Отсебятина и ксебятина. Сборник психосказок
- -
- 100%
- +
Загадочность, тайна, притяжение-ворожба, обещание сказки, полёта.
Сколько принц по чужим пещерам ни лазил, всегда знал, что в любой пещере тайны ровно глоток. А потом будет пусто и скучно. Выпил, усы вытер, пошёл, золото взял… если было там золото. Одни только её, принцессины, барахлюшки, да игрушки, да слёзы ему вослед.
Некрасивая это уже часть сказки получается, малоприятная. А когда уже копья, и палки, и грязи комки от принцессы лететь начинают, то, чтоб не летели, пригождается сдохшая роза. «Не я тебе сердце разбил, а я сам поломался, разбился, и нет у меня больше счастья, вот же, видишь: моя Единственная Роза мертва, засохла она без любви и заботы». И пусть брошенная принцесса делает с розой всё, что хочет: оживить пытается, на стенку в рамочке вешает, молится, убивается, складывает в себя как трофей. И принцессе не так обидно, и у принца есть время, чтоб убежать.
(На поиски новых пещер).
Вот если б она, новая эта принцесса, была принцессой настоящей, и золота было бы у неё невероятное количество, то и нектара, наверное, было бы больше. Потому что принц голову бы ломал: зачем я ей, такой красивой и богатой, нужен? За что она меня полюбила?
III
«Я буду твоя навсегда, я пойду за тобой везде», – бормотала спящая, доверчивая ненастоящая принцесса. Она отвязала шляпку, распрощалась с няньками и суровым отцом, предупреждавшим её не верить никакому незнакомцу. Она законопатила щели разума, решила, что она девочка и потому ей можно купаться в счастье.
«Пойдешь за мною везде – нет, этого нам не надо», — решил принц. Взял золото, забрал обратно жёлтый камень, сломал сам свою розу. Пусть принцесса думает, что она разбила ему сердце и он страдает, тогда можно будет снова зайти к ней при случае (ягод поесть, соперников разогнать).
Потому что все путники иногда делаются усталыми. И не надо портить отношения с пещерой, в которой очаг для тебя не остыл. Принц оставил табличку у входа… нет, визитную карточку.
Принцесса проснулась, нашла себя одной, а пещеру пустой и ограбленной. И табличку нашла, которой её одарили: «Здесь был Принц». И запах везде, чужой, невыносимый, прежде бывший родным, и розу поломанную.
Прибралась, заперлась на двести замков.
У игрушек своих попросила прощенья.
И у тех, на кого смотрела с жалостью прежде, что одни, а она не одна; ведь казалось ей, что всякий ищет того же, всякий хочет быть не одним, идти вместе, разделять горе, боль, радость, цветение, моря, звезды, старость, и через смерть пойти вместе дальше, не разделяясь, зная: самое главное мы нашли. Ради главного прочь остальные соблазны. Нашли друг друга.
IV
Знала она, что всегда так бывает, как только расслабишься. Как только доверишься, расцветёшь, ключ от тайной хранилищницы отдашь, тут-то он, родимый, как льстивый вор, и скажет:
«Нам не по пути, милая, мы разного хотим, тебе в другую сторону, вон твоя остановка».
Но до того, пока не поверила, не отдала, будет он, как вор, соблазнять, будто ему того же, что и тебе, надо.
Будет розу подсовывать.
Будет на вершину горы тебя возносить.
Так тысячу раз с ней, принцессой, бывало, и она того не боялась. Ну, почти. Всё же тут просчитано, проверено: поверишь на 100 капель счастья, получишь 100 капель счастья и 100 капель боли. Взойдешь на 100-метровую вершину, получишь ровно 100 метров высоты и 100 метров падения. Да и шла она к принцу, как на расстрел: зная, что расстреляет, и разрешая себе расстреляться.
Так-то оно так, и пусть падение неизбежно. Но и времени у неё не вагон. Нет времени ждать, пока захочет кто-нибудь пойти с ней дальше, не разделяясь. Поэтому, кто первый пришёл, тот и принц. Любви-то хочется. И хоть какого-нибудь света. Хотя бы от камня.
