Падальщики. Книга 2. Восстание

Крупные белоснежные хлопья падали с серых небес, застилая покровом дороги, разбросанные телеги и утварь, а также тела. Их здесь были сотни, но за прошедшие дни снегопад честно выполнял свои обещания и сейчас о смертельных трагедиях напоминали лишь многочисленные кучки, выпирающие из ровного белоснежного полотна.

Невольно вспомнился день, когда мы явились сюда со спецотрядами четыре дня назад, казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Помню, как мы разглядывали покосившиеся хибары и длинные ряды теплиц, деревенщины же с интересом изучали нас, так резко контрастирующих на их фоне своими высокотехнологичными костюмами и снаряжением.

Теперь же здесь нет ни души. Деревня пустая. Мертвая.

Отсутствие людей ярче всего доказывалось растущими на глазах сугробами возле домов, на крышах, в проулках. Тут и там проступали горки недвусмысленной формы, укрывавшие мертвые тела и кровь, которой в этой долине было пролито столько, что деревня превратилась в ад. Сейчас уже и не различишь, какие из снежных куч принадлежат зараженным, жителям или солдатам. Они все похоронены под белоснежным ковром, переливающимся в игривом свете солнечных лучей. Они все нашли одинаковый конец, какой бы разнообразной их жизнь ни была.

– Как он вообще так смог перевернуться?! – удивился Фабио, разорвав затянувшееся молчание. Его черные кудрявые волосы выступали из-под цветастой шапки, как у куклы. Он как будто генетически не был готов к столь суровым холодам, а потому надел на себя в два раза больше одежд, чем каждый из нас. И сейчас все его лицо было укутано в толстый шарф, который ему отдала Хайдрун по пути сюда, лишь бы он перестал ныть и жаловаться на то, что у него отваливается нос.

– Это сделали зараженные.

Мой ответ заставил их всех выпучить глаза и недоверчиво посмотреть на меня. Простите, ребята. Хотела бы я сказать, что это шутка, если бы правда не была столь горькой. В поединке с зараженным один на один у нас нет никаких шансов.

– Я ж говорю, вы понятия не имеете, на что способны эти твари.

По-моему, ребята наконец стали доверять моему опыту борьбы с зараженными. Большинство из ребят видели зараженных всего один раз, который стал для них первым и последним. Я же отстреливаю их уже восемь лет.

– Кажется, там внутри кто-то есть, – Хайдрун отошла от открытого бокового люка, закрывая нос и рот розовой варежкой с голубой снежинкой на тыльной стороне.

– Не смотри туда, – Зелибоба поспешил к люку и отодвинул Хайдрун еще дальше.

Он заглянул внутрь.

– Кажется, это жители деревни, – сообщил он, взглянув на нас.

– Скорее всего, их придавило, когда Аякс перевернули. Там внутри было порядка сорока человек, – ответила я.

– Какой кошмар! Какая жуткая смерть! – Куки отошла от чудо-машины, которая перестала казаться дивом, едва мы узнали, что она стала братской могилой.

– В такой тесноте они не могли находиться долго. Наверное, они открыли люк, чтобы выбраться, и тогда…

– Ну что? Есть идеи?

Я перебила Перчинку, не желая даже на секунду задуматься над участью пойманных в жестокую ловушку людей, и обернулась к Томасу, на лице которого уже читались сложные компьютерные вычисления, а сам он задумчиво тер подбородок.

– Пока что думаю об огромном подъемном кране… или огромном вентиляторе… с огромной удочкой.

Я ободрительно похлопала брата по плечу, мол, продолжай думать, потому что ничего огромного в нашем распоряжении нет.

– Ну удачи. А мы пока займемся деятельностью Падальщиков.

