Не чувствуй ко мне любовь

Марта

Меня видят как яркую девушку с огнём в голосе, с дерзкой улыбкой и походкой человека, привыкшего побеждать. Как энергичную и непоколебимую. Ту, что всегда найдёт, чем парировать, не отступит, не дрогнет, не даст себя в обиду. Люди, встречая меня, думают, что я из тех, кто знает себе цену и никогда не продешевит. Но никто — и это самое обидное — никто не догадывается, сколько внутри меня молчания, запаянного в слои сарказма и решимости. Никто не знает, кем я была. И, если честно, я уже и сама не помню.

Я вычеркнула ту прежнюю себя из памяти, словно навязчивую ошибку, к которой страшно прикасаться даже в мыслях. Ту, которая терпела, подстраивалась, старалась соответствовать непрошеным ожиданиям. Ту, что жила не собой, а согласно безликой формуле: будь послушной, удобной, респектабельной. Соответствуй.

«Не смейся так громко — это вульгарно».

«Надень платье пастельного цвета — ты же не на базаре».

«В МГУ, а потом в Лондон, у нас уже всё устроено».

«Ты должна…»

Должна, должна, должна.

Выучить, проглотить, исполнить, улыбнуться.

И выйти замуж — нет, не за того, кого выберу сама, — за того, кого выберет отец, чтобы скрепить нужный альянс. Я была не дочерью, а разменной монетой в долгой игре Громовых. Живой актив с выверенным графиком инвестиций и ожидаемой доходностью.

Я не умела говорить «нет». Мне казалось, что я не имею на это права. Одно единственное «нет» осталось в том сыром подвале. Меня сломали на годы.

И всё-таки один выбор, одна ошибка, один отчаянный шаг — и та я умерла. В тот момент я поняла: фамилия, кровь, родство не означают любви. Не делают из вас семью. Семьей для меня стали те, кого я не выбирала, но кто выбрал меня.

После того, как я окончательно разорвала все связи с биологической семьей, перестала для них существовать, во мне будто сорвало предохранитель. Я бросилась в запоздалый подростковый бунт, позволяя себе всё то, что раньше было под запретом. Я забила на престижный вуз и поступила туда, куда хотелось. Я начала носить яркую одежду, танцевать, когда звучала любимая музыка, и смеяться, когда хотелось смеяться, а не когда это было уместно. Я выбрала своих друзей сама, впервые.

Так в моей жизни появилась Ана-Банана. И с ней её семья, которая стала мне ближе и роднее, чем все, с кем раньше я делила кров. У них не было амбиций переделать меня. Мне не надо было играть роль. Я могла быть шумной, дерзкой, острой, иногда смешной, иногда ранимой. Могла быть живой. Настоящей.

Свободной.

Но свобода, как оказалось, тоже умеет душить. Когда долго живёшь в броне, любые чувства — даже светлые — начинают казаться угрозой. Я снова надела маску, пусть и по собственному выбору. Теперь она зовётся не «идеальная дочь», а «сильная женщина, которая не просит помощи». Светская, уверенная, немного колкая. Я держу фасон, даже когда сердце сжимается в страхе. Кто узнает, что у меня почти не осталось денег из тех, что я сняла со счета перед побегом, или что я живу в квартире Аны, потому что иначе негде, что я каждое утро уговариваю себя: встань и держись, не показывай свою слабость.

Никто. Я не позволю.

Я не позволю никому снова приблизиться к той себе, которая живёт где-то глубоко под слоями независимости. К той, что ставит других выше себя, которая готова пожертвовать всем, чтобы спасти, чтобы быть нужной. Та версия меня больше не живёт. Она осталась только для Аны и Майки. Только для них я могу быть мягкой и уязвимой, только для них я буду настоящей.

Для всех остальных я броня. С огнём за сталью. Для всех остальных я — Марта Побединская, для них я угроза, хоть они и не догадываются.

И пусть так и будет.