Да и розу он ей оставит. Каждый из принцев оставляет ей свою Единственную Розу, как утешение. Можно что угодно с розою делать: оживлять её (и станешь целительницей и спасителем), на стенку вешать в рамочке (и другие будут сочувствовать тебе), молиться (и всегда благовонная аура будет в доме, где всё посвящено прекрасному). Можно убиваться (и будешь любящей и сострадательной, ибо раскаялась, но обратной дороги нет). Можно сделать розу трофеем, хвастаться подругам, какая ты сердцеедка. Вот всего сколько, оказывается, подарил ей принц, всего-то за ночь проведённую: и могущество, и духовную красоту, и возвышенность, и лебединую верность, и непобедимую привлекательность. Что понравится, то и примерь, в том и живи. Портит картину лишь знание, что у принца подрастает новый розарий, а у принцессы – гербарий. Знание это делает сказку некрасивой и малоприятной.
V
Придёт снова к ней принц. И спросит с порога, есть ли компот из предвкушений, надежд, обещаний и искусственной красоты. Сварит принцесса компот, но отдаст его не задаром, а за аванс — жёлтый камень, усилитель иллюзий; и за вознаграждение (за Единственную Розу, которая непременно умрёт).
Так они и будут играть друг с другом вечно, не соединяясь.
То отдаляясь, то приближаясь.
А то, представьте себе… самое худшее, что можно представить. Живёт напротив парочка уже сто лет. Не принц и не принцесса. Хомяки как будто.
Он к ней привык, всегда вместе. Она к нему привыкла, всегда вместе. Как нога и рука. Кажется, и замечать друг друга перестали.
Внимания перестали на это обращать. Есть и есть кто-то рядом, всегда тут и был, не денется никуда, добиваться не надо, любит, сбежать не пытается. На сторону, на поиск приключений, не хотят: лень им, обоим. Может, они кастрированные оба? Да нет, иногда хомячата рождаются.
Ни тебе иллюзий, ни компота из фей, ни измен, ни слёз, ни ножа под подушкой. Об чём они живут? Чего они вообще вот так живут, не разделяясь? Это же как с самим собой: сам себя лучше всех понимаешь, но для разговора всё равно собеседника ищешь другого. Такого, чтобы не понял тебя, чтоб заманил куда-то, чтоб доказать ему, убедить, победить его, побороть, склонить его на свою сторону, предать, оттолкнуть, испугать, притянуть, привлечь, соблазнить… и чтобы взять от него и убежать, и чтобы дать ему и получить в дар, и чтобы сварить компот, сила которого в первом глотке, а дальше пей не пей — всё будет однообразно.
Чтоб наиграться вдоволь и устать, треснуть хорошенько друг друга совочками, посыпать песком и пеплом, подраться, помириться, расцарапать друг другу морды и совместно напиться компоту. В том жизнь. Нет тут ничьей вины, а исключительно природа такая человеческая.
Все же знают, что близкие люди нужны, чтобы использовать их для удовольствия и ради страданий.
Необходимость в страдании такая же, как в удовольствии, потому что удовольствие у человека, по природе его, эндогенно-опиатное, и к нему появляется толерантность.
Затем и нужно устать, помаяться и побиться, совершить много глупых и вредных поступков, чтобы потом отдохнуть. Получить прощение, напитаться тем удовольствием, от которого отвык. А иначе не штырит компот, ну не штырит!
Правда о жизни и смерти
Жизнь крепко спала всю ночь и видела длинные разноцветные сны. С первым лучом солнца Жизнь вскочила и побежала к зеркалу, любоваться.
Хорошая штука Жизнь!
Далее прекрасная Жизнь умывалась, чистила зубки и делала зарядку ради здоровья тела. Тело у неё тоже было прекрасное.
Потом Жизнь одевалась. У нее много платьев. Все платья, существующие в мире, её. Она не может допустить, чтобы какое-то платье ей не принадлежало.
Одевшись, Жизнь украшает себя камешками, перышками, бусинками, ниточками, платочками и монетками, а также всем, чем можно себя украсить. Она укладывает волосы, красит лицо, смотрит, не появились ли морщины. Нет, Жизнь как прежде молода, очень молода. Она прекрасна.
