Рожденные в раю
- -
- 100%
- +
Моей маме посвящается
Скорость звука нарастает.
Он охватывает нас со всех сторон.
Мы уже почти в раю.
«Local H», «Мы почти в раю»ПРОЛОГ
Комната была белой, стерильной и жутковатой. Он прекрасно понимал, что это последняя комната в его жизни. Точнее, знал это наверняка.
Он и без того уже плохо видел, а флуоресцентная лампа над головой давала мало света, поэтому он мог разглядеть только плакат на противоположной стене, изображавший разную степень боли. Рисованные лица располагались одно рядом с другим, и лишь одно из них – крайнее слева – было спокойного розового цвета, и только оно одно улыбалось с довольным видом. В верхней части плаката он видел вопрос: «Насколько сильна ваша боль?» – а под каждым рисунком написан был ответ. Под этим розовощеким лицом был ответ «ноль», а рядом с нолем было написано: «никакой боли». Но справа от улыбающейся физиономии шла целая галерея хмурых страдающих лиц в порядке возрастания мучений. Они носили номера от одного до десяти, последний, «боль сильнее, чем вы можете представить», получился скорее убогой пародией на мучения – красное лицо берсерка, искаженное воплем страдания. Он с отвращением посмотрел на это лицо, он его ненавидел, казалось, последние несколько недель оно просто издевалось над ним. Да и сам плакат казался ему насмешкой, потому что «боль сильнее, чем вы можете представить» становится реальной, когда она к вам приходит. И тогда ей подойдет другое определение: «о Господи, нет». Вот так просто. Можно пережить это снова и снова, боль становится все страшнее, и по сравнению с ней предыдущая кажется блаженством. Номер десять не имеет пределов, ни одиннадцать, ни двенадцать не могут завершить этот бесконечный ряд. Эта яма бездонна. Теперь он знал это на собственном опыте.
Он посмотрел на темно-зеленое лицо, первый шаг к аду, номер один, – всего лишь немного напряженный, нервный взгляд. Всем своим видом он будто говорил вам: «Я не улыбаюсь, как мой жизнерадостный сосед слева, я беспокоюсь о своем самочувствии. Мне ведь не станет хуже?» Он ясно помнил свои ощущения в начале болезни. Тогда он еще верил в медицину, верил, что они найдут одиннадцатичасовую вакцину. Насколько плохо будет мне к тому моменту, когда они смогут меня вылечить? Он и представить себе не мог, насколько плохо может быть. Зачем эти иллюзии? У зеленой физиономии еще теплилась надежда в невидящих нарисованных глазах, уходящие иллюзии еще можно было прочитать на ее двухмерном изображении. Он почувствовал, что ненавидит его больше, чем краснолицего, ненавидит за то, что зеленому предстоит пройти через все цвета радуги и дойти до красного, ненавидит, потому что в нем он узнавал свою глупую судьбу. Хуже того, он и сам себя ненавидел за это чувство, испытывая мучительную скорбь о том энергичном, беспечном человеке, каким он был когда-то, о человеке, которого, казалось, никогда не сможет коснуться болезнь, которому не суждено пройти сквозь все круги ада, уготовленные людям страшным недугом.
Когда у него поднималась температура, он хватался за живот, отзывавшийся резкой болью. Уж не проглотил ли он саму смерть? Как сильно вцепилась болезнь в его тело. Как все это несправедливо. Он должен был прожить долгую и счастливую жизнь, а вместо этого заполучил болезнь, которая убьет не только его, но и всех, кого он знает и любит, да и всех остальных тоже. Черная напасть сотрет с лица Земли все человечество, сделав это с помощью мелких микробов. Он чувствовал себя Гулливером, плененным лилипутами. Эти лилипуты не признавали его ценности, не желали использовать великана для защиты своих земель. Напротив, они были намерены полностью его уничтожить, поглотить, спалить дотла его мечты и надежды.
Когда боль немного отпускала, усиливалась тошнота, и наоборот. Минуты покоя выпадали так же редко, как самородки в угольной руде, эти минуты для него были куда ценнее золота. В такие моменты райского блаженства слезы текли у него по щекам, он оплакивал то ли свои утраченные надежды, то ли будущее своей жены, то ли весь мир. Он и сам не мог бы сказать, о чем эти слезы. Ему не хотелось думать о себе, как о человеке, потерявшем мужество, и он предпочитал полагать, что плачет от радости, встретив оазис в пустыне болезни. Когда боль и дурнота возвращались, оазис исчезал, будто его и не было, и ему казалось, что это всего лишь мираж.