Я вхожу в темный клуб, музыка бьет по басам, но сегодня я забуду обо всем. Как бы я ни уставала от такого образа жизни, эти связи, знакомства и отношение этих людей к такой Марте мне выгодны. Поэтому я поправляю любимую красную кожаную юбку, туже завязываю узел лямок топа на спине, откидываю волосы назад, натягиваю широкую улыбку, — главное, не забыть блеск в глазах — и врываюсь на танцпол. Гори все огнем.

Алексей

Бар оказался неожиданно шумным. Гул голосов, удары басов от колонок, звон бокалов — всё сливалось в вязкий шум, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Я не искал веселья, просто хотел шумом заглушить гудящие мысли. Бар — отличное место, чтобы снаружи было громче, чем внутри.

Всё, что мне было нужно сейчас, это пара бокалов, громкая музыка, минимум разговоров. Всё, что нужно, чтобы вытравить из головы мысли об Ане. О том, как легко она сказала «прости». Как смотрела на него — тем взглядом, которым я мечтал, чтобы смотрела на меня. Нежная, кроткая, мягкая, добрая — идеальная. И то, как она обращалась с братом. Я хотел, я надеялся, что они захотят меня принять в семью.

Смешно, да? Жил с ощущением, что у нас с ней что-то может получиться. Надо только подождать, поддержать, быть рядом, и однажды она повернётся ко мне, как к спасению. А оказалось, всё это время она просто искала способ уйти. Не со зла, я понимаю, просто ушла туда, где тепло, где кто-то сильнее и увереннее. Где можно расслабиться и не вывозить всё на себе.

А я… я остался. Со своей тишиной, в которой гремели не выстрелы, нет — хуже… Гремели воспоминания. Даже спустя столько лет.

Мне не больно. Не так, как должно быть. Боль — это остро, а у меня просто пусто. Как будто вырезали что-то изнутри и оставили аккуратную дыру. Без крови. Просто ни-че-го.

Вот и пришёл сюда. Не за людьми, не за музыкой, а за глухой темнотой, в которой можно потеряться, хотя бы на час, чтобы никто не нашёл. Даже я сам.

Я выбрал столик в углу, подальше от света. Деревянная поверхность была тёплой от касаний чужих рук. Заказал виски безо льда. Горло обожгло сразу, этот эффект мне и был нужен. На секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Проживем еще один день.

И тогда ворвалась она.

Я не сразу понял, что все взгляды обернулись. Просто почувствовал, как воздух изменился. В него врезался звонкий смех. Такой, как будто он принадлежал лету. Свободе и полётам. Я поднял взгляд.

Она двигалась словно в полете, танцуя не для кого-то, а просто для себя. Стройная. Живая. Волосы тёмные, рассыпанные по плечам. Движения были пластичные, как у гимнастки. Уверенные, но не нарочито сексуальные. Не было в ней пошлости, но было... слишком.

Слишком яркая.

Слишком громкая.

Слишком свободная.

Слишком не для меня.

Я заставил себя отвернуться, сосредоточился на стакане, на его форме. На том, как капля скатывается по стеклу. На музыке, на стене, черт возьми, на чем угодно, только не на ней.

Мне нужно другое. Мне нужно тёплое, не обжигающее. Надёжное. Плавное. Ана...

Сердце дернулось.

Прошло минут пять. Я почти убедил себя, что всё под контролем, что этот вечер будет просто бледным фоном, тихим уголком для разбитых мыслей. Пока снова не услышал громкий голос.

— Ты что себе позволяешь?!

Я резко обернулся. Плечи напряглись, мышцы будто натянулись, готовые к движению. Рука машинально потянулась к поясу — туда, где обычно кобур, — но наткнула на пустоту. Пришлось напомнить себе о том, что я в другой жизни, я ведь пришел сюда, чтобы хоть на вечер чувствовать себя свободным, обычным.