Сейчас она побежит работать и учиться одновременно. Она всегда торопится. Должно быть, у нее мало времени. Она сама так считает, поэтому и спешит.
Вот ей стало вдруг неуютно, нехорошо даже. Это её мать встала рядом. Жизнь не любит свою мать.
Точнее, она её ненавидит. Избегает и боится. И о ней не думает. Главное – не попасться матери на глаза. Жизнь считает, что её мать самое отвратительное из существ на планете и в космосе.
Жизнь видит её безобразной старухой. Она зовёт её Смертью, хотя имя той было Бессмертие.
«Бессмертие – это я!» – заявляет Жизнь.
«Хорошо, пусть будет так», – соглашается Смерть.
Смерть всегда и со всем соглашалась.
Вот и сейчас Смерть постояла, посмотрела на своё дитя и отошла. Она приходит только тогда, когда её зовут.
Но Жизнь заметила и крикнула: «Пошла ты!»
Смерть ушла подальше.
И Жизнь засмеялась.
И, радостная, побежала учиться, работать, веселиться и развлекаться одновременно.
Впопыхах она толкала, бежала, спотыкалась, падала, разбивала себе нос и бежала дальше. Она расталкивала всё, стоящее у неё на пути, разбивала молоточком препятствия, сокрушала разные стены. И строила новые из песка.
Если кто-то вдруг мешал ей, она брала подручное средство и убивала его, чтоб не мешал. Мир принадлежал Жизни.
Она брала в мире всё, до чего могла дотянуться. И украшала этим свой дом. Дом был огромен, чтобы смог вместить в себя все украшения. Но Жизни всегда не хватало в нём места. Она строила и строила новые комнаты, и снова украшала их всем подряд.
«Мир мой», – заявила Жизнь.
«Хорошо», – разрешила Смерть.
Смерть вообще всегда со всем соглашалась.
Поэтому Смерть была бездомной, не имела одежды и ела то, что могла найти. Впрочем, она никогда не бывала особенно голодна.
Когда наступали холода, Смерть заворачивалась в выброшенные Жизнью тряпки. Зеркала у неё не было. Смерть долго думала, но так и не поняла, зачем нужно в него смотреть.
Смерть не была безобразной. Просто мир был один, и она делила его с Жизнью. А Жизнь однажды потребовала у неё: «Отдай мне красоту!»
«Ещё! Всю!» – так Жизнь получила всю красоту, что была в мире.
Получила, стала радоваться и прыгать, держа всю красоту в своих руках.
Смерть наблюдала за ней с любовью.
Любить – это была функция Смерти. Жизнь не умела любить. Точнее, то, что Жизнь называла любовью, было на самом деле чем-то другим.
Жизнь умела привязываться, чтобы получить своё. Своё ей нужно было всякое: всё, что имеет красоту; всё, что умеет радовать; всё, что способно приносить пользу. Потому что Жизнь, на самом деле, была хрупка и ранима. Она тянулась к сильным и надёжным, к прекрасным и добрым, к богатым и умным, и особенно к самым счастливым. Ей хотелось проглотить и всосать всех их в себя. Но она называла это любовью.
Добрые чувства, как платья, были её одеждой. Иногда она разнообразила свой переменчивый облик чувствами горячими и злыми, когда хотела этого. Но под верхним платьем гнева у Жизни было надето исподнее доброты и благодарности. Жизнь считала себя красивее в нежном нижнем белье.
Как приятно было вечером, наедине с собою или с любимым, обнажить плечико в невинной легкой белой сорочке доброты…
А затем Жизнь надевала камуфляж и бросалась в атаку. Она защищала себя, разрушала, строила, хватала, брала, бросала, бежала, падала, вытирала кому-то кровь.
Попутно она успевала читать добрые и хорошие книги, а также плохие и злые. При этом она часто плакала и одевалась в свои слёзы, как в платье. И смотрела в зеркало.
Жизнь любила жалеть несчастных и больных. Ей нравилось, что она довольна и здорова.
И бежала жить вперёд.
Вообще Жизнь никогда не ходила назад. Вправо и влево погулять могла, могла описать сложную запутанную кривую, но только прямо вперёд было её любимой дорогой.