Я оставила наших гениальных инженеров решать проблему из их компетенции и развернулась к моему небольшому импровизированному отряду новобранцев. Вообще, они больше на шайку шпаны похожи. Все укутаны в разноцветные шарфы, шапки, варежки, которые вяжет для них главная модница базы – Хайдрун. У нее специфический радужный вкус и необъяснимая любовь к полоскам. На фоне белоснежного пейзажа ребята пестрели, как павлины. Зато одежда у них новая, опять же благодаря Хайдрун. Она распарывает старые куртки, брюки, и перешивает их, используя утеплители – холлофайбер или синтепон – из отельных подушек. А из униформы отельного персонала и постельного белья, которого в отеле завалялось целыми тоннами, шьет легкую одежду. Вчера она подарила мне комплект сменного нижнего белья, сшитого из детского пододеяльника, я так обрадовалась, ведь у меня в жизни было всего двое трусов да майка, которую я с двенадцати лет ношу. Правда, сдается мне, врет она все, утверждая, что рука Человека-Паука, стреляющая белой паутиной, совершенно случайно оказалась точно посередине моей задницы так, что кажется, будто я этой паутиной испражняюсь. В общем, эта хиппи является обладательницей не только роскошных рыжих волос до пояса, но еще и кучи тараканов в мозгу.

Я заговорила привычным командирским тоном, по которому уже успела соскучиться.

– Итак, мы имеем площадь поиска порядка десяти гектаров. Необходимо пройти по всем улицам, заглянуть в каждый дом. Граница поисков – обрыв, уходящий в тепличную зону. Там ловить нечего.

– А что конкретно мы ищем? – спросила Куки.

– Все, что посчитаете полезным в дальнейшем использовании. Но! Мне нужно кое-что конкретное. Экипировка спецотряда. Это – чудо современной инженерии в условиях вымирания, и мне необходимы все ее части!

Как бы цинично я ни звучала, но мертвецов не вернуть, а наша борьба продолжается, и я буду идиоткой, если похороню здесь не только своих товарищей, но и обмундирование с оружием – единственное, что способно потягаться с зараженным в битве.

Сегодня перед походом я изучила арсенал, собранный ребятами за несколько десятков лет, и скажу одно – этими винтовками и пистолетами еще наши деды пукали. Там даже был Винчестер, разработанный в восьмидесятых годах прошлого столетия. Штука, конечно, адская – бьет наповал, но четырехпатронные дробовики в руках непрофессионала все равно, что веревка с мылом в тех же руках. Но есть там и много чего полезного: гранаты, динамит, острые армейские ножи, грузовые тросы, топоры и даже пара снайперских винтовок. И все же. Экипировка Падальщиков всегда оставалась чудом инженерной мысли во времена постапокалипсиса именно из-за продуманной софт-платформы Фелин, которая обладает искусственным интеллектом. Наши компьютерщики вместе с баллистами и инженерами уже тридцать лет нашпиговывают обмундирование Падальщиков электросхемами и проводами, потому она и весит двадцать шесть килограммов – листовая броня защищает каждое важное соединение проводов костюма, такой опыт не скопировать в кратчайшие сроки.

Я оглядела знакомые пейзажи, чувствуя, как в сердце просыпается печаль утраты. В этом месте умерли не только мои боевые товарищи и простые люди. Здесь умерла я. Здесь я простилась со своей прежней жизнью на подземной базе и обрела новую, пока что непонятную и загадочную, но которую я всеми силами пытаюсь понять.

Я вдруг осознала, что я ведь и вправду считаюсь мертвой в этом мире, а значит по мне провели панихиду. Как-то странно это осознавать, будучи живой. Интересно, как прошла прощальная служба? Наверняка Бриджит рыдала, а потом надралась в стельку в коморке Горе-Федора. Фунчоза насвистывал победную песню. Калеб сохранял искусственно твердое выражение лица, которое я всегда могла раскусить. Несмотря на его сентиментальность, я уверена, он будет отличным командиром. А в том, что он им стал после моей смерти, я даже не сомневалась.

И все же, это не укладывается в голове – я мертва.

– Из записей Фелин в моем планшете известно, что здесь погибло по меньшей мере двадцать бойцов спецотрядов. Наверняка не все они обратились, – сказала я, вернувшись из раздумий на землю.

Я быстро нарисовала на снегу план злополучной деревни, ставшей могилой для нескольких сотен людей, и разделила свое радужное войско на поисковые отряды.

– Фабио, что с рациями? – спросила я у мерзляка.

– Раций всего три. Аккумуляторов хватит не больше, чем на час. Так что выключайте рации, когда не используете их, – пробубнил итальянец из-под толстых слоев шерстяного шарфа.

