он так и не обнаружил следов вмешательства в историю. Ни тебе теодолита, ни другого измерительного инструмента. Хоть бы линейку простенькую найти. Ничего! Только штыковые лопаты и ломы с внешней стороны, нет ни метёлочек, ни деревянных лопаток… Или они всё куда-то прячут? «Впрочем, мне-то какое до этого дело?» – спросил себя с укоризной Тайменев. И ему стало неудобно за излишнее любопытство в отсутствии хозяев. Интересно, куда делись сами археологи, ведь день обычный, рабочий, а дел здесь ещё…
Внимательно осмотрев аху, Николай ощутил свойственный нежилым сооружениям и помещениям, вообще всем запущенным человеческим строениям горьковатый запах запустения. Нет и специфического духа, сопровождающего подобные работы, знакомого ему по раскопкам палеолитических стоянок в Костенках на берегу Дона. Конечно, совсем необязательно проводить параллели с тем, что случайно узнал за многие тысячи километров от острова, в совершенно других условиях. Он огляделся. Показалось вдруг, что за дальним поворотом стены шевельнулся кто-то и замер. Послышался шорох и затих сразу. И давление взгляда… Тайменев выкрикнул по-английски приветствие и извинения, повторил на рапануйском. Никто не ответил, тишина висела над древними камнями. Николай решил, что показалось-послышалось. Почему бы и нет? И обстановка необычная, и нервы несколько напряжены. Но возникшее чувство тревоги осталось и сопровождало весь день. Скорее всего, оно шло от разочарования, – не увидел того, чего ожидал, не встретил тех, кого хотел. Не удалось познакомиться с археологами, работающими на легендарном острове Пасхи! Придётся вернуться сюда как-нибудь в другой день. Может быть, основные работы ведутся в другом месте. Надо бы поинтересоваться.
Обратный путь выбрал поближе к берегу, чтобы выйти прямо к бухте Анакена. После длительной и безуспешной прогулки захотелось окунуться в море и смыть тягостное ощущение неудачи и неизвестно откуда взявшейся тревоги.
Океан шумел близко, за тридцатиметровой отвесной стеной внизу.
Николай подошёл к обрыву. В тёмно-зелёной бархатистой дали на половине расстояния до линии горизонта темнеют два незнакомых островка. Синие сгустки на зелёном фоне, – откуда они? Их не должно быть тут. Но они были и на них кипит жизнь, отсутствующая на стоянке археологов. Оценив расстояние до островов, понял, что с берега бухты, с пляжа, да и с мола их не заметить, там они за пределами прямой видимости. Присмотревшись, понял, что острова – рукотворные; с высоты хорошо заметно, что работы близятся к завершению. Сверкают огни сварки, в их блеске Тайменев смог разглядеть крошечные издали ангары и причалы.
Теперь ясно: строятся пристань для океанских кораблей и аэродром для больших самолётов. Такие сооружения в океане экономят дефицитные земли и заметно снижают экологическую нагрузку. Естественно, экскурсии туда не спланированы, кому это надо. А вот для чего они маленькому, не имеющему никакой, кроме познавательно-исторической ценности, острову, непонятно. Да пути бизнеса непознаваемы. Нечего влезать в такие дела: ни пользы, ни удовлетворения не получишь, сплошная проза дебета и кредита. Вероятнее всего, островки станут перевалочными базами на транстихоокеанском маршруте.
Тайменев приблизился к бухте. Причалы почти пусты, яхты и лодки задействовали туристы для прогулки по морю за северо-восточный мыс. Оттуда стройплощадки в море не увидеть. Белой громады «Хамсина» на внешнем рейде не наблюдается.
В пункте проката подводного снаряжения Николай за полдоллара обзавёлся ластами, маской и трубкой, договорился с «бизнесменом» -островитянином, что оставит снаряжение на другой стороне залива дежурному по пляжу.
Прилив поднял воду почти на метр. Тайменев заворожённо рассматривал владения Нептуна. Коралловое поле… Изрезанное глубокими норами, оно таит в себе самых диковинных обитателей. Складчатые холмы подводного рельефа чередуются с впадинами и расщелинами, пестреют радугой. Свежие наросты твёрдых кораллов светятся в солнечных лучах. Колышутся мантии мягких кораллов, меняя тональность от тёмно-коричневого до светло-шоколадного; жёлтая каёмочка по их краям причудливо изгибается, следуя капризам течения. Чудные, чистейшие краски! На суше таких радужных цветов не отыскать.