Иногда на дорожке встречался ей кто-то мёртвый, воробей, или… или… Может быть, не мертвый, а больной. Просящий у неё помощи.
Цепляющийся за её ноги. Вонючий. Заразный. От него так и веяло смертью. Жизнь отбегала, закрывала глаза. Отталкивала его мерзкие скрюченные руки. Он заплакал. Ну и что. Он ведь уже не такой, как она, Жизнь. А только она имеет право жить. Значит, пусть он зовет к себе Смерть, может быть она ему и поможет.
И больной понимал. Что от Жизни любви не дождешься. Она любит только живое. Да и не любит даже, а ест…
Он звал тогда её маму, Смерть, и она приходила к нему и лечила: гладила по щеке.
Когда Жизнь уставала бегать, она вспоминала про еду. И устраивала застолье.
Жизнь садилась готовить. Готовила долго и замысловато. Раскладывала еду в блюда в прекрасном порядке. Празднично украшала стол.
И долго, долго, долго кушала всё подряд.
После этого Жизнь обычно валялась без сил. Потом начинала тревожиться о своем здоровье и садилась на диеты.
Жизнь очищалась, голодала и была вегетарианкой. Одновременно она кушала много мяса для энергичности. И много сладкого для души.
Вдруг Жизни отчего-то стало плохо. Она утомилась.
Она поранилась в битвах, ей всё вокруг надоело. Хуже всего: те сильные и красивые, которых она прежде любила, достались не ей.
Ведь они принадлежали не Смерти, а сами себе! Поэтому Жизнь не могла прямо потребовать и получить их. И Жизнь упала в печаль.
В печали Жизнь мучилась. Когда ей стало плохо, она позвала свою маму.
И мама пришла.
Смерть всегда приходила к тем, кто звал её, дабы утешить их, потому что сердце её было полно к ним любви.
«Нет, уходи прочь, я звала не тебя!» – закричала Жизнь.
Смерть ушла прочь.
Жизнь повеселела, окрепла, разрумянилась. Снова побежала в атаку. Вновь стала себя украшать.
А потом вдруг у нее округлился живот…
И у нее округлились глаза, увидев Божье чудо.
Жизнь стала матерью.
Но она как будто перестала быть Жизнью.
Жизнь перестала украшаться. Не смотрела в зеркало. Не меняла платья. Ела что придется. Могла ничего не есть. Никуда не бежала. Она вела себя как Смерть.
Она любила.
Кормила кого-то. Вынимала из себя сердце и кормила кого-то сердцем.
Дитя потребовало: «Мне! Красоту!»
«Возьми», – отдала, всю.
Дитя сказало: «Мир – мой!».
Жизнь согласилась.
Потом дитя выросло.
И она снова стала Жизнью. Продолжила себя украшать. Выгнала повзрослевшее дитя вон.
Попыталась отнять у дитя красоту, но не получилось, только кусок себе отщипнула.
Дитя претендовало владеть миром. Оно было сильно, хитро, умно и недоверчиво. Оно пошло на нее войной. Жизнь удивилась и …заболела.
Тяжко заболела.
Тяжело.
Перестала есть, не могла. Жить больше не могла. Была не в силах. Стала плакать.
К ней пришла Смерть. Смерть не приходила просто так. Лишь когда кто-то в ней нуждался.
Она обняла и поцеловала умирающую Жизнь, и помазала её ранки волшебным порошком. И они превратились в ранки маленькие-маленькие… А потом Смерть дунула на них, как в детстве на коленочку, и Жизни стало легко, светло-светло и хорошо, как никогда при… при… жизни?
«Мама, я тебя люблю», – сказала Жизнь.
«Я знаю», – ответила Смерть. – «А ты помнишь, как меня на самом деле зовут?»
– «Тебя зовут Вечность».
Жизнь долго лежала в ласковых объятиях своей мамы.
Она приходила в себя. Отдыхала. Набиралась сил и энергии, полноты и безграничного, плещущего Счастья.
Она медленно дышала, обретала постоянный покой. Черты её лица отпустили красоту, упустили красоту. Но обрели ясность. Чистоту. Она вновь стала маленькой, Божьим чудом.
