Дом из парафина
- -
- 100%
- +
– Подними челюсть и принеси маме ингалятор. Видишь ведь, задыхается! – сухо бросил Миша.
Сандрик машинально отправился в кухню и вернулся с ингалятором.
– А что, лекарства просроченные?… – неуверенно предположил он.
Инга присела на кровать, запрокинула голову, сделала глубокий вдох и одновременно сильно нажала на дно баллончика, обхватив его губами.
– Нет, – ответила она уже после. – Просто эти лекарства от астмы. А вчера врачи сказали, что нет у меня никакой астмы. У меня теперь ни ребенка, ни астмы.
– Тогда что это? – спросил с опаской Сандрик.
– Скоро закончатся ваши бессонные от моих приступов кашля ночи. Нужно только дом проветрить и хорошо отмыть. Уже встаю, хватит лежать. – Инга говорила обнадеживающие вещи, но голос ее звучал глухо и безжизненно.
Всю неделю она тщательно отмывала квартиру, и с каждым днем ей действительно становилось лучше. Болезнь отступила, ингалятор она тоже выбросила. К ней вернулись цвет лица, энергия и сила. Она походила на мертвеца, в которого влили кровь, и та отчего-то потекла по венам с пущей скоростью.
Миша стал реже выходить на работу, чаще засиживался на диване у экрана. Почти все время молчал. Сандрику хотелось кого-то обнять, но родители казались неприступными, монолитными скалами. Кота забрали. «Ну и хорошо!» – думал Сандрик, вспоминая о матери. И все же скучал по нему.
Миша кота тоже любил. Тот подползал к нему и терся боком о его ноги. Он даже к Инге приходил – и оставлял на ней немало своей шерсти. Она панически стряхивала ее, заходясь кашлем и хватаясь за ингалятор.
Миша был уверен, что Инга делает это нарочно громко и жалобно. Он же демонстративно закрывал уши своими огромными ладонями, чтобы ее не слышать. Даже Сандрик стал невольно жмурить глаза во время маминых приступов, потому что нервная система уже не выдерживала. А кот мстил. За непонимание, за нелюбовь, повисшую, как облако, под потолком. Мутное облако, которое люди выдыхали в свои комнаты.
В один из дней новой семейной жизни без кота Миша сидел на диване в зале как-то совсем иначе, чем обычно: держал осанку и все время молчал, с каменным лицом провожая пестрый видеоряд на экране. Инга готовила в кухне, выздоровевшая, воспрявшая, окаменевшая. А Сандрик сидел в спальне и листал очередной одолженный у Вовчика каталог с игровыми приставками, вид которых кружил голову.
«Папа купит мне вот эту приставку!» – заладил повторять Вовчик, пока отец не привез ему из Турции ту самую приставку. Ребята на районе не особо любили Вовчика, потому что он обладал игровой приставкой, мечтой любого мальчишки, а родители запрещали ему звать на игры «всякую шпану со двора». Вовчик жаждал признания, но получал только угрозы от хулиганов. Однажды он перестал ловить мячи в воротах: вдруг необъяснимо быстро разучился играть. Первую неделю ребята думали, что он не в форме. На вторую неделю они перестали брать его вратарем в игру. А играли они обычно против той самой «шпаны со двора»: те приходили на поле с ножами и стеклянными бутылками, которые могли в любой момент, если случится необходимость, превратиться в «розочки».
– Что не так, Вовчик? – взъелась на него команда, устав проигрывать.
– Если поймаешь, выебем! – обещала шпана из команды постоянных соперников.
Сандрик вспомнил, как услышал эту угрозу на одной из игр, когда Вовчик по тайному принуждению соперников вернулся в игру. И еще вспомнил его испуганные глаза: взгляд мальчика, у которого самая современная приставка, но страх, который чуют хулиганы.