– Это не на самом деле, – бормотал он, и горло саднило от засохшей слизи.
– О чем ты говоришь, милый? – спросила она, промокая его лоб прохладным компрессом.
«Когда она пришла?» – он не помнил этого.
– Милосердие… – произнес он, или ему это только показалось. Вирусный геном не знает милосердия. – Как у тебя дела? – спросил он, моргая. – Ты настоящая?
– Конечно, настоящая.
Он взял ее руку, сжал, как только мог, потом кивнул, закрыл глаза.
– Я так много сплю, что уже не понимаю, что реально, а что нет. Я видел тебя во сне, но… ты не была… это было…
Она велела ему молчать, и он снова кивнул, глубоко вздохнул и закашлялся, ему пришлось перевернуться на бок и свернуться клубочком. Она гладила его волосы, спросила, не позвать ли сестру. Он не ответил. Он подумал о ребенке, которого они так хотели, о том, как бы они жили втроем, как заботились бы о нем. Или о ней. Он был бы только рад, если бы родилась девочка. Если бы он жил в те времена, когда надежды стать отцом, добиться успеха и жить до глубокой старости еще имели смысл. Но судьба забросила его в эпоху неуверенности и страха, когда технологии меркнут перед лицом враждебного мира, сметающего все живое, планету потрясают бесконечные забастовки, бедность и болезни, и Черная напасть среди них – самая жестокая и, без сомнения, последняя. Но именно в этом мире он нашел свою истинную любовь, чудный нежный цветок, за который он был готов сражаться и умереть. Он встретил женщину, которая не только находилась с ним рядом в его последние дни, но помогала ему превозмогать боль, слабость и страх болезни, и ее присутствие делало последние минуты его жизни драгоценными. Он был безгранично благодарен судьбе, пославшей ему эту женщину, несмотря на то, что жить ему осталось так немного.
Он попытался сесть – не получилось, он попробовал еще раз. Откинул голову на подушку и смотрел на нее. Его переполняла любовь к ней, настолько, что он не чувствовал стыда за то, что она видит его в таком состоянии, только жалел, что не может собраться с силами и придать лицу мужественное выражение, чтобы причинять ей меньше страданий. Хотел обнять ее, погладить ее волосы, успокоить.
И почему он заболел первым? Когда он умрет, ей станет легче. Конечно, она будет скорбеть по нему, но при этом почувствует облегчение. Он мог бы убить себя, чтобы приблизить тот день. Но она не простит ему этого. Ее тоже ожидает больничная койка в ближайшем будущем. Она тоже скоро умрет, они оба это знали, поэтому она хотела быть с ним все оставшееся им время.
– Кто будет о тебе заботиться, когда я умру? – спросил он.
Она пожала плечами:
– Не думай об этом.
– Несправедливо, что ты обо мне заботишься, а тебе предстоит то же, только некому будет сидеть рядом с тобой.
– Отдыхай.
– Что ты делала сегодня?
– Ничего, – ответила она. – Я прождала там три часа, а они даже не вышли к нам. Мы скандировали, умоляли, упрашивали. Они не появились, мы стояли и смотрели через забор.
– Как дети у витрины кондитерской.
– Точно.
– Вот гнусные ублюдки, – возмутился он. – Не ходи туда больше.
– Но, милый, я должна, – со вздохом возразила она. – Они обязаны узнать, что наша жизнь – ценность.
– Это не так.
– Тогда они должны знать, что мы серьезно настроены. Я пыталась их уговорить, пыталась подкупить. – Она тряхнула головой. – Но всякий раз, когда я прихожу, меня не пускают. Они повторяют, что мы поставлены на очередь и нас вызовут, когда она подойдет.
– Не вызовут.
– Вызовут.
– Они врут. У них нет для этого возможностей. Сотни миллионов уже больны, скоро будут миллиарды. Это чудо, что для меня нашлось место в больнице.
– Но ведь есть очередь!
– Нет никакой очереди. Они так говорят, чтобы избежать беспорядков. Вот и все. Но долго им не удастся обманывать. Обещай, что больше не пойдешь туда.
– Ты же знаешь, я не могу этого обещать.
– Все в отчаянии. Все сходят с ума. Некоторые думают, что лекарство есть, но правительство его скрывает, чтобы сократить численность населения. В новостях сообщили, что на Западном побережье царит анархия. Скоро беспорядки начнутся и у нас.