А потом его ярко-зеленые варежки с оранжевым апельсином в качестве узора раздали нам настолько древние рации, что я хотела разрыдаться. Я словно попала в какую-то бедную африканскую страну накануне гражданской революции. А когда Фабио показал мне, что в моей рации надо вручную соединять провода определенным способом и крутить их, чтобы словить сигнал, я готова была застрелиться. Я, конечно, рада, что выжила, но отсутствие современных технологий меня бесило. Мне позарез нужна моя экипировка!

– А как я найду вас, если рации будут выключены? – Хайдрун задала резонный вопрос и в привычной манере откинула назад свои рыжие длинные волнистые волосы. Эта ее изящность и любовь к красоте никак не шли нынешней ситуации. Они вообще были неуместны в мире, где мы вымираем.

– Предлагаю связываться каждые десять минут. Сверим часы.

Я взглянула на свой планшет.

– Итак, на моих двенадцать минут и сорок секунд. Выставите по…

– У нас нет часов, – Куки перебила меня.

Я взглянула на ребят: Хайдрун плела себе мини-косичку из пары рыжих локонов, Малик с любопытством разглядывал снегиря на ветке, а Свен ковырялся в носу и зевал. Уровень моего психотермометра продолжал медленно расти вверх. Как я скучаю по моей базе, где все было расписано пошагово, девайсы работали, как секундомер на бомбе, а солдаты мне в рот смотрели и ждали приказа, как божье откровение. Я глубоко вдохнула, борясь с напряжением. У меня больше нет отряда, у меня есть группа детей из детского сада. Они не знают, что такое дисциплина, субординация и вообще сидят сейчас на горшках с глупыми выражениями лиц и срут, пока я объясняю им теорию эволюции.

– Тогда считайте! – произнесла я сквозь зубы.

– Десять минут? Как ты себе это представляешь? Я не знаю длительность секунд. Раз, два, три или раз Миссисипи, два Миссипи, три Миссисипи? – спросила Божена с напускным раздражением.

– Я думаю, надо с Миссисипи! – ответила Куки.

– Но скорость счета у всех разная! – возразил Малик, оторвавшись наконец от толстой птички с красной грудкой.

– Это неважно. Все равно будем где-то рядом во времени, – вставила Хайдрун.

– Давай лучше будем кричать «Рация!», когда нам надо что сказать? – вставил Свен, вытащив палец из носа.

– Точно! Здесь же отличное эхо из-за склонов! Да и расстояния небольшие! Услышим! – подхватила Куки.

– Рация! – закричала Божена.

– Рация! – подхватила Хайдрун.

– Рация! – остальные тоже пробовали силу своих голосовых связок.

Эхо разносило крики по лесам, наверное, их услышали зараженные даже в пяти километрах отсюда. А я застыла на месте и наблюдала за тем, как мой импровизированный боевой, или скорее поисковый, отряд сам себе отдавал приказ, выполнял его, оценивал результат и принимал решение, а мое командирское слово вообще ни во что не ставил! Меня тут будто и не было вовсе!

– Вот и отлично! Если найдем что-нибудь интересное, крикнем! – заключила Хайдрун.

– Да! Отлично!

– Пойдемте!

Я стояла посреди площади, пока мои «солдаты» разбредались по сторонам, даже не дождавшись от меня разрешения начать поиски. Перчинка сочувствующе похлопала меня по плечу и отправилась за остальными. Моя командирская жизнь больше никогда не будет прежней.

Погода стояла ясная, солнечная. Я люблю такие зимние дни, когда мороз щиплет нос по-доброму. В лесах вокруг стоял неугомонный щебет птиц. Им было наплевать на трагедию вымирающего вида. Как и нам в свое время было наплевать на вымирание черного носорога, голубого ара, квагги, тигров, гризли и тысяч других животных, ставших жертвами антропогенного фактора – расселения людей по земле.

Красные пузатые тушки снегирей с любопытством изучали нас, как и мы их. Интересно, наблюдали ли они кровавую резню, что произошла здесь четыре дня назад?

Меня невольно уносит назад во времени в тот день, который я никогда не забуду. Я никогда не переживала ничего подобного. Столь массовое нашествие зараженных впишется в историю, если она продлится, конечно. Я не перестаю винить себя в том, что все эти тела вокруг, накрытые толстым слоем снега – моя вина. Мы нашли эту деревню и привели сюда чуму. Как бы я хотела вернуться назад и не преследовать те две красные точки на тепловизоре, которые впоследствии превратились в Маришку и Каришку. Мы бы не нашли деревню, зараженные не выследили бы нас, и я бы не чувствовала этого скребущегося раскаяния в груди.