Она пыталась вырваться из рук какого-то качка. Тот держал её за локоть слишком крепко, слишком уверенно. Словно считал, что может безнаказанно распоряжаться чужой свободой. Я видел такие сцены сотни раз — в армейских барах, на вокзалах, даже в супермаркетах. И почти всегда проходил мимо, не вмешивался, вызывал охрану или полицию, но сам не вмешивался. Так я пытался порвать с прошлым. Но сейчас почему-то не смог.

Я поднялся и сделал шаг вперёд. Спокойно и без спешки, во мне активировался режим бойца.

— Отпусти её, — мой голос прозвучал ровно.

Мужчина глянул на меня, задержался на взгляде, будто оценивал. Я собирался перейти к следующему шагу, но он молча отпустил ее. Сообразительный, или просто почувствовал, что заранее проиграл.

Я повернулся к ней.

— Всё в порядке?

Она кивнула. Её глаза задержались на моих. В них было что-то — благодарность, возможно, испуг, но не слабость. Ни капли.

А потом я сказал то, что сказал. Идиот, разучившийся общаться с женщинами.

— Вам стоило бы вести себя поскромнее. Такие танцы и громкий смех... неудивительно, что к вам пристают.

В мгновение её взгляд поменялся, благодарность испарилась, уступив место ледяному холоду. Но в этом холоде вдруг вспыхнул огонь.

— Что? — голос затрещал, словно искры, срываясь с губ. — Вы серьёзно? То есть это я виновата, что какой-то урод решил, что может хватать меня?!

— Я не это имел в виду, — попытался объяснить я, не понимая, откуда во мне это желание. Я привык, что оправдания означают проявление слабости, они заставляют сомневаться в лидерстве. В моем прошлом это приговор.

— А что? — она резко ткнула пальцем мне в грудь, — мне надо было сесть в угол и молчать, чтобы «не провоцировать»? Вы ханжа с тараканами в голове. Типичный! Обалдеть, помог, а потом швырнул осуждение. Спасибо, конечно, герой!

Я отвернулся. Захотелось уйти, закончить всё это, стереть из себя.

— Конечно, уходите! Нечего ж ответить! Такие, как вы, всегда уходят. Прячетесь за своими моралями, потому что сами боитесь женщин, которые живее вас. Трус!

Я не обернулся, просто продолжил идти к выходу. Ноги казались свинцовыми, спина ныла, словно её слова впились в тело, будто ожог.

«Боитесь женщин, которые живее вас… которые живее вас».

Холод на улице был резким, как правда, которую не хочется слышать. Вдох — и будто острый, болезненный удар по лёгким. Я поймал первое попавшееся такси, сел в машину и захлопнул дверь. Тишина. Только в душе развернулась буря, что-то в ней скребётся и пульсирует, как старая рана, которую не получается забыть.

Зачем я вмешался? Почему меня не отпускает эта сцена? Почему её лицо преследует меня, даже когда я смотрю в зеркало заднего вида и пытаюсь заглянуть глубже — туда, где спрятан я сам?

Мне хотелось покоя. Того самого покоя, который я искал всю жизнь — в холодных казармах и за шумом выстрелов, в бесконечных ночах на посту, в которой не было места слабости. Тогда я не мог позволить себе дрогнуть перед подчинёнными, не мог показать страх. Воспитанный быть стальным, я научился прятать боль глубоко внутри. Давать выход своему хаосу на поле битвы, чтобы он не вырывался в мирной жизни.

Но теперь всё иначе. Теперь хаос надежно заперт и ему нет пути наружу. Ему нет места в той жизни, которую я обещал. Теперь боль не только во мне, она отдает в мечте о доме и о людях, которые держат тебя за руку, когда мир рушится. О том, чтобы наконец быть не солдатом, а человеком. Чтобы кто-то смотрел на меня с тем теплом, которого я не видел в себе.