Научилась плакать. Требовательно кричать. Вот она закричала матери: «Хочу есть, немедленно, прямо сейчас!»
А у её матери ничего с собой нет, ни еды, ни вещей. Она вытаскивает сердце из разреза на платье, и кормит своё дитя сердцем.
И говорит: «Если ты хочешь быть бессмертием, то должна стать похожей на меня.
Ибо бессмертие – это все-таки я, а не ты».
– «Хочу красоту!!!»
Пётр и Феврония
Эта история привлекла меня загадочной нелогичностью.
Крестьянская девушка ультиматумом женит на себе князя (выбор у него невелик: умереть или жениться) и становится причиной государственного раздора. Потом князь возвращает себе княжество, но умирает монахом (и она монахиней); стало быть, перед смертью они развелись и даже детей у них не было. Конец жизни добровольно провели порознь. Зато после смерти их тела мистическим образом оказались в одном гробу. И за всё это они стали святыми покровителями любви и брака.
Нельзя ли было, уважаемый фольклор, выбрать в качестве образца кого-нибудь поромантичнее, да хоть бы и святого Валентина? Ведь валентинки всё равно пишут, невзирая на запреты западных праздников и охаивание Дня всех влюблённых, а петрофевронийки почему-то не пишут. Ошибся, наверно, фольклор?
Но в историях такого глобального уровня не бывает случайностей и ошибок. Была ли любовь? Я использовала метод активного воображения (вход в состояние транса и безоценочное наблюдение), чтобы увидеть, как оно было на самом деле.
Было ли это действительно на самом деле (вряд ли, поскольку историки утверждают, что даже князя с таким именем на Руси не было в ту эпоху), или это история других похожих людей, или это вовсе не люди, а символы и архетипы коллективного бессознательного, или это мои собственные проекции моего бессознательного – да не важно.
Важно, что история есть, и в ней есть и логика и любовь, все паззлы сошлись.
ПЁТР И ФЕВРОНИЯ.
Картинка первая. Феврония ждёт великих гостей — княжеских визитёров. Очень волнуется. Она про князя знает только хорошее, она его уже любит (заочно), он для неё почти кумир.
Князь входит, она видит его пустые высокомерные глаза, чувствует его превосходство, его отчуждённость от земного. Простые люди вроде неё для него значат не более, чем одушевлённые зверушки. Режет эта его энергия Февронию, как ножом по сердцу.
Понимает Феврония: если не излечится Пётр от гордыни, то грозит ему смерть, потому что нет ему ниоткуда поддержки и дух его бедствует. Чувствует она так. А если излечится он от гордыни, то сердце его сможет немножко любви от мира, от людей принимать. И целительная эта любовь заразу лихую прогнать с тела может. А если и не справится любовь вселенская с заразою, так хотя бы счастлив князь какое-то время перед смертию побудет.
Очень она хочет принести ему счастья. Но нет у неё ничего, травки только, а они глубоко не идут. Выпьет Пётр травок, да и причинит себе смертельную рану.
Что же у неё есть-то? Да только она сама. Собой, значит, пожертвовать надо.
Тошно Февронии, страшно. Что задумала она: пожертвует собой, поможет ему через себя от гордости излечиться, даст возможность ему таким же, как она, стать… даст возможность.
Может, он ещё и откажется. И тогда ей не придётся покидать родные места, терпеть обиды и поругания, жить не своей жизнью. Он подумает, что берёт её в рай, из грязи в князи, но это для неё будет катастрофа всей её жизни. Может, он и откажется… и она будет свободна; но она не может не предложить, она не вправе, она должна предложить это из любви…
Она предлагает ему на ней жениться.
«А потому что травки не действуют, князь. А потому что ты пока с миром бороться не кончишь, ничего глобально с тобой не изменится. И улучшение твоё временным будет. Я девушка тёмная, я слепая, я не знаю: может, другие какие-то способы есть… может, тебе надо бросить жуткое это твоё княжеское правление и смертоубийственные занятия, и уйти жить отшельником. Но ты же князь, ты нужен народу, от врагов Русь защищаешь, нельзя, значит, тебе уходить.