Я шла вдоль той же улицы между домами, где вместе с солдатами пыталась оторваться от зараженных. Странное чувство. Я вернулась в прошлое, оно казалось таким далеким и в тоже время близким, ведь все это произошло всего несколько дней назад. Лекция Кейна протащила меня сквозь сорок прошедших лет, в течение которых мы вели безуспешную борьбу с вирусом, и принесла в сегодняшний день, когда я даю шанс его теории о спасении человечества. Я переродилась, очнулась от кошмара длиною в жизнь и обрела новое дыхание. Предыдущая жизнь – жизнь до укуса – для меня, как далекий сон, в котором я все делала неправильно.

Я всю ночь не сомкнула глаз, пытаясь найти в плане Кейна огрехи. Их было такое множество, что можно книгу написать. Не знаю, что заставляет меня верить ему. Может быть, надежда? Я ее давно потеряла. На Желяве я жила каждый день просто ради того, чтобы жить. Бесцельное существование в ожидании того дня, когда мы все спасемся, при этом не делая ничего ради этого спасения. А ведь они там на Желяве все так до сих пор и живут. Каждый нашел себе занятие и, как говорится, работу работает, предпочитая взвалить реальное решение проблемы на абстрактные плечи каких-то гениев, ученых, солдат, которые скоро, очень скоро победят там на поверхности, и мы все начнем лучше жить. Такое вот глобальное самоодурачивание, которое медленно убивает нас. Никто не хочет вступать в реальный бой, никто не хочет брать на себя ответственность за судьбы людей. И этот побег от проблемы скоро окончит жизнь человеческого рода, как это и произошло во времена до Вспышки.

Репортажи, документальные фильмы, социальные видеоролики, бесконечные митинги и протесты – люди только и делали, что говорили об опасностях глобального потепления, но в то же время никто ничего решительного не делал. Политиканы боялись потерять очки популярности и предпочитали оттягивать момент принуждения населения прекратить вести тот чересчур расточительный и экологически несообразный стиль жизни, в которому они привыкли. Правительство боялось роста недовольства, ведь никому не нравятся запреты, тут же вспоминаются конституции, конвенции о свободах, которыми люди отстаивали свое право жить так, как им хочется, есть то, что им хочется, жить с тем, с кем им хочется. Слепо веря в то, что эти права – основа демократии, они тормозили процесс экологической реформы.

Люди бастовали против повышения цен на топливо, когда следовало бастовать против ископаемого топлива вообще. Люди выражали недовольство ростом цен на мясные субпродукты, когда следовало изменить устаревшую продовольственную систему. Люди выступали в телевизионных студиях, призывая народ ненавидеть страну-агрессора, когда следовало реформировать внутреннюю политику, полностью зависящую от истощающихся природных залежей минералов и нефти.

Чтобы уменьшить экологический след, оставляемый человеком, нужно было снижать темпы производства, а это влекло за собой необходимость тотального пересмотра продовольственной системы, текстильной промышленности, масштабов вырубки лесов, выкачивания природных ископаемых и водных ресурсов. Но систему никто не менял, просто потому что никто в правительствах не хотел заниматься тем, что не обогащает их собственные карманы. Никто не хотел браться за переделку мировой экономической системы, в которой все работало, как часы.

Как часы на тикающей бомбе.

Анализируя нынешнюю обстановку на Желяве, я понимала, что даже спустя сорок лет после глобальной пандемии, когда людей практически не осталось, когда смерть уже стоит на пороге и тычет в нас своим костлявым пальцем, мы продолжаем следовать той же логике саморазрушения, которой руководствовались наши предки. Мы ничего не предпринимаем, чтобы вырваться из плена, который ведет нас к смерти, потому что мы слишком трусливы, ленивы и эгоистичны. Мне снова и снова вспоминались слова Буддиста, который неустанно повторял, что, если человечество хочет выжить, оно должно переродиться. Как тонко, брат. Ты все это время был прав. Мы должны изменить свое сознание, переделать его, полностью отойти от того эгоистичного образа мышления, наполненного страхом за самого себя, за свой никчемный комфорт, за свою дешевую душонку, и увидеть наконец смысл в единстве.