В Сандрике росла ярость: игра в тот день не заладилась с самого начала. Вместо того чтобы следить за мячом, он сбивал с ног соперников, а потом наступал на лежачих или на бегу пинал их. Поднялась высокая желтая пыль, из которой, внезапно появляясь на пути, Сандрик выскакивал и сносил противника. Хотелось крови, спекающейся на горячем песке. Хотелось показать Вовчику, как справляться со своими страхами. В итоге на Сандрика, а заодно и на всю команду, ополчилась команда соперников. Их окружили со всех сторон рослые старшеклассники и, дико сопя, накинулись с битыми бутылками. Ребята не отделались бы легкими порезами, не выгляни из окон близстоящих панелек соседи. Отец Вовчика прокричал со своего этажа:
– Сука, сына не трогай! – И, напоказ размахивая беспроводным домашним телефоном, добавил: – Звоню в милицию! Подонки!
И подонки сразу рассосались по углам, незаметно выбираясь из квартала окольными путями.
– А ты – домой! – скомандовал Вовчику отец.
– Получи напоследок! – тихо процедил сквозь зубы Сандрик и съездил Вовчику по челюсти.
Ярости в нем не убавлялось, и он едва себя сдержал, чтобы не продолжить бить друга, упавшего на землю и на миг оторопевшего. Вовчик держался обеими руками за подбородок, ребята непонимающе уставились на Сандрика. Тот вытер рукой рассеченную бровь, стряхнул кисть, и кровь брызнула на желтый песок…
– … Соб-баки! – бросил Миша в экран телевизора, где крупным планом проступали сальные поры очередного чиновника, и осанка его стала еще прямее. Как будто он сейчас встанет, вот только досмотрит новостной эфир.
Голос отца вернул Сандрика в спальню. Под ним скрипел старый деревянный стул, в запотевших руках пошли волной тонкие страницы каталога. Он хотел и не решался что-нибудь сказать отцу. С каждым новым днем ему все чаще казалось, что между ними все же возможен мир. Что дело в нем самом, в Сандрике. Он тогда набирался смелости, пытался сосредоточиться на этом ощущении, но смелость постоянно куда-то утекала, как керосин из ржавой, разъеденной до дыр канистры. И в этот момент нужно было, насколько возможно, усилить напор, чтобы утекало всегда меньше, чем прибывало, а потом поймать этот временной зазор, пока канистра полна, и действовать, идти напролом, ни о чем не думая. Как в тот день, когда их били на футбольном поле: в баке Сандрика было тогда столько керосина, что жидкость пробилась через все ржавые дыры и выплеснулась из горловины.
Сандрик смотрел из спальни на отца, и сердце колотилось как перед прыжком. Глотая воздух, словно через забитый фильтр в гортани, он сжал страницы каталога, выгибая и сминая его, и ржавые пробоины в его животе стали нещадно пропускать керосин. Больше напора, больше! Сейчас он спросит отца о каком-нибудь фильме. Миша любил обсуждать фильмы. В эти моменты он чувствовал себя непризнанным сценаристом или режиссером. Или просто – непризнанным.
– На Западе меня оторвали бы с руками и ногами! – уверял он, когда они с Сержем, мужем Ингиной сестры, обсуждали какую-нибудь сцену из кино. – Нет, ты посмотри: дешевая игра. Постгорбачевское кино – ну ни в какие ворота! Пусть берут пример с Голливуда.
– Ты что, в кинокритики туда, в Голливуд, подался бы? – любил иронизировать Серж.
– Да нет, не обязательно.
– Но кто-то конкретный должен ведь тебя с руками и ногами рвать?
– Да я хоть в кинокритики, хоть в политические советники сгодился бы. Эх, Серж, это здесь не ценят людей… – Тут Миша обычно небрежно махал рукой и уходил в другую комнату, чтобы тем самым закончить спор и остаться победителем.
И вот Сандрик сидит: его осанка стала прямой, как у отца. Они будто на пару готовятся к чему-то очень важному, судьбоносному. И Сандрик поймал себя на мысли о том, как они сейчас похожи: спина, плечи, руки. Словно он вглядывается через проем двери в зеркало. Сандрик только открыл было рот, набрал воздуха для слов, как сердце его забарабанило, отбивая ритм в голове. Он опустил голову, а под ногами шел рябью багровый песок.
