Ведьма из Карачева. Невыдуманная повесть

И проработала я на барабане сколько-то, а ко мне и поставили в пару малого… Рыжего, рябого. И всё он чего-то склабился. Как же я невзлюбила его! Вот и говорю раз ходателю:

– Не хочу я с ним работать.

– Не хочешь? – улыбается: – Ну, тогда иди клочки собирать.

Да это когда прядильшыки прядуть, то от них пенька на полу остается, вот и надо было ее подбирать. Дадуть тебе фартук, веник, ты и ходишь по просаду. Ну, подбирала я, подбирала, потом так-то нагнулась, а прядильшык взял, да и спустил нитку… Ну да, нарочно. Как зацепилася она за волосы, как намоталися на неё! А во больно, сил нетути! Бросила я всё, да опять к ходателю. А он терпеливый был, добрый:

– Опять тебе не угодил? – смотрить и опять улыбается: – Ну, тогда лезь-ка во-он на тот балган. Садись на него верхом и сиди. Весь день сиди и только смотри, как мы работаем. Согласна?

А это такая балка под самой крышей. Летом там жа-арко всегда было, а зимой сквозняки холодные гуляли.

– Да-а, «согласна», – говорю. – Что ж я там делать буду?

– Ну, тогда вот что я тебе скажу. Работа есть работа. Легко ли, тяжело, а привыкать надо. Что ж ты бегаешь?

Хороший ходатель был. С такими и работали, а с плохими не срабатывалися. Что ж, будут чтолича у него работать? Рассчитаются и уйдуть. А хорошо ж это разве, если от ходателя рабочие разбегаются? Вот я такая то… когда костру трясла. Ну накричи он на меня, прогони, не приди я потом? Бародильшыца то за день так кострой заготится49, что та под шшеть подопрёть! Закричить, зашумить… Как же ходатель меня прогонить? А мальчишек, которые лошадь на масленке гоняли, как же ты их прогонишь? Нешто сам мастер потом в погоншыки пойдёть? Не-ет, милая, так-то все и было связано. Лишних рук не держали, а с нужными поступали по-хорошему, а что сейчас говорять, что хозяева, мол, лиходеями были, злодеями… Не знаю, много я где работала, а только раз один и попался… Да расскажу, расскажу.

Пошли мы как-то с девчатами работать к Тетеричу. А про него говорили, что он крепко грубый, хоть и платить хорошо, деньги не задерживаить. И правда. Платил нам, как бородильшыцам, хоть работа и легкая была, кипы жмыхов льняных перебирать. Отломишь кусок жмыха, сотрешь им плесень с цельного и переложишь на другую сторону… А покупали эти жмыхи для коров, телят. И была у этого Тетерича еще маслёнка, как раз рядом с нашим сараем палатка стояла и мужики в ней си-ильные работали… И вот раз сунулся Тетерич к масленшыкам этим, да как заорал, заругался матом! А потом что-то и затих. И вдруг видим: как катится кубарем из этой палатки через порог, да ползком, ползком в сторону, а масленшык веревкой его лупить. Ну, покричал этот Тетерич, покричал возле палатки, поплевался-поплевался, да и пошел. Во, как… Могли за себя постоять, у кого сила была! А над нами, девчонками, можно было и поиздеваться. Что ж этот Тетерич устраивал? Сейчас выйдить на балкон, позовёть нас из сарая, сунить своему сыну кнут в руки… И было-то этому малому еще годов десять, должно… Так сунить ему кнут, а он, паразит, как начнёть нас гонять по двору, как врежить-врежить этим кнутом по ногам! Бегаем с девками, прыгаем, как козы, а батя стоить на балконе и хохочить. Весело ему!.. А малый до тех пор нас гоняить, пока мужики из маслёнки ни выскочуть да ни начнуть ругаться. Ну, а потом повадился этот малый и в палатку к нам приходить, как что, и вотон. А посреди неё горкой семя льняное был насыпан, и вот как только начнёть нас гонять, а мы в это семя прыгать. Но в него-то как сиганёшь, так сразу и завязнешь, а малый этот сразу кнутом тебя, кнутом!.. Во, видишь, какой паразит был! Терпели мы, терпели, а потом и сообразили. Начал так-то нас гонять, а мы возьми да толкни на него кипу жмыхов. Загремели они на него… Забился под ними, закричал, а мы подхватилися да бежать. И что уж с этим малым сталося, потом не слыхали, но к Тетеричу больше не вернулися, тут-то он нас и видел.

Так что были, были издеватели, но на нашей фабрике ходатели умели ладить… как Серков, о котором я тебе уже говорила. Поставил он меня тогда к двум прядильшыкам бородильшыцей, а я, как на грех, и приглянулась одному. Так что ж, подойдёть, бывало, ко мне, возьмёть горсть пеньки еще не бородёной и пошел прясть. Он же опытный прядильшык был, мог и из такой… А мне и легче, кон то мой растёть, могу я теперича и в обед отдохнуть подольше, и домой уйти пораньше. Ну, а потом начал он ухаживать за мной. Как обед – и вотон. А раз пришел да как облапить! А я ж этого терпеть не могла! Как толкнула его от себя-то, да к ходателю. Ну, тот – на него:

– Ты чаво к девчонке лезешь? Ровни себе не найдешь, чтолича?

Вот потом и взъелся этот прядильшык на меня. Только положу папушу50, а он и подойдёть: «Давай сюда». Ну совсем меня вымучил! Раз так-то поглядела на него да говорю:

– Уходи ты, пожалуйста, к другой бородильшыце. Не могу я больше с тобой…

– Не-е, – он-то, – мне и твои папуши хороши.

До слез меня довел! Рассказала мамке, а она:

– Если останешься – замучить он тебя.

И ушла я с бородильшыц. Ушла учиться на чёску… А вот что за чёска. Стоишь, бывало, возле зубцов, набрасываешь горсть пеньки на них, и-и на себя тянешь, набрасываешь и-и на себя. И вот так проработаешь эту чёску, что она как шелковая становилася. Останется от неё только третья часть, прочёсок. Хоть сейчас из него пряди. Потом скручиваешь его и кладешь, скручиваешь и кладешь… Да продавали их потом куда-то, и далеко, должно. Помню, приезжали купцы заграничные и все хормучуть так-то, хормочуть по-своему. Или немцы, или ишшо кто… На чёске хорошо платили, но крепко ж трудно было! Полгода всего я на ней проработала и снова ушла к прядильшыкам, но и теперь помню, как же лихо пришлося! На бародке-то зубцы в два ряда стояли и пеньку через них легче было протягивать, а через шшеть… Она ж в пять рядов и высотой в мой рост. Возьмешь горсть пеньки, накрутишь на руку и протягиваешь, протягиваешь через эту шшеть. А другой раз ка-ак дёрнешь!.. Так кажется, что всё у тебя из нутра-то… Помучилася я, помучилася и больше не смогла. Силенок маловато оказалося. Уж больно харчи плохие были.

Примечания