Екатерина I: от прачки до самодержицы

Уснуть после этого кошмара не удавалось. Лежать в чужой постели оказалось очень неудобно, особенно, когда рядом лежал человек, который ночью стал причиной моего плача от боли. Я то и дело ворочалась из стороны в сторону в безутешных попытках найти удобную позу, но так и не нашла.

Иоганн ещё спал. Я решила подняться с постели, лежать дальше не было никакого смысла. Сначала я бродила по дому и изучала его. Казалось необычным, что здесь умиротворённо, я привыкла, что в доме пастора всегда очень много шума от большого количества его обитателей. Я всматривалась в окна и видела совсем иное, чем в своём старом доме. От этого мне делалось ещё тоскливее.

Дом Иоганна был, в общем, не плох, не такой большой, как у Глюка, но вполне вместительный, учитывая, что мы будем жить здесь втроем. Хотя в нем совсем не уютно, темно и холодно, на просыревшей мебели беспорядочно валялись какие-то вещи, а её полки покрылись многолетней пылью.

Здесь необходимо убраться. Я не могу жить в столь неприятных условиях.

Приготовив завтрак, я вышла на улицу. Мне просто необходимо освежиться. Запах в доме стоял отвратительный, воздух пропитан «ароматами» тел двух мужчин, которые, судя по всему, не особо любят мыться.

Выйдя во двор, я не обнаружила ни одного знакомого человека.

Мне хотелось побыть одной, и я побрела в сторону леса. Глюк всегда запрещал мне уходить далеко в чащу леса. Я слушалась. Собственно, раньше мне не приходила в голову мысль туда идти, я боялась. Но сейчас я даже буду рада, если затеряюсь где-нибудь и не найду дорогу назад, или если меня сгрызут дикие звери, или разбойники убьют. Во всяком случае, перспектива закончить жизнь вот так кажется мне намного привлекательнее, чем волочить существование в компании ненавистного мужа и его пьющего отца.

Меня хватило на два часа. Я честно не старалась запомнить путь, но страх смерти всё же оказался сильнее, и моё сознание само собой потащило меня обратно.

Трусиха! Жалкая трусиха!

Съесть ядовитый гриб тоже не хватило силы воли.

И звери, как на зло, попрятались.

Делать нечего – пойду домой.

Вернувшись, я увидела озлобленного мужа. Он встретил меня ледяным взглядом и произнес:

– Где ты была?

– Мне не спалось, я решила прогуляться.

– Не уходи больше без моего разрешения. Не должна замужняя баба шляться по улице. Что про меня соседи скажут? Что жена после первой же брачной ночи рога мне пошла ставить?

– Не волнуйся, я никому не попадалась на глаза. Пастор позволял мне гулять, когда …, – не успела я соврать, как Иоганн крикнул на меня:

– Пастора здесь нет! У него ты жила девкой, теперь ты жена и твоя обязанность подчиняться мужу. Тут другие порядки.

– Я поняла, – тихо произнесла я дрожащим от страха голосом.

– Да, чувствую, тебя придется перевоспитывать. Не думал я, что будут проблемы. Глюк обещал мне, что ты будешь хорошей женой, пока что я этого не вижу.

Он ушел работать и появился только ночью, когда я уже спала.

Мои дни в новом доме, казалось, длились целую вечность. Мало-помалу я начинала привыкать ко всему ранее чуждому.

Через три дня после свадьбы, когда мы втроем обедали, Иоганн сообщил о том, что на Мариенбург напали русские и всё здоровое мужское население обязано пойти на войну. Не сказать, что я обрадовалась такому положению вещей, но всё же еле смогла сдержать улыбку. В конце концов, для меня уход мужа на войну ещё не означает обретения свободы, я останусь теперь с его циничным больным отцом, который не особо жалует меня. Он то и дело норовил сделать мне замечание по любому поводу. Человек очень неприятный. Его недолюбливал и сам Иоганн, что неудивительно, потому что, когда он объявил нам о том, что уходит на войну и не известно, выживет ли он там, его отец даже не приподнял бровей, продолжая ковыряться ложкой в тарелке, пытаясь выскрести прилипшие к бокам посуды остатки еды.

– Когда ты отправляешься? – поинтересовалась я как можно более отчаянным тоном.