Она раздражала. Бесила. Взорвала всё, что я годами держал в заточении. Она была яркой, живой, слишком настоящей. И в этом её сила — и мой страх.

«…женщин, которые живее вас»

Она была красива. Но не та, что мне нужна. С ней мой хаос вырвется наружу, и я не смогу быть собой без маски и без боли.

И всё же, почему моё сердце, будто забыв, как биться, стучит громче, чем когда-либо? Почему оно не хочет молчать, несмотря на все мои попытки заглушить его?

Может, потому что я ещё не закончил свой путь. И, возможно, мне предстоит найти то, что потерял. Или то, чего никогда не имел.

Марта

Музыка ещё пульсировала в груди, когда я села в машину. Руки всё ещё слегка дрожали от злости. Я глубоко вдохнула, включила фары и поехала в сторону дома. Плевать, что мои планы пошли коту под хвост и встреча с информатором не состоялась. На перекрёстке потянулась к телефону, Ане нужно было это услышать. Только она могла понять, как меня трясёт.

— Марта? — услышала я её голос почти сразу, когда она взяла трубку. — Ты сегодня рано. Ты там жива?

— Еле. Только что чуть не прибила какого-то идиота, — бросила я, вжав газ. — И не его одного. Сегодня акция: получи второго в подарок. Как-то многовато их развелось на один квадратный метр. Придурок тоже, знаешь ли, внёс свою лепту в мой вечер.

— Что? Что случилось?

— Танцевала, как человек. Прикинь, даже не пьяная и не на столе. — Ана хмыкнула, но сдержалась, хотя слишком громко подумала: «ты могла и так». — Просто... позволила себе быть живой. И вот, пожалуйста. Какой-то тип решил, что это приглашение подкатить и схватил меня за руку. Сначала я думала, разберусь сама, но тут появился он.

— Он?

— Да. Такой весь высокий, мрачный, благородный. Прямо «всесерьёзности князь». Заступился. Я уже удивилась, почти поблагодарила этот редкий вид мужчин, почти как динозавры в книжке Майки. Видимо, не все вымерли. Но не успела, знаешь, че сказал? Говорит мне: «вам бы вести себя поскромнее, тогда бы к вам не приставали».

— Ты издеваешься, — Ана вздохнула. — Серьёзно?

— Ага. Я то же самое спросила. Потом назвала его ханжой, наорала — не горжусь, конечно, но, блин, ну нельзя же так! Это же не я виновата, что какой-то идиот не умеет вести себя! Он даже не выслушал. Развернулся и ушёл, как будто я помешала его высокоморальной жизни.

— Вот урод, — тихо сказала Ана.

— Ну внешне был, конечно, далеко не урод, — хохотнула я, пытаясь переключиться от гнева.

— Ну звучит... интересно. —сдерживая улыбку (я знаю ее слишком хорошо, чтобы чувствовать это, не видя) протянула Ана. — Такой типичный герой-антагонист. Сердце — лёд, взгляд — сталь.

— Ана, нет. Не герой. У него неоновая табличка «100% осуждения, 0% понимания» прямо на лбу. Не думай, что все похожи на Арсена. Иногда под маской короля севера тупо бесчувственная глыба.

— И всё-таки ты его запомнила, — не унималась Ана. Начитается своих книг и верит в чудеса, хотя ее история чем не троп «от ненависти до любви».

Я промолчала и вернулась мыслями к словам Аны. Да, я его запомнила. Запомнила этот запах кожаной куртки, который будто впитался в воздух и не отпускал. Запомнила его пристальный и неподвижный взгляд, такой, что казалось, он может читать меня насквозь, видеть каждую мою скрытую мысль и слабость. Этот взгляд пугал меня больше всего, потому что в нём не было ни капли жалости, только холодное осуждение, от которого становилось не по себе.

Я перевела разговор в другую сторону:

— Ладно. А ты как? Раз уж завели разговор о ледышках, как Арсен?