Она сжала его руку.
– Не важно. Я не сдамся. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы у нас появился хоть крошечный шанс.
– Какой шанс? Ты хочешь, чтобы наши тела заморозили? Но это ложная надежда. Какой смысл?
– Они нас заморозят. Когда-нибудь лекарство будет найдено.
Он хрипло рассмеялся:
– Лекарство? Кто его найдет? Никто не переживет эпидемию. При таких темпах все погибнут за год.
Она рассказала ему о компании «Гедехтнис». Об их грандиозном плане. О необычных детях, которых они создали. Эти дети смогут сотворить чудо, когда вырастут.
– Ничего не получится, – вздохнул он. – Мы все испортим, как портили до сих пор. Мы раздолбали наш мир.
Прошло тридцать семь лет.
Часть 1
МИР
ПАНДОРА
Замечательное выдалось воскресенье. Мы прогуливаемся по парку, говорим о солнечных берегах, о тенистых деревьях и яхтах, скользящих по водам Сены. Безграничное блаженство и отдохновение. Влюбленные парочки смотрят на воду, семьи веселятся, устроив пикник на открытом воздухе, никто никуда не спешит. Под ногами зеленая трава, над головой голубое небо. В моих венах пульсирует Конец Света, но я еще не знаю об этом.
Мальчик в костюме девятнадцатого века как будто проплывает мимо меня. Его образ искажается не от скорости, он идет так же, как и я, не быстрее. Правда, образ этот нельзя назвать образом мальчика в буквальном смысле, скорее это набор ярких точек, имеющий форму мальчика. Создается впечатление, что атомы его тела можно видеть невооруженным глазом. Он улыбается мне, я улыбаюсь в ответ. Мальчика переполняет радость и весна, он похож на одного из футболистов, которых я тренировала, когда сама была такой же юной, как он. За ним скачет такой же точечный Лабрадор, он останавливается посмотреть, как его точечный хозяин наклоняется и срывает такую же точечную лилию. На расстоянии все выглядит вполне привычно, но, подойдя ближе, видишь окружающее в истинном свете. В большинстве доменов этого не происходит, там иллюзия жизни практически абсолютна.
Шампань машет мне рукой. На ней дорожное платье с вышивкой, кружевная косынка, нарядная шляпка, в руках – зонтик. Я в своем потрепанном пальто из искусственной кожи, синих джинсах и с серебряным пирсингом на бровях выгляжу полным анахронизмом. Однако в окружающий нас мир не вписываемся мы обе, поскольку только мы не распадаемся на точки при близком рассмотрении. У нас наши прежние лица, те, что нарисовали художники и вложили в компьютер программисты, когда наши настоящие тела спали беспробудным сном.
– Ты все сдвинула, – сказала Шампань.
– Заметила. Тебе нравится?
Она хмыкнула.
– Пока не могу сказать. Скажи лучше, как ты это сделала.
– Немножко поэкспериментировала с цветом, сделала менее живописным, – ответила я, передавая ей бутылку божоле, которую припасла специально для этого случая. – Ты же искусствовед, поведай мнение специалиста.
– Здесь еще что-то не так.
– Точно, я отключила автоматическую композицию. Когда поворачиваешь голову, точки, из которых состоят все персонажи, перемещаются, чтобы подстроиться под новый угол зрения. И куда бы ты ни смотрела, создается идеальная картинка в стиле пойнтилизма.
– Теперь они больше похожи на нормальных людей.
– Верно. Тебе не понравилось?
– С чего ты взяла? – Она улыбается и вынимает из бутылки пробку. – Ты слишком чувствительная, Пандора. Не нужно так волноваться о том, кто что думает.
– Почему ты решила, что меня это волнует? – удивилась я, взяв у нее бокал вина. – На здоровье.
– Да, на здоровье.
Мы чокаемся и пьем за вторую половину нашей жизни: за восемнадцать лет потрясающей и ужасающей свободы. Сегодня годовщина того дня, когда ложь, наконец, была раскрыта. В тот день восемнадцать лет назад мы узнали, кто мы, где находимся и зачем. Поэтому для нас это как бы день рождения.
– Хорошо, – говорит она о вине.
Да, это действительно так: вино довольно крепкое, не слишком сухое, конечно, оно и в подметки не годится «серьезным» винам, которые она любит. Пусть сама наслаждается букетом из дуба, ягод и орехов, благодарю покорно.