– Завтра на рассвете. Сегодня я лягу рано, а ты спать не будешь, приготовишь мне побольше еды с собой и выстираешь одежды с запасом, – ответил Иоганн как обычно сердито.

Так и случилось. Почти сразу же после приема пищи мой муж отправился в спальню, а я принялась за готовку и стирку. Всю ночь, не смыкая глаз, я старательно готовила Иоганна к суровым условиям войны. Встав утром, он искупался, оделся, поел и без особых прощальных речей ушел на общее место сбора солдат.

Вопреки моим ожиданиям, жизнь без мужа стала для меня большим адом, чем с ним. Свёкор потерял всяческий контроль над своим поведением в отношении меня. После ухода сына на войну, он ежедневно стал употреблять спиртные напитки. Целыми днями я находилась в доме одна. Он уходил бог знает куда ещё до моего пробуждения и возвращался глубокой ночью. А однажды и вовсе случилось ужасное.

Как обычно я уже лежала в кровати, когда отец моего мужа вернулся домой и начал громить всю посуду и мебель на кухне. Через две минуты я уже стояла перед ним, оценивая, сколько часов мне придётся убираться здесь и сколько полок придётся снова прибивать к стене. Пока я пыталась спасти компот, не успевший ещё полностью вылиться из банки, пьяница выкрикивал бранные слова в мой адрес, размахивая руками. Я совсем не была готова к тому, что его кулак прилетит мне по губе. От сильного удара я вмиг оказалась на деревянном полу рядом с осколками разбитых банок. Я не сразу почувствовала боль на месте удара, только позже, дотронувшись до губ, обнаружила следы запёкшейся крови. На этом дебош не закончился. Старик подхватил меня за волосы и стал волочить в разные стороны. Сам он едва держался на ногах, поэтому не смог устоять и вскоре оказался рядом со мной на полу. Мне удалось быстро подняться и схватить со стола первый попавшийся на руки предмет. Им оказался нож. Отец Иоганна не на шутку перепугался и перестал что-либо делать. Воспользовавшись такой возможностью, я метнулась к двери и побежала в дом пастора. Я слышала, как за мной некоторое время пытался бежать свёкор, но, в силу своего пожилого возраста и состояния, он не смог меня догнать, но ещё несколько раз крикнул мне в след:

– Тварь! Тварь! Тварь!

В доме пастора не горел свет, все уже спали, и мне пришлось долго биться ладонями об дверь. Когда пастор наконец-то открыл, я свалилась от бессилия прямо ему на руки. Он был в ужасе, стал звать на помощь свою жену.

– Господи, кто сотворил с тобой такое, дитя моё? – сокрушался он, хватаясь за голову.

Я не могла вымолвить ни слова. Чувствовалась какая-то слабость, я постепенно стала терять сознание. В голове крутились лишь обрывки того, что попадалось мне на глаза и уши.

– Марта, Мартушка, – звала жена пастора.

– Очнись, девонька, – доносился голос Глюка.

Я почувствовала что-то зловонное, и голова стала понемногу проясняться. Я всё ещё лежала на руках у пастора, а кто-то из его воспитанников подносил к моему носу охапку цветов василистника15, который и привёл меня в чувство благодаря своему дурному запаху. Раскашлявшись от мерзкого аромата цветка, я приоткрыла глаза. Всё, что помню – это много людей вокруг меня, суетливых и напуганных. Крики побледневшего пастора приглушённо доносились до моих ушей, но реагировать я на них была не в состоянии.

– Уложи ее на кровать, – сказала его жена, – Сейчас ей станет лучше.

И правда, спустя какое-то время я стала понимать происходящее, но легче от этого не стало. Глаза наполнились горькими слезами. Мыслями я ещё была в том злополучном доме. Со мной никто никогда не обращался так жестоко, как свёкор. Хотя я и жила на правах служанки в доме пастора, всё же не знала, что такое насилие и унижение.

– Твой муж тебя избил? – спросил кто-то из воспитанников.

– Нет, – прошептала я, – Его отец.

По комнате пронеслось негодование.

– Как же так, Мартушка? – изумился Глюк, – Ты что-то натворила?