— Хорошо, — её голос потеплел. — Мы учимся быть вместе, хоть и медленно и с ошибками. Иногда я всё ещё жду, что он исчезнет, но он остаётся. Он правда старается, Марта.

— Я рада за тебя, честно, — сказала я. И добавила, прищурившись в темноту дороги: — Но если он тебя снова обидит, я выколю ему глаза. Без колебаний.

Ана засмеялась.

— Договорились. Кстати, насчет обидчиков. У нас тут проблема нарисовалась, хотя Арсен говорит, что это только его проблема, но я-то знаю.

— Ана, давай к делу, что произошло?! — не выдерживаю я и начинаю в голове рисовать разные сценарии.

— Холдинг Холаевых развернул большую кампанию против нас, ну, против Арсена, и пиарщики не справляются. Поэтому я хотела спросить…

— Я в деле, Ана! — не дав ей договорить, выпаливаю, потому что этот урод мне поперек горла еще с первого курса.

— Но ты даже не знаешь, что я хотела сказать, — наигранно возмущается Ана.

— Банана, я знаю, что ты скажешь в следующую секунду еще даже до того, как ты сама об этом подумаешь.

— Ведьма! — засмеялась Ана. — Ладно, я передам Арсену, что ты поможешь.

— Ну вот и славно, пусть назначит встречу, — выдохнула я, и на сердце стало немного легче. — Как Майки?

— Ты знаешь, я думала, будут сложности, но, кажется, они с Арсеном нашли общий язык. Иногда я даже чувствую себя лишней. — Ана засмеялась. — Но мне спокойно. Малыш еще не оправился, периодически грустит или замыкается в себе, но, думаю, мы справимся.

— Я люблю вас, Банана, ты же знаешь?

— А мы тебя. Очень.

Мы попрощались. Машина неслась вперёд, фары выхватывали из ночи лишь обрывки мира, но внутри всё вдруг замедлилось. Я продолжала думать о нём. О «ханже». О том, как он посмотрел на меня, будто пытался разгадать. Не понял, не принял, но попытался.

И всё равно ушёл.

Может, именно это и зацепило и не дает покоя? Его уход. Он отвернулся, как будто знал, что не стоит оставаться. Или не хотел?

Я чувствовала, как внутри грохочет пустота. Глухая, вязкая, как тишина, в которой звучат слишком громко собственные шаги. Снаружи я сила. Во мне всегда уверенность и ирония наготове. Все говорят: «Ты справишься». Все верят, что я не сломаюсь. Ведь, по их мнению, мне ничего не стоит послать подальше обидчика, выжечь голосом, заглянуть в глаза, не дрогнув. Что я умею защищать не только себя, но и тех, кто рядом. Я правда умею. И не только тех, кто рядом. Я делаю это каждый день, хоть и из тени.

Но когда остаюсь одна, когда гаснет экран, умолкает музыка и нет никого, кому нужно что-то доказать, внутри меня остаётся только девочка. Уставшая, тонкая, потерянная. Та, которую не спрашивали, чего она хочет. Которой нарисовали и забыли спросить: «А тебе самой чего хочется?» Та, которая в какой-то момент сбежала и с тех пор платит за это свободой без якорей. В мире, где её фамилия больше не открывает двери, а имя звучит в семье, как проклятие.

Я так долго училась быть сильной, чтобы они больше не могли обидеть. Чтобы никто не видел, как я иногда плачу в ванной, когда, казалось бы, всё хорошо. Я не привыкла просить помощи. Я боюсь её просить. Потому что когда-то попросила и осталась одна.

Я не знала, что делает меня слабой — боль или одиночество. Но знала точно: если я позволю себе расслабиться хоть на секунду, всё это вырвется наружу. И тогда я больше не смогу собраться.

Может, поэтому в его взгляде я почувствовала тревогу. Он напомнил меня, как будто я узнал в его взгляде свой. Только мне показалось, что он молчит о своём громче, чем я говорю о своём.