А раз нельзя тебе плохое бросать, то возьми меня с собой, князь, там вместе как-нибудь разберёмся. Тебя будут бить за меня и ругать, а я буду помогать тебе видеть любовь и смиряться, так сердце твоё и очистится».
Картинка вторая. Пир у князя.
«Вот мои други, собраты мои, вместе со мной кровью мечи обагрявшие. Вот жёны их знатные. Все они меня дурачком считают убогеньким. Мол, лихая заразная хворь помутила ум князя, что дал он себя девке простой опоить-одурманить, пустил её в палаты свои. Фиктивным брак признать требуют. Митрополита, сволочи, подсылают, митрополит уж и прошение Патриарху составил: брак аннулировать по причине княжеского слабоумия.
Смеются над Ней. Убьют ведь Её… Надо бежать.
Куда бежать, как бежать? Растерянность. Не супротив же своих воевать. Знаю, они Её и подкупить пробовали, и запугивать. А Она твёрдословная: «Я женщина замужняя, только мужа слушаюсь, моего господина, а вы, иуды, прочь идите…»
Предлагали ей всё её село возродить, дать денег на стройку храма, больниц, чего она там хочет. Отвечала: «Если муж разрешит».
Я, значит, никто среди этих. По их правилам играю – вместе делим добычу военную, в верности мне клялись. А полновластно княжить тут мне никто не даст. Политика такая.
Февроньюшка, матушка, любушка, что делать будем?»
«А пойдем мы с тобою, Свет очей моих княже, на природу, на волю. Есть у тебя поместье? Где холмы, горы, деревья, озёра. Там у Бога спросим, что делать. А пока будем мирно там жить. Успокоиться нужно тебе… Видишь же, князь, только в спокойном месте болезнь твоя утишается, а в беспокойном растёт. Не хотят они, чтобы ты ими правил, так позволь им это, на то, значит, Божия воля».
«Кто Она мне? Половинка моей души, половинка моего сердца. Жил я без Неё так, словно сердце моё потеряно было. Сколько девушек красивых было! Знатных, ярких, интересных. Послушные были моей воле и моему кошельку. Ни к одной не было у меня доброты и милосердия.
А Она… у Неё сердце такое чистое. Только через Неё я познал спокойствие. Только Она показать мне сумела, что можно остановиться, глаза распахнуть – на небо, на воду… И никто не умрёт от этого, и мир не кончится. И, даже, только тогда не умрёт.
Она показала мне, что всё, за что я держался, и что причиняло мне боль – необязательно, даже умирать не обязательно. Что Бог – это жизнь, Бог живой.
Помню, когда увозить её из деревни собрался, батюшка ко мне прибежал тамошний, духовник, знавший её с малолетства. Просил меня: князь, не делай худое дело, пощади Февроньюшку, дитё ведь это малое. Худому она не научена, трудно ей будет, сгубят её там. Ты её понапрасну сгубишь, по прихоти, мало что ли тебе девок для б..дства! А я его толкнул, поди, мол, дурак, не твоё дело, я Её беречь буду и все условия Ей предоставлю!
А вышло всё по его словам. Только не погубилась Она, а и меня вытащила, второй раз».
«Так оно, значит, в Божьем мире, не в адовом. В адовом мире ты борешься с демоном, и чем более борешься, тем более он тебя изнутри поедает. И нет тому конца, ибо поедает демон даже то, что уже поедено, и нет исцеления.
В Божьем мире надо не бороться. Надо уйти туда, где есть чистота. Надо хранить сердце своё в чистоте. И любовь творить вокруг себя. Как не надо жить в огне, но надо жить в тихом месте, и только когда пожар потухнет и творящие его успокоятся – возвращаться.
Если нужен, сами позовут, сами придут и предложат. Вот же он я. Хочешь, народ, сумятицы и правителей, бьющих тебя палками? Или тишины, спокойствия, мира? Выбирай, народ. А народ, он всегда сердцем чист, он большой Божий ребёнок. Узнал народ, что князя хорошего выгнали, что князь сам ушёл и с женой, которая славная, которая помогала народу. Узнал народ, да и потребовал князя-мученика вернуть. Не обрадовался я даже такому повороту, ибо боялся уже, что всё повторится, что заставят меня творить неправедные дела.