Я рассказываю, как создавала этот божоле, но ей неинтересно.
– Мы обязательно выпьем по-настоящему, когда ты приедешь, – прерывает она меня.
Я немножко пугаюсь, ведь меня ожидает рислинг двадцатилетней выдержки, который она недавно обнаружила в баварском пабе. За эти годы она заполнила подвалы своего дома самыми разными образцами вин, и ей позавидовал бы самый тонкий коллекционер и ценитель. Роясь в запасах давно умерших людей, словно мародер, она добывала эти экземпляры. Мы все мародеры, мы предаемся этому занятию, считая его как бы платой за ту работу, что выполняем.
Я занимаюсь вопросами чисто техническими, чиню, если что-то поломается. Я отвечаю за энергоснабжение, коммуникации и компьютерные системы, а также за ВР и подобные неорганические технологии. Я не отвечаю за клонирование и воспитание клонов. Я не смогла бы заниматься тем, чем занимается Шампань. Я выбрала себе именно эту работу, потому что…
– Прости, Пандора. Одно срочное дело требует твоего вмешательства.
– Оно не может подождать? Я как раз сейчас рассказываю одну историю.
– Я вижу. Еще я вижу, что ты рассказываешь ее неверно.
– Ну вот, начинается.
– Тебе следует начать раньше, с момента, когда вы поняли, что мир, в котором вы живете, нереален.
– Это моя история, Маласи, и я рассказываю ее, как хочу. Дай мне минуточку, ладно?
– Ладно, даю тебе еще три минуты, потом нам нужно поговорить.
– Значит, три. Теперь убирайся, не мешай рассказывать.
Я выбрала именно эту работу, потому что не могу оторваться от прошлого. Я выросла в фальшивой Бразилии и фальшивой Америке, а проснулась в Бельгии, настоящей Бельгии, и узнала, что все мои самые страшные кошмары сбылись.
Когда дети были маленькими, мы обучали их следующему:
Пришли отчаянные времена —Людей косила Черная напасть,Всех убивая на своем пути.И поняли ученые мужи,Что человечеству не выжить, не спастись,Но кто-то должен был остаться на Земле,Спасти себя и сохранить наш вид.И создали ученые детей,Вмешавшись, изменив код ДНК.Кто им поможет, воспитает их?Когда весь род людской погиб, мир опустел,Компьютеры им заменили мать,И мир искусственный стал домом для детей.Не ведая, как одиноки мы,Что ждут нас испытания впереди,Мы мирно спали. Годы пронеслись…Узнать всю правду о своей судьбеНам было трудно, и один из насСошел с ума, своих же братьев и сестер своихОн предал вероломно, на ЗемлеОсталось только шесть из десяти.И нам теперь Земля принадлежит,И детский смех опять на ней звучит.Жизнь новая вновь попирает смерть.Однако возня с детьми не для меня: сама мысль – привести детишек в мир, каким он стал сейчас, – меня ужасает. Мне значительно проще работать с компьютером и держаться поближе к моей прошлой жизни, поддерживать и совершенствовать Глубокую виртуальную реальность, в которой я выросла. В реальной жизни я только навещаю своих племянников и племянниц. Я – их любимая тетя, я люблю их, потому что не я за них отвечаю. Во всяком случае, не в такой степени, как Исаак, Вашти и Шампань.
– Мне так не терпится поскорее увидеть вас всех, – говорю я Шампань, наливая еще вина. – Надеюсь, Исаак тоже будет.
– Сейчас мы ближе к нашей цели, чем когда бы то ни было, – говорит она.
– Значит, уже скоро, надеюсь.
– Вполне вероятно, – отвечает она, делая ударение на второе слово.
Она не верит, что это произойдет, не уверена, что следует это делать. С Исааком столько всего связано, к тому же не всегда хорошего.
– Представляешь, если получится? У нас снова будет общая цель, мы снова будем вместе, все четверо.
– Я думала, мы говорим о вине, – нахмурилась Шампань. – А ты все о том же, новый счастливый этап нашей жизни.
– За ним может последовать еще один.
– Ты, как всегда, оптимистка!
– Безусловно, – отвечаю я, отвлекаясь на точечного человека, играющего на точечной трубе, – может быть, если мы сумеем сделать это, к нам вернутся и наши отшельники.
– Великое воссоединение класса? – Она довольно глупо улыбнулась.
– Я все еще надеюсь, – призналась я.