– Ничего, – едва слышно ответила я, – Он был пьян, потому и набросился на меня с кулаками.

– Иоганн не защитил тебя?

– Его забрали на войну.

– Ах, да, конечно же, совсем из головы вылетело. Нужно было тебя забрать оттуда к себе, когда всех мужчин призвали.

– Пастор, я не хочу возвращаться в эту проклятую семью. Позвольте мне остаться, – умоляла я, целуя руку Глюка.

– Конечно, ты останешься здесь. Мы позаботимся о тебе. Отдохни теперь. Придёшь в себя, и будем решать, что делать дальше, когда твой муж вернётся.

Следующие несколько дней Глюк почти не выходил из своей коморки, где всё время молился. Его мучала совесть. Он считал себя виноватым в том, что со мной произошло. В попытках утешить, я несколько раз подходила к его двери и заговаривала с ним, но ответа не следовало. Не понимает ведь, что своим молчанием делает мне ещё хуже. Каждый раз, увидев незажившие следы от ран на моем лице, он гневался на себя. Даже, когда я полностью оправилась, пастор не переставал корчить гримасу боли при виде меня.

Напряжённая обстановка в доме была не только по поводу случившегося со мной. Сейчас весь город обеспокоен нашествием русской армии. Они вот-вот захватят нашу крепость, а если это произойдёт, то Мариенбург будет подвергнут разорению. Наше ополчение передало, что московиты семимильными шагами приближаются к городу. Латвийские солдаты то и дело возвращались обескровленные, раненные и полуживые. Я не знала, жив ли мой муж, о нём ничего не было слышно.

Надежда на удержание Мариенбурга день ото дня сводилась к нулю. Так, вплотную подойдя к нашей крепости, русской армии всё же удалось её захватить. В городе начался хаос, русские бесчинствовали: убивали мужчин, насиловали женщин, забирали всё имущество у народа, не оставляя ничего. Несчастные, подвергшиеся разорению, приходили к нам, пастор принимал всех и обеспечивал им кров. Здесь каждый чувствовал себя под защитой. Даже жестокая русская армия не решалась посягать на дом священнослужителя.

Глюк каждый день ходил в шатер к генералу русской армии просить пресечь дикое поведение среди армии в отношении мирного населения, но ни одна его попытка не увенчалась успехом. Фельдмаршал то совсем не впускал пастора в свой шатёр, то безучастно выслушивал, но ничего не предпринимал. Жизнь в городе словно остановилась, каждый боялся выйти из дома. Когда давление народа на пастора стало усиливаться, он решил действовать по-иному, было принято решение идти к генералу большой толпой в надежде, что он не сможет отказать целому скоплению людей. Всего желающих собралось четыре десятка человек, в том числе все, кто находились под покровительством пастора. Мне эта затея казалась сомнительной. Не думаю, что к мнению простого народа станут прислушиваться.

Когда толпа всё же ворвалась в шатер, генерал сидел за столом и лениво строчил что-то в своих бумагах. Этим человеком оказался мужчина лет пятидесяти. Выглядел он, правда, плохо. Я бы приняла его за старика, если бы не знала его возраста. Мужчина был достаточно высок и толст. Седые засаленные волосы беспорядочно торчали на лысеющей голове. Широкие брови, большие глаза, аристократический нос, тонкие губы – всё передавало его суровый нрав. Генерал был хорошо одет, на нём был тёмный мундир. Он спокойно поднял голову на пастора, кинул взгляд на всех остальных и невозмутимо продолжил свою работу. Казалось, он вообще не слушал вдохновенных речей служителя храма.

– Я прошу Вас, благородный генерал, прекратить бесконечные потоки безобразного поведения со стороны вашей армии, – так закончил свою молву пастор.

– Ну что Вы столь негостеприимны. А знаете ли Вы, что армия русского государства самая сильная. Таких людей, как у нас во всем мире не сыщите. С такой отвагой в бой идут. Герои! Они долго воевали, несколько месяцев не видели своих жен, теряли друзей на полях сражений, а теперь им просто хочется отдохнуть. Да, нравятся им ваши женщины, вон какие миловидные, черт бы их побрал. Что я им откажу что ли. Не враг я своим солдатам, в конце концов, – с этими словами фельдмаршал встал с места и легким движением руки продемонстрировал свое нежелание с нами больше говорить.