В этот момент его живот треснул, и оттуда бесконтрольно полилось мутное горючее. Миша рванул с места, одним решительным движением расправил мятые свои спортивки и ушел в прихожую. Не прошло и десяти секунд, как за ним навсегда захлопнулась входная дверь и послышались Мишины спешные шаги вниз по лестнице.
По-мужски
– Сандрик мой, он ведь совсем не смыслит в керосиновых лампах. Зря поехал. Возьмет да не ту купит. А они же, знаешь, те еще торгаши: окинут его своим матерым взглядом, раскусят и всучат бракованную. Или вообще без фитиля. Перетерпим. Оклемаюсь, а там небось и свет дадут, – Инга коснулась рукой лба, чтобы стереть пот, и вместе с ним прихватила целый клок липких волос. У кровати сидела Жанна, сестра, смиренно скрестив руки на коленях. Впрочем, больше никто в комнате не заговорил до самого наступления вечера. В воздухе взбухало ожидание, заполняя собой все большее пространство, почти до самых обоев. Становилось тесно и душно.
Спальные районы Тбилиси уже вторые сутки не получали новостей о жизни привилегированных бразильских семей, отчего возникало очевидное сходство Тбилиси с фавелой: такой же уголок на склоне гор и отсутствует развитая инфраструктура. Ощущение обвала земли между своим и чужим, внешним миром усугублялось с каждым часом. Нет электричества – не включишь свет. Нужно искупаться, значит, воду на керогазе грей, кастрюлями и чайниками кипяток в ванную тащи, разбавляй.
Это был ускользающий временной отрезок, когда многие в городе из любопытства уже побывали в «Макдоналдсе», но туда еще не успел зайти Данила Багров. Время было и вправду особое: некогда запретный заокеанский мир стал теперь всего лишь труднодоступным. Его можно было уже слышать, видеть и даже пробовать на вкус. Красивый, непринужденный, свободный, хоть и не свой.
Не то чтобы кастрюли из кухни в ванную таскать приятно было. Но роднее, что ли. По-заправски взял так обеими руками и солидно пошел. А тут сиди, ешь этот пластиковый хлеб с ровной котлетой, да еще после себя сам поднос выноси. В Тбилиси негоже так себя в кафе вести. Гнилая Европа – она же скоро вымрет, подносы за собой вынося…
Чтобы не врезаться в такси, маршрутка экстренно затормозила, и Сандрика сильно подало вперед. Полдюжины пассажиров завалились на него по принципу домино, и он крепче ухватился за поручень. Когда таксист впереди словил своих пассажиров и лениво двинулся дальше, за ним покатилась и маршрутка, прижатая слева плотным потоком. У тбилисских маршруточников самый изощренный мат: пестрая смесь русского и грузинского с искусным внедрением лишних гласных звуков между согласными.
Как только опасность миновала, маршруточник почти безотчетно дотронулся до маленькой наклейки-иконы Богоматери на приборной панели. Вокруг нее нежились полуголые фотомодели на фоне пышных пальм, с не менее жертвенным взглядом. Сандрик всматривался в эпизодическую прелесть этого женского ансамбля, пока не сошел у огромного крытого рынка, где жизнь казалась живее, чем где-либо еще.
Вдоль лавок толпились медлительные покупатели. С сомнением скоблили антикварные ложки, сбрасывали цену фаянсу. По ходу вспоминали своих дедов и бабок: те, мол, серебро в специальных футлярах хранили. Что же вы тогда по наши ложки сюда пришли? – интересовались лавочники. – Ну, пришли поглядеть, нельзя? – А вы их не скоблите – серебро нежное.