– Вот за это я и люблю тебя, – отвечает она. – Ты упрямая. Или мечтательница. В любом случае, я тебя люблю.
– Это обязательно произойдет, – настаиваю я. – Мы должны отбросить все разногласия.
– Скажи это Хэлу.
Больше ничего можно и не говорить, потому что Хэл по-прежнему ни с кем не хочет разговаривать, да и со мной говорит очень редко. Ничего. Я получу от него все, что смогу. Он сломался, но он похитил мое сердце, когда мы были совсем детьми, и оно все еще принадлежит ему, и мне кажется, мое сердце разбито.
Саркастическим тоном Шампань добавила:
– У него случился приступ раскаяния?
Я отвернулась.
– А Фантазия? – снова спросила она.
– Не знаю, – сказала я в ответ.
От нее нет вестей. Никто не знает, где она сейчас.
Шампань не задела мои чувства, но ей кажется, что она обидела меня. Люди не всегда меня понимают.
– Эй, извини, – говорит она и берет меня за руку. – Я надеюсь, они оба вернутся. Правда, надеюсь. Я так хочу, чтобы мы все снова стали друзьями. Ты же знаешь, я ничего другого не хочу так сильно.
Я киваю и сжимаю ее руку в ответ. Мне нечего сказать на эту тему, да и не очень хочется.
– Когда будешь разговаривать с Хэлом сегодня, передай ему от меня привет, хорошо? Мы все еще надеемся, что он вернется. Может быть, кроме Вашти, но ты же ее знаешь.
– Знаю, – соглашаюсь я. – Обними ее и детей за меня. Скоро увидимся.
Оставив Шампань наслаждаться «Un dimanche apres-midi amp; lie de la Grande Jatte»[1], я направляюсь в сердце пустоты – в пустой домен, которым я пользуюсь при перемещениях. Отправив светящийся желто-черный мячик, я жду ответа, но оранжево-черный спрайт не появляется. Может быть, Хэлу вовсе не нужен подарок, который я ему приготовила. Я смотрю на часы. Жду еще. Вполне вероятно, что он сейчас вне сети.
Я покидаю систему и оказываюсь в реальном мире. Слышен шум дождя на улице. Я проверяю свое состояние и обнаруживаю, что замерзла, как сердце Меркуцио. Растерев плечи, чтобы согреться, закрываю окна, за которыми шумит ливень. В небе висят грязные холодные облака. Отвернувшись от окна, я одеваюсь. От Хэла все еще ничего нет. Уже несколько недель. В годовщину мы всегда с ним беседуем, это неизменно, и я очень надеюсь, что и в этом году будет также. Наконец я решаю изменить своим правилам и проверяю показатели спутников. Эта часть мира безмолвствует.
ХАДЖИ
Я уже начинаю вылезать из ванны, когда слышу стук в дверь. От резкого движения на воде появляются волны, брызги летят на кафельный пол. Теперь я понимаю, что меня зовет Мутазз, колотит в дверь, от стука мои сны наяву разлетаются вдребезги. Он принес мне записку от отца, я едва успеваю шепотом поблагодарить его, как он уходит. Я застываю на месте. От свечей больше света, чем тепла, мне холодно, я стою и созерцаю свои пальцы, чистые, сморщенные после только что принятой ванны. Мозоли заживают. Как удивительно все заживает. Это маленькое чудо. Несмотря на то, что чудеса противоречат законам нашего мира, данный случай лишь подтверждает их существование. Довольно. Чувство вины побуждает меня к действию. Никто не любит, когда его заставляют ждать.
Шерсть и хлопок обнимают мое тело, песок щекочет ноги. Если бы я жил несколько тысячелетий назад, это была бы зеленая трава. Если подумать, всякая пустыня когда-то была полна зелени и растений.
На меня набрасывается холодный ветер, но мне все равно. Я обожаю сумерки, а сегодня небо безоблачно. Я вглядываюсь в бездонную синеву и считаю точечки чистейшего белого света. Красоту, что открылась моим глазам, может затмить лишь та, которую я не могу видеть. Космос скрывает от нас миллиарды миров, и я часто думаю об этом. Какой мир вращается вокруг той звезды? Вон той, что расположилась в нижней части созвездия Большой Медведицы? Каков он, этот мир, и кто там живет?
Меня переполняют вопросы. Если бы я встретился с Богом, я задавал бы ему вопросы один за другим, не в силах остановиться, освобождая тем самым место для ответов. Иногда мне кажется, что Бог создает мои мысли, как когда-то создал вселенную. Но чтобы найти Бога, нужно найти самого себя.