– Как же так, генерал. Неужто так и будет продолжаться? – не унимался пастор. – Это возмутительно. Мы добровольно подписали с вами соглашение о сдаче города взамен на ваше обязательство не громить его.

– А кто его громит? Мы не уничтожаем город.

– Вы разграбляете его жителей.

– В соглашении не было сказано ни слова о неприкосновенности жителей.

Пастор не желал уступать, пытался возражать, чем явно привёл в бешенство престарелого генерала.

– Ох, как ты мне надоел, поп. Ладно, дам я указ армии о прекращении насилия, но с одним условием. Нам нужно в государство трофей вести. Брать в вашем городе нечего, ценностей никаких, а не принято у нас без ничего возвращаться. Так что мы соберём пленных, тысячи две человек обоего пола, не больных, не стариков.

– Ваше условие унизительно и невыполнимо. Мы не согласны с этим.

Генерал был не на шутку разъярён, видно было, что его терпение на исходе и тогда, грубо топнув сапогом о землю, он закричал:

– Всё, надоело. Я вас не спрашиваю. Мы увезём пленных и точка, – он издал громкий свист и вскоре у входа в шатер показались кавалеристы с фузеями в руках. – А ну выбирайте среди них самых крепких мужчин и самых красивых женщин.

Солдаты важно стали отбирать людей. Неожиданно один из мужчин, не выдержав того, что кавалерист стал уводить его жену, начал с ним драку. Остальные мужчины тоже вступили в побоище. Всё это продолжалось не долго, один из кавалеристов выстрелил недовольному мужу в спину, от чего тот в сию же секунду упал замертво. Вот тут-то начался настоящий хаос: толпа пустилась прочь из шатра, а пришедшие на подмогу кавалеристам, драгуны стали хватать всех подряд и уводить куда-то.

Я тоже попыталась бежать, но уже у выхода из шатра я оказалась в крепких руках солдата. Он вцепился в мою талию, легко поднял над землёй и затащил внутрь. Я кричала, брыкалась, но всё оказалось бессмысленно – вокруг было столько шума, что услышать меня было невозможно, голос терялся среди прочих воплей таких же беспомощных женщин и мужчин. Пастор не попадался мне на глаза. Собственно, больше не от кого было ждать помощи.

Раздалось ещё несколько выстрелов, а через пару минут шатёр уже был пуст. Меня и остальных пленённых завели в другой шатёр. Генерал уже был там. Он велел выстроить нас в одну шеренгу и стал осматривать, словно охотник добычу. Когда очередь дошла до меня, он схватил меня за руку и отодвинул в другое место. После этого солдаты собрали всех в кучу и снова повели куда-то. Здесь остались только мы с генералом. Он повёл меня вглубь шатра, где, по всей видимости, находились его личные покои. Там была небольшая кровать, ограждённая ширмой и стол, на которой стояли ваза с яблоками и бутылка рома.

Генерал сел за стол и учтиво предложил мне составить ему компанию. Я не реагировала на его слова, стояла молча, боясь пошевелиться.

– Не хочешь есть? Ладно, заставлять не буду. После такого у кого угодно аппетит пропадёт. Как тебя звать? – спросил фельдмаршал.

– Мартой, – промычала я, спустя некоторое время.

– Ты очень милая, Марта. Я сразу заметил тебя среди прочих. Отныне будешь жить здесь со мной.

Я вся в слезах упала к нему в ноги и стала молить отпустить меня. Пришлось даже сказать, что я больна, но генерал не поверил моим неубедительным словам, а только улыбнулся мне в ответ и протянул руку, чтобы я поднялась с грязной земли.

– Не бойся, я на твою девичью честь покушаться не собираюсь. Ты здесь не для этого.

Теперь я точно удивлена. На что я ему тогда понадобилась?

Я непонимающе смотрела на генерала, пытаясь понять, чего он от меня ждёт.

– Ну что ты на меня уставилась? – засмеялся генерал. – Садись давай, отобедаем. Сейчас мясо принесут. Сегодня утром поймали в ваших лесах кабана, долго его готовили, вот, наконец, и опробуем.

– Зачем я вам? – не выдержав, спросила я.