Я выключила зажигание. Посидела в тишине, пока не перестали дрожать пальцы. Потом вышла и пошла уверенной походкой домой. С гордо поднятой головой. Словно всегда так и было, словно я не умею по-другому.

Алексей

На посту было тихо. Холодный кофе в термокружке, монотонное мигание мониторов, вялые переклички с охраной. Люди приходили, предъявляли пропуска, что-то бормотали в полусне, проходили дальше. Рутинный день, ничем не отличающийся от десятков других. Я в каком-то смысле любил эту работу, она держала меня в рамках. Здесь, в компании Davidov Group, не нужно было думать. Достаточно было стоять, наблюдать, проверять. Чистая механика. Такой необходимый мне порядок вместо хаоса. А вот то, что скрывается за этим — бумаги, отчеты, разборы — гораздо хуже. Давыдов старший очень удивился, когда, назначив меня главой СБ, увидел прошение оставить мне и смены охраны.

— Алексей, вы лидер и командир, — недоуменно, но с ожиданием правильного ответа спросил он меня тогда.

— Лидер, потому что иду рядом с подчиненными, а не возвышаюсь.

Мой ответ его, видимо, устроил, потому что он сам именно так руководил компанией. Был строг, требователен, неумолим, но справедлив. Всегда. Поэтому спорить не стал, оставил мне решать, в чем будет заключаться моя работа.

— Мне нужна гарантия безопасности, а как ты ее мне обеспечишь — решай сам.

И я зауважал его сильнее. После перехода президентского кресла его сыну ничего не изменилось. Возможно, Арсену пока не до этого. Последние месяцы вышли тяжелыми. Мои мысли метнулись к Ане, но их прервал шум. Когда дверь открылась, я сразу почувствовал, как что-то внутри напряглось.

Она вошла так, будто это здание принадлежит ей. Стильная, яркая, в пальто, которое сразу притягивало взгляд. Волосы уложены до миллиметра, макияж безупречный, походка женщины, знающей цену себе. Узнал её сразу, даже несмотря на то, что тогда, в баре, было полутемно и шумно. Узнал по осанке, по энергетике, по тому, как будто бы сдержанному, но всё равно ощутимому вызову, который она несла в себе.

Бар всплыл в памяти резко, как вспышка. Громкая музыка, танцы, спор, гнев. Ее полный неприязни взгляд. После той ночи я долго не мог уснуть. Меня раздражало, насколько сильно она задержалась в голове. Я привык оставлять незначительное проявление эмоций за спиной, но почему-то с ней это не сработало.

Я смотрел, как она проходит мимо, и попытался вернуть себе привычную отстранённость. Напомнить себе, что у меня теперь другие цели, другой ритм, что я сам теперь другой. Но в этот момент я понял, что не всё так просто. Что-то в ней задевало ту самую часть, которую я давно пытался заглушить, ту, что помнила тепло и смех, испытывало привязанность. Всё, от чего я давно отучил себя под градом пуль, а потом вырвал с корнем ради дисциплины, выживания и внутренней тишины.

— Добрый день. К кому вы направляетесь? — голос сделал стальной, без эмоций и выразительности.

Она встретила мой взгляд и замерла на долю секунды. Узнала. Конечно.

— Пропуск есть? — продолжил я, будто мы не виделись. Будто внутри всё не скрутилось в тугой узел.

— У меня встреча с Арсеном Давыдовым, — бросила ровно и коротко, но глаза уже блестели вызовом.

— Уточните, по какому вопросу? — продолжил допытываться я, сам не понимая зачем. Выпиши временный пропуск по документам и забудь. Но что-то мешало.

— Вы же меня узнали, — процедила она, не сдержавшись. Она не желала вступать в игру. — Хватит строить из себя…

— Это не имеет значения, — перебил я. — Регламент. Без пропуска в здание не пройти, предъявите документы и ждите подтверждения, — отрезал я.