Но в Тбилиси ценились не только серебро и золото. Куртка из настоящей кожи считалась новой качественной ступенью жизни. Это через два десятка лет все станут носить «кожзам», лишь бы модный покрой был. А раньше мода была на качество. Оставайся нищим или набирайся хватки и богатей, а куртка твоя должна быть из кожи: кожанка впечатляет, слегка пугает. Человек в кожанке вызывает тревожный переполох. И для этого не нужно обходить бутики со штучным товаром. Достаточно выйти на крытый рынок, который простирается в длину параллельными рядами. Крайние ряды никто не воспринимает всерьез: там проворные цыгане и нехваткие старики продают старые предметы роскоши или под нее халтурный новодел. А вот черные кожанки всегда располагаются в самом конце злачного центрального ряда. Ты как бы проходишь все уровни, где тебе по мере возрастания предлагают способы самоутверждения: все начинается с ажурных женских трусов, сложенных друг за другом, как канцелярские папки.
Далее обычно идут прилавки с кофточками в горошек или полоску и свитерами с обязательным роскошным вырезом на груди и мудреной вязкой. Что бы здесь ни примерила женщина, ей обязательно скажут, что теперь она выглядит очень импортно. Выглядеть «импортно» в Тбилиси – это залог успеха. В те годы в Тбилиси было так мало туристов, что никто из наших даже не догадывался, что там, «в европах и америках ихних», носят сплошь функциональную одежду, а «импортность», почерпнутая из нескончаемого потока сериалов, где женщины ходят по дому на шпильках, а мужчины мажут волосы гелем и садятся обедать за огромный семейный стол, – это не та будничная импортность, которой на самом деле обложился среднестатистический иностранец.
И ты продвигаешься дальше, вдавливаясь в проемы меж крепких плеч и бедер, а здесь очередной прилавок теперь уже мужских футболок, на которых Дольче и Габбана написали свои имена шрифтом «Баухаус», а «Абидас»… «Абидас» тоже все написал, и вполне себе. Три полосочки наискосок. И здесь самое важное – ни за что не задаваться вопросом подлинности, чтобы не портить настроение в первую очередь себе. Правила игры просты, и если им незатейливо следовать, то жизнь кажется куда проще, и Dolce amp; Gabbana на всю спину – это теперь не столько ярлык и фирменный знак характерного стиля и качества, сколько упоминание прекрасного, хоть «Баухаусом», хоть с одной «Ь», ощущение своей хотя бы косвенной, пусть совсем не подлинной причастности к прекрасному.
Вот с джинсами все обстоит сложнее, особенно у девушек, потому что все продавцы джинсов в Тбилиси девяностых – молодые мужчины, которые нарочно не обустраивают свои примерочные кабинки насущными условиями для примерки. Все они будто сговорились между собой не вешать в кабинках зеркал, чтобы периодически заглядывать через занавес или, слегка приподнимая его, спрашивать: «Ну как, сестричка, зеркало заносить?» Обращение «сестричка» придает неловкой ситуации ненавязчивые доверительные нотки. А «сестричка» стоит босыми ногами на пыльной картонке и вспоминает семейный обед мужчин с лакированными волосами и женщин с ослепительными ожерельями на загорелой груди. Потому что в темную фанерную кабинку сейчас войдет «братишка» с куском зеркала и голодными глазами.
По пути к кожанкам обязательно наткнешься на стенку, полную бумажников, упирающихся рядами в самое небо. Тот же «Баухаус» и опечатки, но кожа, главное, натуральная. И кожей пахнет все сильнее. Вот пошли сапоги, один кожанее другого. Тут же отдел всевозможных средств для полировки обуви, чтобы кожа блестела. Еще несколько шагов, и вот они: счастье и предвкушение пахнут кожей, все окунаются носами в ряды курток, чтобы надышаться жизнью. Черные, совершенно квадратные, кожанки оцепили тебя со всех сторон, а мимо них расхаживает гордый хозяин-перекупщик, вертя зажигалку меж пальцев. Оскорби его: спроси, не дерматин ли у него на прилавке? И вот он подзывает тебя, чиркает зажигалкой и подносит ее к кожаному рукаву. Не горит, не плавится: кожа. Фирма! И ты просишь потушить огонек, потому что все еще думаешь купить этот черный квадрат, чтобы припадать подбородком к плечу в душной маршрутке и вбирать ноздрями ощущение кожаной жизни, чтобы оно в тебе задерживалось, растворялось и преломлялось, пока снова не померкнет.