– Одиноко мне здесь. Ещё не известно, сколько тут придётся пробыть. Надоело с одними мужиками общаться, хочется слышать женский голосок.

Вот-те на! Даже не вериться. Может, он таким образом решил надо мной подшутить?

– Ты танцы какие-нибудь знаешь? – продолжил старик.

– Нет, – пробурчала я.

– Ну, нет, так нет. Значит, песни будешь петь.

– Я не умею петь.

– Да что ты заладила, не умею, не знаю. Ух, ладно, тогда просто разговаривать будем. По глазам вижу, что девушка ты не простая. Меня, кстати, Шереметевым Борисом Петровичем зовут.

Его слова не переставали меня удивлять. Я и в мыслях не могла допустить, что всё пойдет именно так, а не иначе.

– Борис Петрович, умоляю, отпустите меня.

– Не могу. Да и зачем тебе возвращаться? Город захвачен, скоро в нём жить будет невозможно. У тебя семья есть?

– Нет, – соврала я.

– Вот видишь, куда тогда стремишься? А здесь тебе все условия. Будет где спать, голодать не будешь. Ты главное относись ко мне с уважением, тогда проблем не будет. Мы с тобой поладим. Обещаю, что скучать со мной не будешь.

Перспектива остаться в шатре с вражеским генералом вызывала смешанные чувства. Я, конечно, не переставала надеяться, что пастор найдёт способ выдворить меня отсюда, но всё это казалось практически несбыточным. Выкрасть меня из плена он точно не в силах, потому что добраться до генеральского шатра не представляется возможным, он не сможет пройти незамеченным среди сотен солдат, которые здесь повсюду. С Шереметевым он не сможет договориться. Это однозначно. Хуже мое положение уже точно не станет. Вернуться с плена для меня не лучший вариант, скорее даже наихудший.

Что может ждать девушку, вернувшуюся из пленения? Как минимум отчуждение и одиночество. Кто поверит, если я заявлю, что не подвергалась срамному насилию? К тому же, где подтверждение тому, что я не была заражена болезнью после предполагаемой связи с насильниками. Иоганн от меня отвернётся, если вернётся живым. После такого замуж больше не возьмут. Да что там замуж, даже простые прохожие станут меня сторониться. Смогу ли я смотреть пастору в глаза без чувства стыда?

Что ж, похоже, мне стоит смириться и просто плыть по течению, ничего не предпринимая.

Так и случилось. Мне ничего не оставалось, как остаться в плену. Впрочем, «пленом» место, в котором я оказалась, назвать трудно. Условия хоть и полевые, но всё же лучше, чем тот же дом Иоганна. В моем распоряжении была довольно большая часть шатра генерала. Для меня здесь установили кровать. Каждое утро подпоручики заносили мне чан с водой, чтобы я могла умыться.

К новому обществу я, как ни странно, привыкла быстро. С фельдмаршалом скучать не приходилось. Он оказался добрым и весёлым человеком, а также интересным собеседником. Каждый вечер, после ужина, мы проводили время за разговорами. В основном говорил он, а я буквально не могла оторвать ушей от его рассказов о русском нраве, царе и великолепии Московии. Подобные беседы пробуждали во мне живой интерес, и ночью вместо сна я погружалась в мечты о дальнем путешествии в Российское царство.

Шереметев относился ко мне весьма благосклонно, почти как к дочери. С утра до вечера он занимался делами армии, а вечер обязательно посвящал мне. В этом человеке я открыла для себя двух совершенно разных личностей: один – генерал армии, выдающийся полководец с непререкаемым авторитетом, статный, серьёзный и суровый. Он позволял себе вести себя пошловато по отношения ко мне, когда мы находились на виду у солдат. Второй – добрый старик, мечтающий о беззаботной жизни в своём провинциальном имении вдали от городской суеты. Он вынужден был посвятить жизнь столь грубому военному поприщу, а грезил о прекрасном. Из его уст раздавались восхищения музыкой, поэзией, живописью, да чем угодно.

Я перестала его бояться. Наоборот, он стал мне близок как отец, которого я так рано потеряла. Но и я олицетворяла для него недавно умершую дочь. Вот так мы оказались в некотором роде выгодны друг другу.