Не смотри в мои глаза

Пледом, чёрт возьми.

Я выхожу в приёмную и замираю в дверях. Алексей суетится над ней, как курица над яйцом. Ана сидит, укутанная в этот клетчатый абсурд, с румянцем, но болезненным, у нее наверняка температура. Ана даже не в состоянии возразить – просто кивает, вцепившись в чашку с лимоном. Прям оскароносная сцена семейного уюта в стиле «я болею, а ты меня спасаешь». Только вместо Алексея тут мог быть я. Если бы я, конечно, был нормальным. Отгоняю эту идиотскую мысль, откуда она вообще взялась. Соберись, Арсен.

Я скриплю зубами и делаю шаг вперед. Охранник поднимает на меня глаза и замирает. Он считывает всё правильно. Я ж говорил: профессионал.

– У вас совещание, сэр, я… я просто подумал, что…

– Ты слишком много думаешь. На пост. Сейчас.

Он уходит быстро, даже не оборачивается. Молодец, пожалуй, ещё поработает тут. Я смотрю на кружку в ее руках, мнусь, в голове щелкают фразы, одна тупее другой. Не поднимай взгляд. Не смотри в мои глаза. Конечно же, она смотрит в мою сторону. Поворачиваюсь к полке с папками, будто вышел за документами. Ничего лучше и уместнее не придумал.

– Почему вы в этом состоянии пришли на работу?

Она открывает рот – может, чтобы соврать, может, чтобы сказать «я в порядке». Но почему же мне плевать.

– Если вам так необходима премия посмертно – оставьте завещание. В остальном – оформите больничный и идите домой. Нечего разносить заразу.

Ну и мразь же ты, Арсен. И считается ли за сумасшествие разговор с собой в третьем лице? Я возвращаюсь в кабинет, естественно не взял ничего из папок. Не жду ответа. Если она осмелится заплакать – я не выдержу. Если она останется – я сорвусь.

И, конечно, она остаётся.

Я не понимаю, зачем она это делает. Может быть, просто упрямится, потому что привыкла идти до конца. Может быть, боится – не меня, нет, а неизвестности, в которую так просто выскользнуть, если сейчас просто уйти. А может быть – и эта мысль самая тяжёлая – она остаётся из-за меня. И тогда всё это приобретает невыносимый оттенок. Идиот. Из-за тебя… Ага, конечно. С чего бы вдруг? Она делает это ради ребенка.

Я весь оставшийся день срываюсь по мелочам. Мне нужна моя корица, я ничего не могу с собой поделать. Я цепляюсь за любую причину, чтобы снова вызвать её в кабинет: подписи стоят не на тех строках – переделайте. Пустяк, но этого достаточно. Лишний повод, чтобы она вернулась, прошла мимо, оставила после себя запах лимона.

Я прекрасно осознаю, насколько это подло – заставлять её бегать туда-сюда в её состоянии, видеть, как ей тяжело, и всё равно делать вид, что это рабочие моменты. Но может так она сорвется и сбежит? Гореть мне в аду за это. Кофе холодный – выливаю в раковину. Отчёт не на той бумаге – выбрасываю. Все мои действия нарочито демонстративны, с холодной точностью выверены до жеста, до отсутствующего взгляда. Во мне умер артист театра. Станиславский бы мне поверил.

После очередной мелочи, до которой я решил докопаться, говорю ей:

– Ваша невнимательность граничит с саботажем. Это не детский утренник в саду. Здесь нет места «почти правильно».

Боковым зрением вижу, что она смотрит на меня и вздрагивает, как будто что-то внутри трескается. Но она снова держится. Не сдается. Молча кивает и уходит переделывать. Упрямая. А я ненавижу себя.

Примечания