Сандрик протиснулся глубже в ряд. Показались дешевые лампы, светильники, свечи. Здесь обычно располагается товар, который хорошо идет после намозолившей глаза дорогой кожи: ты ее или покупаешь, или нет, но у тебя точно остается ощущение опустошенности: в кошельке или в душе. И тогда важно показать тебе что-то утешительное, ненакладное.
– Лампы керосиновые продаете? – Сандрик склонился к лавочнику через набитый утварью стол.
– Зачем лампы? Что за прок с них? Только керосин жрут. Смотри, какие свечи у меня! Купи десять – на всю зиму хватит.
– Шутите, батоно?[2] Десять нам и на неделю не хватит. Вы мне зубы заговариваете, – Сандрик машинально потянулся рукой к карману куртки: прохожие протискивались между рядами, выталкивая его вместе с собой вперед. Молния на кармане была закрыта, и Сандрик снова отвлекся на владельца лавки. Тот расхохотался, а потом мельком посмотрел Сандрику за спину, дернул бровью и стал вдруг бойко завоевывать его внимание:
– Вот смотри: горит свеча, парафин стекает. И огарки можно всегда переплавить в новую свечу. Чему только тебя твой отец учил? Ученого из тебя лепил? Нам ученые не нужны! Нам руки умелые погоду делают!
Сандрик раздражался, но не желал отступать и хотел поддержать взрослый мужской разговор.
– Руки руками, а лампа светит лучше. Ваши свечи небось уже несколько раз переплавленные.
– А керосин твой будто не разбавленный продается на каждом углу? – укоризненно заметил лавочник. Беседа принимала громкую тональность.
– Нет у вас лампы, вот вы и привязались. – Сандрик собрался идти дальше, как вдруг, коснувшись кармана куртки, обнаружил, что он распорот. – «Деньги! Мама!» – мгновенно пронеслось в голове. Дырявый карман был уже пуст.
Лихорадочно оглядываясь, Сандрик старался узнать вора – по жесту, по спешке, по хитрому взгляду, бегающим глазам. В толпе мелькало осунувшееся лицо низкорослого типа в пальто на три размера больше. Он опасливо осматривался и что-то кому-то из рук в руки передавал. А потом встретился глазами с Сандриком, который немедля бросился в его сторону. Схватив мужчину за воротник пальто, Сандрик что есть силы тряс его, как будто именно так можно было вытрясти ворованные деньги.
– Отдай, слышишь? Гони, сука, назад! Не ты их заработал! Не ты потел из последних сил! – Голос его сорвался.
– Что тебе от меня нужно?! – Мужчина пытался гневно оттолкнуть прыткого юнца, оглядываясь по сторонам в поисках правосудия. Никто не вмешивался, только обступили по кругу и ждали.
Кто-то осторожно подошел к мужчине и шепнул пару коротких неразборчивых слов, искоса поглядывая на Сандрика.
– Что он тебе сказал, тварь? Отдай мои деньги назад!
– Да не брал я ничего! Обыщи меня. Смотрите все, пусть он меня обыскивает! – объявил толпе мужчина и нарочито вывернул карманы.
Он оказался на удивление чист: ни чужого, ни даже своего бумажника при себе. Как будто не на рынок пришел, а в кухне своей чай заваривает.
– Чист как трубочист, – иронично бросил кто-то из толпы.
– Заткни пасть! – угрожающе процедил в толпу мужчина, не отводя прямого взгляда от Сандрика.