Оказавшись здесь, услышав Кейна, я вдруг обрела необъяснимое вдохновение, которое не ощущала внутри уже много лет. Наверное, потому что впервые за долгое время у меня появилась четкая цель. Пусть она призрачная, пусть больше похожа на попытку хоть что-нибудь сделать, и пусть я верю в нее слишком сильно, что превращаюсь в слепого фанатика, но эта вера кормит мое рвение изменить мир, заряжает энергией идти до конца, дает сил жертвовать дальше, чтобы стать еще сильнее.

– Ты в порядке?

Голос Куки вывел меня из размышлений.

Мы медленно брели вдоль проулка, изредка вороша кучки снега, чтобы увидеть, кто под ними погребен.

– Все нормально. Просто мне непривычно, когда мои приказы не выполняют, – соврала я.

Куки виновато улыбнулась.

– Извини, мы далеки от солдат. Наша организация подчиняется больше коллективному разуму. Как решит большинство, так и поступаем.

Я кивнула и перешагнула очередной сугроб снега с очертаниями человека. Торчащая из снега синяя кисть была облачена в белую хлопковую рубашку. Это не солдат.

– Тебе, наверное, тяжело здесь находится, – Куки явно желала помешать моему разуму впасть в депрессию.

– Все эти люди погибли из-за нас. Этот грех никогда с души не смыть.

Куки вдруг резко остановилась и дернула меня за руку.

– Ты с ума сошла? Вы тут ни при чем!

Я уставилась на нее с выражением насмешки над ее жалкой попыткой меня успокоить.

– Куки, мне не нужна помощь психолога. Я справлюсь с этим.

– Я серьезно говорю! Зараженные нашли это место еще четыре месяца назад!

На этот раз я сама остановилась.

– О чем ты?

– О том же, о чем мы тебе второй день твердим! Они очень умные! Они способны действовать сообща. Арси наблюдала за этим местом, оно входит в зону покрытия нашего радара. Когда первые зараженные нашли это место, они не напали сразу. Они посчитали количество людей в этой деревне и поняли, что могут прокормиться не только сами, но и поделиться с сородичами. Мы не знаем, как они общаются, но они чувствуют друг друга на расстоянии и способны передавать запахи зова!

– Запахи зова?

– Да, над термином еще надо подумать. Но суть в том, что вы привыкли думать, будто зараженные чуют лишь интенсивность запаха сородичей, что вызывает цепную миграцию. Но это далеко не так. Если мы нападем на зараженного, его братцы-сестры учуют запах агрессии своего сородича и поспешат на помощь. Однажды в лесу Зелибоба пытался напугать зараженного ножом, когда тот попался нам на пути. Ты бы видела, с какой скоростью к нему подоспели остальные! Нас там чуть в клочья не порвали, пока Зелибоба не опустил нож! Он словно волка дразнил! А ведь мы для них не добыча!

Хотелось бы мне посмеяться над гипотезой Куки про запах зова, если бы я сама с этим не столкнулась лицом к лицу в буквальном смысле. Мне вдруг вспомнился тот момент, когда я выставила нож перед Лжелюпито и как он огрызался на него. Черт возьми! Я ж была на грани! Если бы я попыталась его полоснуть, меня бы тут точно сейчас не стояло!

– Мы не знаем, как они общаются, но инстинкт защиты своего товарища им не чужд. Вирус заставляет их проявлять заботу друг о друге, потому что защищает свои инвестиции. Это поразительно! Понимаешь? Вирус создал какое-то подобие единого разума! Что-то вроде «один за всех и все за одного».

– Так значит, зараженные все это время готовились к нападению? – удивилась я.

– Именно! Они подтягивали силы на протяжении четырех месяцев. Рано или поздно они бы все равно напали на деревню.

– Почему вы их не предупредили?! – удивилась я.

– Наш радар улавливает лишь движение, он не температурный. Мы уже после нападения сделали вывод, что видели перемещение зараженных, которые впадали в спячку возле деревни, ожидая прибытие остальных сородичей. Извини, Тесса, но ты снова задаешь неверные вопросы.

Я нахмурилась.

– Почему зараженные напали именно в день вашего приезда? – подсказывала Куки. – Они сообразили, что вы организовываете эвакуацию? Или же они узнали ваше боевое снаряжение и поняли, что вы – бойцы спецотряда, занимающиеся эвакуацией? Следишь за мыслью?