Тайменев решил пересечь бухту не торопясь, по прямой. Сине-красный мир остался позади, в другом измерении. А здесь, – другие хозяева, иные правила. На глубине пяти метров, обхватив щупальцами чёрный камень, замер рыже-коричневый осьминог. Поводя осмысленными круглыми глазами, он с человеческим любопытством следит за проплывающим над ним существом с громадным двухзрачковым глазом.
Тайменев столкнулся с осьминогом взглядом и ощутил давление рассудка ничуть не меньшего, чем его собственный. Во всяком случае, в зеркале он иногда встречал взгляд менее разумный. Тайменев знает, – взаимопонимание недостижимо, они живут в разных вселенных, их мышление никогда не соприкасалось, не имело общих единиц-атомов, даже сходных чувственных образов. И всё-таки он попробовал поговорить с соседом по планете, рисуя руками разные фигуры. Осьминог не отреагировал, сохраняя спокойствие восточного мудреца.
Водонепроницаемые часы Николая показали: прошёл час, пока он достиг песка побережья. По сравнению с коралловым полем песчаное дно выглядело пустыней. Редкие малые рыбёшки да выдвинутые перископами глаза зарывшихся в грунт крабов… Тайменев коснулся одного из них рукой: сине-голубой клешеносец рывком выбрался из песчаного укрытия и боком, но резво уплыл в поисках нового убежища.
Бескорыстие Те Каки Хива
После неудачного посещения археологических раскопок прошло несколько дней. Тайменев успел выработать суточный ритм-режим: ранний подъём, часовая разминка за пределами палаточного лагеря, контрастный душ, завтрак, прогулки по острову, обед, послеобеденный отдых, снова прогулка с вечерней тренировкой где придётся, ужин, вечерние размышления в кровати о пустяках в сопровождении музыки или развлекательного видеофильма… «Что может быть лучше?» – спрашивал он себя каждый вечер.
Во время прогулок Николай стремился избегать человеческих скоплений, но не удалялся более двух километров от долины Королей, – дальше неуютно, посадки отсутствуют и открывается перспектива серого мира, кое-где приукрашенного бледно-зелёными пятнами чахлой травы и низкого кустарника. Когда же залив свободен от снующих по нему камышовых лодок и яхт, – а такое случалось в ранние утренние часы не каждый день, – он брал маску с трубкой и ласты. Коралловое поле успокаивало, постепенно он сближался с ним. Но очередное рандеву с давним знакомым осьминогом окончательно убедило: мир воды и мир суши взаимно чужды.
С Франсуа Николай встречался один-два раза в сутки; как правило – вечерами. В отличие от отношений с осьминогом, с марсельцем контакт имелся, более того, – укреплялся. Друг другу они не мешали, а редкость встреч усиливала взаимную симпатию. Универсальный закон дефицита действовал, порождая желание иметь то, чего нет или недостаёт. Им не хватало друг друга.
…Давно горит Южный Крест, но Николай Васильевич старается не заснуть до прихода Франсуа. Обычно тот перед наступлением «тёмной жизни», – так назывались бессонные ночи, – прибегал на часок переодеться, побриться, привести себя в порядок и поделиться ценными наблюдениями и советами. Получив информзаряд, Николай спал беспробудно, без сновидений. Франсуа тоже оставался доволен такими встречами и уходил в «тёмную жизнь» в благодушном настрое. Сегодня он задерживался, и Тайменев в ожидании плавал в звуках неизвестной симфонии, льющейся из стереодинамиков музыкального центра. Он плохо разбирался в классике и, изрядно сомневаясь, склонялся к тому, что звучит Моцарт. Заключив сам с собой пари, ждал судью, которым успешно мог стать Франсуа Марэн.
Увлёкшись музыкой, не сразу услышал негромкий голос у входа в палатку.
– Буэнос диас, сеньор. Разрешите вас побеспокоить…
Чтобы рассмотреть неожиданного гостя, Тайменев прибавил мощности лампе над изголовьем. Посетитель понял это как приглашение войти.