Мой отец – высокий мужчина, и его глаза черны как уголь. Я же, наоборот, невысок, и глаза у меня цвета янтаря. Внешне мы совсем не похожи. Биологически он не мой родитель. Я считаю, что такое различие несущественно.
Раньше я так не думал. Как бы я ни любил его, как бы ни любил меня он, ДНК разделяет нас, словно океан. Лишь в моем сердце – не в его. Я пытался преодолеть преграду путем медитации и молитв. От меня потребовалось все мое терпение, чтобы ухватить этот ускользающий момент, миг воссоединения, близости, триумфа интеллекта, и этот момент наступил именно сегодня, исчезло и прошлое, и будущее, нет больше различий между мной и всеми остальными, живущими в этом мире. Я поймал этот миг, но, проснувшись, снова потерял. Однако, потеряв его, я расстался и со своими страхами. Я смогу снова его обрести. Это будет непросто, но если уляжется ветер и наступит тишина, в такую же ночь, как сегодня, можно попробовать еще раз. В тот счастливый миг я испытал настоящую радость, и как только миг этот пролетел, сердце мое заныло. Мой отец умеет удерживать его. Он хранит его всегда: и когда бушует ураган, и когда разверзаются врата ада, и на дне реки Нил.
Моя маска фильтрует помехи, и я слышу пение птиц. В Саккаре не проводили дезинфекцию, и здесь повсюду человеческие останки. Кажется, будто истлевшие скелеты, лежащие на улицах города, просто уснули. Стервятники растащили и разбросали человеческие кости по всей пустыне. Ветер то присыпает их песком, то снова обнажает. Я бреду по песку, спокойно думая о том, что когда-то здесь жили люди, много людей.
Маска защищает меня от окружающей среды, а среду от меня. Когда я дышу, мой организм выделяет воду, которая превращается в соль. Отложения соли приводят к трещинам, а трещины разрушают сооружения, которые мы надеемся восстановить. За долгие годы небрежения и вреда, наносимого туристами, гробницы и без того постепенно разрушались. Туристы давно уже мертвы, а разрушения хоть и медленно, но по-прежнему продолжаются. Это грустно. Мои братья, сестры и я сам очищаем камни от соли при помощи разных микробов, лазером стираем граффити. Большую часть недели мы провели за этим занятием, восстанавливая ступенчатую пирамиду Зосера. Эту пирамиду, в отличие от обычных пирамид, где ступени постепенно сужаются и сходятся в одной точке, скорее можно назвать зиккуратом с шестью мастаба, поставленными один на другой, каждый последующий меньше предыдущего. Это первая пирамида Египта, она была построена пять тысяч лет тому назад. Ковыляя к ней, я с радостным удовлетворением смотрю на результаты проделанной работы. Поверхность из песчаника чистая и гладкая. Мы восстановили ее, теперь она снова стала белой и ровной, и по ночам звезды отсвечивают в ее гранях. Внутри гробницы еще много работы, к тому же некоторые блоки расшатались, и их нужно снова закрепить. Полная реставрация заняла бы годы, но через несколько дней мы возвращаемся домой. И все же это прекрасная работа, полезный урок, интересная задача. Зосер построил эту пирамиду в надежде воссоединиться с Богом, и мы чтим его мечту. Мы чтим замечательный талант его архитектора, Имхотепа, чтим труд бесчисленных рабочих, чьи имена потеряны во времени. Чтим колыбель цивилизации. Мы чтим себя.
Я нахожу отца у новой системы вентиляции. Он сидит перед ней, сгорбившись, засучив рукава, пытается настроить поток воздуха и биоремедиатор, определяющий, сколько и как часто необходимо выпускать пожирающих соль микробов. Он меня не видит, но чувствует мое приближение.
– Salaam alaikum wa rahma-tullah, – говорит он, желая мне мира и милости Божьей.
– Walaikum assalam, – отвечаю я.
Я сажусь рядом, и мы молча работаем вместе. Он тщательно выставляет настройки, и я помогаю ему, насколько это возможно. Мы настраиваем регуляторы, проверяем их, настраиваем заново. Та же последовательность, какой мы придерживаемся, решая многие жизненные задачи. Бог подарил нам способность делать ее, и мы довольно быстро справляемся. Отец запечатывает систему и удовлетворенно кивает. Он ерошит мои волосы, не сомневаюсь, он улыбается под маской.