Я следила. Куки имела в виду, какую мыслительную способность продемонстрировали зараженные в тот день: способность к прогнозированию, видя, как мы рассаживаем жителей по машинам, или же способность дифференцировать людей по одежде? И то и другое доказывало сложную мыслительную систему, которая примитивным животным недоступна. Вирус и вправду не просто отключил их мозги, он их украл и перезаписал.

Меня вдруг охватил страх перед вирусом, потому что я вообще ничего не знала про него! На что он еще способен? Да и как в столь мелкой частице может быть заложена столь грандиозная программа? Может, миллионы лет назад подобный вирус заразил определенный вид приматов и создал совершенно новый разумный вид – нынешнего человека, который истребил прежнюю менее сообразительную версию?

Мне кажется, у меня скоро мозги закипят от такого количества информации, которую я пытаюсь переварить. Но за последние два дня я поняла о вирусе столько, сколько не узнала за всю жизнь на базе. Мы закрылись от вируса, заперли сами себя в клетке, напуганные даже мыслью изучать его. С другой стороны, Кейну удалось узнать о вирусе так много, благодаря его мутации, из-за которой он может спокойно бродить среди зараженных без страха превратится в их обед.

– Тебе надо зайти к нашим компьютерщикам. Они покажут тебе на картах наращивание сил зараженных перед нападением.

Их двое: Йонас и Арси. Йонаса я еще не видела, а в сегодняшний поход отправилась лишь его коллега. Девчонка боевая, сразу показала мне, что плевать хотела на мои погоны. Она обожала дерматиновые куртки, их у нее было около двадцати штук. Вместо волос у нее были длинные дреды с вплетенными в них синими лентами до пояса, которые она собирала в толстый хвост на затылке. Своей любовью к пирсингу она напомнила мне Фунчозу. На нижней губе с двух сторон и в ноздре висят кольца, одно ухо увешано разными цепями, гвоздиками, кольцами, а на второй раковине висел кафф в виде улыбающегося ленивца. Арси – талантливый хакер, целыми днями напролет путешествует по невидимым цифровым мирам, выискивая все подряд. Арси обычно из отеля никогда не выходит, но рассказы об Аяксе даже ее заинтриговали настолько, что она решилась на четырехчасовой поход в лес.

– Рация! – раздался истошный крик откуда-то с западной стороны деревни.

Ребята были правы. Тут хорошее эхо.

– Кто орет в час утра? – Куки заговорила в рацию.

– Скажи Тесс, что мы нашли одного солдата.

Кажется, это был голос Божены.

– Отлично. Аккуратно снимите с него костюм. Ничего не нажимайте, будьте осторожны с поясом для гранат… – начала я объяснять.

– Что значит «снять костюм»? Я думала, мы только ружье у него заберем!

Почему я не удивлена словам Божены?

– Потому что в сам костюм тоже вшиты провода и электросхемы. Он цельный. Он нужен весь.

– К черту! Сама раздевай труп!

Я тяжело вздохнула. Миллионный раз за день.

Куки посмотрела на меня сочувствующим взглядом. Миллионный раз за день.

– Ждите на месте. Мы идем, – проговорила я устало в рацию.

Боже дай мне сил!

Мы нашли Божену с Маликом на соседней улице. Они стояли возле умершего солдата с белой повязкой на шлеме. Бодхи. Ребята очистили труп от снега, и на том спасибо. Синее лицо было покрыто коричневым слоем застывшей крови, хлеставшей четыре дня назад из основания шеи. Ему почти откусили голову, были видны сломанные шейные позвонки.

Я опустилась перед ним на колено. Пусть он не из моего отряда, но смерть каждого члена спецотрядов я воспринимала очень болезненно. Потому что я знаю, какие эти ребята бесстрашные профессионалы, как долго и упорно они тренируются, насколько они талантливы и самоотверженны. Такие люди не должны умирать, чтобы там ни говорил Буддист о том, что бог всегда забирает самых лучших. Не таким образом! Такой смерти он не заслужил!

Я почувствовала руку на плече. Куки смотрела на меня очередным сочувствующим взглядом. Но в этот раз он был особенным. Он взывал к глубинам ее собственной души, где она тоже хранила печаль утраты дорогих ей людей. Мы живем в безумном мире, где нет ни одного человека, которого бы не тронула скорбь утраты.