Сандрик не стерпел: интуиция не давала покоя, он бессознательно сжал кулаки и ударил подозреваемого в лицо. Началась потасовка, угрозы. «Мальчика бьют… Жаль парня!» Слухи за минуту разлетелись по всей ярмарке.
– Не тронь мальчика! – послышалось вскоре издалека.
Кто-то добежал до толпы, протиснулся сквозь нее, увидел драку и со всей силы растолкал обоих в стороны, встав между ними.
– Мальчика не трогай, сука! – Мужчина средних лет проследил, как «трубочист», остервенело ругаясь, отступает вглубь толпы, и оглянулся на Сандрика. Выдохнул и уже тихо сказал, смотря ему в глаза: – Иди домой, слышишь?…
Сандрик резко поднял голову. Вытирая кровь с губы, он крикнул:
– Иди к черту! Чего пришел?! Откуда вообще взялся?!
– Лампу он керосиновую пришел покупать. А деньги в толпе украли. Кто ж его, вора, теперь отыщет? – сообщил мужчине кто-то из зевак.
– Лампа, значит, нужна? Идем со мной. Груз развезу и куплю тебе.
– Да иди ты к черту, повторяю! Не хочу я с тобой. И лампу твою не хочу! – прошипел Сандрик, вытирая мокрые глаза.
– Пошли, дурак, куплю и отдам! Понесешь домой.
Сандрик отвернулся и стал уходить, стиснув зубы. «Никогда! – повторял он сам себе. – Больше никогда!»
– Даром не хочешь, гордый, так отработай ее! – не унимался грузчик. – Есть тут дело немудрое, но попотеть придется.
На мгновение Сандрик засомневался и приостановился. Перед глазами плыла кровать, на ней мать поводит головой из стороны в сторону. А потом достает из кошелька последние деньги на лампу.
Приехала Жанна подменить его у кровати. Надел ботинки, вышел…
Сандрик помешкал. Но кровь внезапно снова ударила в лицо, и он продолжил уверенно шагать прочь, вытаптывая пыльную землю.
– Да стой же ты! Дело тебе дома доверили. Небось за старшего в семье. С пустыми руками, что ли, вернешься?
Сандрик сломался.
В конце ярмарки был припаркован грузовик. До него дошли молча. Грузчик снял куртку и забросил ее в кабину.
– И ты сними, сейчас разогреешься, – обратился он к Сандрику, стараясь на него не смотреть.
Выносили груз, разносили по лавкам. Кровь на губе спеклась, а в венах вскипела. Тем не менее, думал Сандрик, брать лампу просто так – не мужской поступок. Так часа два-три, без остановки. Разгружай, нагружай. Спина трещала.
Грузчик, незаметно поглядывая на мальчика, выкурил всю пачку.
– Дай сигарету! – грубо бросил Сандрик во время передышки.
– Ничего себе! – оглянулся грузчик. – Дай костям вырасти, а потом делай что хочешь. – Затягивается, молчит некоторое время. – Куришь уже, что ли? – осторожно спросил он, снова искоса посмотрев на мальчика.
– Курю. И ширяюсь. Осторожно, конечно, без повторных шприцов, – Сандрик нагло уставился на грузчика, тот отвел глаза.
– Байки одноклассникам рассказывай.
– Засосало как-то. Вчера выпили, до подъезда еле добрел. Там и ночевал.
– Да что ты?! – иронично переспросил грузчик. – А мешочков под глазами не вижу. В школе-то как дела? Учеба идет?
– Бьет ключом.
– А чего так?
Сандрик молчит, царапая веткой восьмибитные танчики[3]на рыхлой земле.
– Ну не расшевелить тебя на нормальный разговор! Скажи хотя бы, кто твой любимый учитель?
– Ница.
– Че?
– Учитель-ница. Инесса Альбертовна.
Грузчик хмыкнул и отвернулся.
– Прогуливать позволяет, потому?