– Грациа, сеньор, грациа… Спасибо!
Невысокого роста островитянин склонил в почтительном поклоне голову. В свете лампы кожа его лица приобрела фиолетово-чёрный цвет, выделились глубокие морщины, выдающие возраст и трудную жизнь. В одежде: обычная на острове смесь деталей европейского и местного стилей. В руках, – мешок неприглядно-серого вида, в пятнах сырой земли и влажного песка.
«Продавец, – решил Тайменев, – Сейчас он попытается всучить товар, выдаваемый за изделия далёких предков. Ничего, послушаем-посмотрим. Скоро придёт Франсуа, он умеет с ними говорить. Да и где ещё вот так ночью к тебе придёт абориген-рапануец, существо иного совсем мира? Отказываться никак невозможно».
Николай повеселел. Такое на острове случалось нередко: лишённые работы мужчины посещают приезжих, предлагают статуэтки, изображающие людей, зверей и какие-то загадочные предметы из древних культов.
Поднявшись с кровати, он облачился в спортивный костюм, выключил радио и предложил посетителю плетёное из местного камыша тотора кресло. Повторяя слова благодарности, тот весьма уютно и непринуждённо присел и аккуратно устроил на коленях мешок. Рядом со световым шаром лицо обрело черты мягкой приятности, свойственные большинству рапануйцев, острый взгляд цепко обежал интерьер палатки.
– Чем обязан? – спросил Тайменев, стараясь одновременно быть вежливым и оставаться на дистанции, чтобы не дать повода к мистификации и обычному надувательству, бесхитростному, но достаточно распространённому.
Ночной бизнес на острове имел свои законы, известные туристам «Хамсина» с первых дней.
– Сеньор Дорадо, извините за беспокойство. Но я знал, что вы не спите. Вы не пожалеете о встрече, я слышал о вас и знаю что говорю. Не считайте меня простым ночным торговцем, я пришёл не продавать, я пришёл дарить.
Неожиданное заявление почти ошеломило Тайменева. Он даже обеспокоился, – вдруг за бескорыстием таится «крючок», на который он должен «клюнуть». Подумав об этом, покраснел, поймав себя на предвзятом недоверии и подозрительности к человеку незнакомому. И, возможно, достойному уважения. К тому же в «торговой развращённости» островитян виновны такие как он, Тайменев, в первую очередь. Нет спроса, – нет и предложения. Но полностью развеять сомнения не удалось. И беспокойство, родственное тому, что появилось при осмотре стоянки археологов, вновь вернулось. Сомнения сомнениями, но такой устойчивой подозрительностью он никогда не отличался. Отсюда недалеко до лицемерия и прочих грехов, так обычных за пределами рапануйского мира. Странно, что он начал «цивилизовываться» не внутри цивилизации как таковой, а там, где ещё наличествуют откровенность и полудетская доверчивость.
Наверное, поток жизни несёт его в каком-то своём направлении, независимом от желаний. А как противостоять течению, если не знаешь, куда оно направлено? И сегодняшний гость, – просто звено в цепи тех самых событий, которые и составляют фарватер реки судьбы; гость не обязательно знает об этом, его задача, – сыграть свою роль и уйти в сторону, уступив место рядом с Тайменевым кому-то другому. Подобные встречи могут круто изменить течение реки…
Нет, сеньор Дорадо, определённо вас куда-то несёт, недаром Франсуа предупреждает: действуя вне общих стандартов, рискуешь попасть в «полосу бытовой неустойчивости и повышенного травматизма». Правда, он имел в виду желание Тайменева посетить Рано-Као и Оронго, но замечание бесспорно имеет общий смысл.
Тем временем туземец, не слыша возражений, использовал возникшую в беседе паузу и вытащил из мешка несколько каменных и деревянных фигурок, расставил их на шахматном столике рядом с креслом. Фигурки заняли клетки на чёрно-белом поле, обозначив позицию неизвестной Тайменеву игры. Скрученная в кольцо змея, какая-то рыба, человеческое ухо, маленький исполинчик на крошечном аху… Вот это интересно! Похоже, модель аху вырезана не как обычно из единого куска камня, а склеена из множества кусочков. Достигнута максимальная приближённость к оригиналу. Мастерство исполнения всех поделок бесспорно, – скульптор передал не только внешнее сходство с объектами изображения, но и перенёс на копии характер, суть изображаемого. И, – тщательность работы!
Тайменев выделил из всех предметов на шахматном столике увеличенную копию человеческого глаза и взял её в руки.
– Сеньор, я так и думал! Да, я так и думал! – воскликнул рапануец.
Он возбуждённо переводил глаза с лица русского туриста на его ладонь, где, освещённая боковым светом электрической лампы, играла светотенями скульптурка жёлтого камня. Тело туземца напряглось, пальцы рук задрожали.
– Те Каки Хива не ошибается, сеньор Дорадо. Сеньор сразу выделил глаз. Я скажу почему: аку-аку глаза сильнее, чем аку-аку всех остальных фигурок вместе взятых. Я даже открою сеньору маленькую тайну: глаз сам выбрал сеньора и потому сейчас в его руке. Он ваш, сеньор Дорадо! Да, это ваш глаз, сеньор…
«Это ваш глаз!»
Почему бы не сказать: «Этот глаз ваш!»
Те Каки Хива так убеждённо произнёс коротенький монолог, что Тайменев невольно ощупал рукой своё лицо. Стало на мгновение жутко, словно оказался на жертвеннике. Оба глаза на месте. Успокоившись, решил, что если каменный глаз принадлежит ему, то он третий по счёту и дело не так уж плохо. Абориген со странно звучащим именем в чём-то прав: фигурка на ладони действительно смотрится как у себя дома и в игре теней живёт собственной жизнью, меняя выражение как самый настоящий живой глаз. Слово «выражение» в данном случае не совсем подходит, но более точного Николай не смог подобрать. То веселье, то угроза, то спокойствие исходят от загадочного глаза при перемене положения руки. Восхищённый сменой впечатлений-отражений, Тайменев не сразу вернул внимание своему гостю.
За какую-то минуту Те Каки Хива успел преобразиться, словно достиг очень для него важной цели, и теперь ему не о чем беспокоиться. Неторопливыми точными движениями рук он поочерёдно брал со столика фигурки и, осматривая их пристальным, чуть ли не гипнотическим взглядом, что-то разъяснял. Слушая не очень внимательно, Тайменев пытался понять, чем живёт этот, вне всякого сомнения, интересный человек. Язычеством, магией, истинной верой? Вернее всего, у него, как и во всём здешнем обществе, все три источника перемешались и слились. И как определить, что в итоге получилось? У них тут каждый предмет обладает своим аку-аку, независимым духом. О живых существах и говорить нечего. Чем не ангелы-хранители эти самые аку-аку? И в то же время они, – явный момент языческого поклонения второстепенному, теневому. Копии предметов, сделанные из камня или дерева, по убеждению рапануйцев, увеличивают мощь оригиналов, придают им новую, свежую силу.
Николай много читал и слышал о верованиях населения Рапа-Нуи, – Большого Острова, – но так и не разобрался в них. Не складывалась цельная картинка, не открывалась осмысленная система… Взять многократно повторенные копии, к примеру, спаренные или строенные: они увеличивают силу соответственно во столько же раз. Таким же образом, аналогично растёт и сила аку-аку. Так, если сделать много изображений крабов или лангустов, то их колонии у берегов острова быстро увеличатся и, естественно, возрастёт улов. Вот так легко и просто можно повысить благосостояние. А они почему-то занялись мелкой торговлей и ожиданием работы от всемогущей фирмы «Тангароа»…
Те Каки Хива разъяснял, Тайменев размышлял.
…Стержень взглядов аборигенов можно представить предельно наглядно: между рапануйцами и аку-аку, как своими так и чужими, действует элементарная магическая связь, подчинённая закону «Ты мне, – я тебе». Ещё один универсальный закон человеческого бытия! Вот только каково место глаза в системе местной магии? Предки островитян любили изображать глаза, они встречаются на многих скалах рядом с изображениями птицелюдей. Интересно, что глаза исполинам делали в последнюю очередь, после установки на аху. Зачем так усложнять работу?