– Часто посылает нас за дровами и сухими ветками в местный парк. Весело же. У нее руки всегда в саже: она в школе печку топит целыми днями. Так увлеклась этим делом, что утерла бы нос любому кочегару.
– И за это вы ее любите?
– Вполне себе повод. Да и в промежутках между топкой она репетирует с нами разные литературные вечера для целой школы: то на юбилей Лермонтова, то на день рождения Пушкина. Вовчик, хоть и кудрявый сам, по-настоящему вжился в роль Пушкина, когда Инесса Альбертовна ему той самой сажей лицо загримировала. – Сандрик выцарапал усатого персонажа Супер Марио, победоносно стоящего на одном из танчиков. Тот держал в руках, как трофей, огромную керосиновую лампу. – Вот только уже полгода как Инесса Альбертовна в школе не появлялась. Говорят, ребенка ждет. Слышали, что родила на днях.
Ловким щелчком указательного пальца грузчик стрельнул окурком, проводил взглядом дугу потухающего огонька.
– Больно он тебе вломил?
– Нормально. – Сандрик поспешно встал. – Я отдохнул. Пошли работать. Мало осталось.
– Миша! – издалека к ним бежал сутулый старик. Добежал и, едва справившись с одышкой, протянул маленькую коробочку. – Вот, возьми. Вырастет, волосы закалывать будет. Ручной работы. Поздравляю тебя, дорогой!
Грузчик открыл коробку и бережно достал из нее маленькую металлическую заколку в форме бабочки. Обнял старика за плечо. Смутился. Отвернулся от Сандрика и спрятал коробку в карман.
По окончании работы Миша отыскал лампу на рынке, покрутил, проверил. Расплатился. Но Сандрику отдавать не спешит, время тянет, рядом на бетонный выступ присел.
– Мама как? – Ловким щелчком зажег очередную сигарету и сразу затянулся, пряча в карман зажигалку.
– Слегла опять, – неохотно ответил Сандрик.
– Хуже ей?
– Может быть.
– В больницу чего не ложится?
– На этот раз отказывается. Тебе-то чего?
– Ишь какой! – грузчик ухмыльнулся, оглянувшись через плечо. – Пушок над губой повылазил, так уже думаешь, что вырос? Мало пожил.
– Лампу отдай, как договорились, и больше ни меня, ни маму не увидишь. Живи как знаешь, – Сандрик решительно собрался уходить.
– Послушай… – грузчик вдруг замешкался. – Постой. Я тут подумал… – Он неуклюже достал из кармана тощий бумажник, выпотрошил содержимое в мозолистую ладонь и спешно пересчитал. – Вот. Возьми. Там, знаешь, на лекарства, на хлеб. Маме отдай.
Сандрик улыбнулся впервые за день. Горькой такой, не по возрасту, улыбкой. Он долго смотрел грузчику в глаза, а потом произнес, сбавив тон:
– А помнишь, я ни один рисунок в детстве не доводил до конца? Начну, что-то не понравится, устану, отложу. На следующий день за чистый лист брался. А ты злился. Говорил: ничего не дорисовываешь, всё только заново начинаешь.
– Ты хочешь мне что-то сказать? – Грузчик вытянул руку с мятой горсткой мелких купюр и монет. То ли дающего рука, то ли просящего.
– Я вот подумал: а какая она, твоя новая семья? По душе?
Вечерело, но в окнах не загоралось электричество. Надо было спешить. Еще бы воды набрать. Небось и ее перекроют. Беда не приходит одна. Сандрик выхватил лампу, отвернулся и не прощаясь поспешил к остановке.
«Не иди за мной. Только не иди. Не хочу. Не хочу!»
На широкой улице стало тесно и жутко. Прошлое обросло щупальцами и огромным всепожирающим чудищем поплелось за Сандриком, выдыхая жар ему в затылок. Сгусток обиды и гнева застрял в горле, и Сандрик нарастающими волнами завыл себе под нос, стиснув зубы и едва разомкнув губы. Так хотелось быть мужчиной именно в этот мерзкий момент!