Три дня до лета
- -
- 100%
- +
– Я согласен с тобой. Но ничего не сделаешь – с горечью сказал я.
– Пошли вы нахер, идиоты!!! Ты дебил! И твой друг тоже. Два сапога. ИДИОТЫ!!
День разгорался и обещал быть жарким. Свежий ветерок радовал своими ласкающими порывами.
– Чувак, тебя вообще не переубедить?
– Нет.
– Получается, ты захватил птицу?
– Получается, да.
– Ты тупой.
22 Голубка
Мы с другом были на юге города. Он ждал свою возлюбленную, хотел с ней о чем-то поговорить. О чем-то серьезном, но я не знал подробностей. Возможно, это была очередная попытка быть ближе к ней, но все знали, что ничего не выйдет. Я сидел на своем бирюзовом скейте на травке парка под развесистой плакучей ивой. Было жарко, но окутывала легкая еле заметная освежающая дымка приходящей осени. Эта свежесть была ни на что не похожа.
– Вот она!
– Где?! Где?
При каждом моем «вот она» друг вздрагивал, но, когда понимал, что нет, ругался на меня и всматривался дальше. Мне казалось это забавным, но его волнение, конечно – как иначе, передалось мне, возможно, поэтому я его подначивал и разыгрывал, чтобы скрыть, что мне было грустно от этого. Ждем, как школьнички.
Вышла бабка в черном полностью закрытом платье и в черной косынке – как смерть.
– Вот она!!
– Где-Где?! Пидор, бля. Пошел отсюда.
Я схватил скейт и отправился к тротуару, встал и понесся. Асфальт был гладкий-гладкий, и я бесконечно кайфовал. Я включил Slipknot 2004го года и разогнался по полной, обгоняя и лавируя между прохожими – мне все ни по чем! Мне приглянулся весело катящийся на самокате ребенок в футболке с надписью «born to rock», его вел поникший молодой папаша совсем без лица, уставший, без признаков жизни и, наверное, с мыслями о вечернем пивке. Он так же катил перед собой коляску с очередным «рожденным отрываться и кайфовать, быть вечно молодым и сильным». Блин, что за неприкрытая пошлая блядская ирония, для этого мы рождены?! Стать молчаливыми печальными тенями, истошно изрыгивающими остатки былой молодости в дни национальных праздников и совершающими тихие пивные молитвы по вечерам в бетонных коробашках?
В ночь у меня была работа. Моя последняя смена. Мне нравилась ночь, так как лишнее пряталось и давало место спокойствию и размеренности. Я подъехал к ресторану, но не стал сразу заходить и решил выпить ряженки. Надо было дождаться полночи, чтобы пошла двойная ставка. Небо затянуло, и заплакал дождь. Я остался в авто. «ЮЮ хёёёрт мии» – вещал мне трек Burial, повторяя раз за разом, убеждая меня в том, что жизнь нелегка. Но мне уже было все равно, я просто вглядывался вникуда. Фонари еще не зажглись, стопроцентно влажная темень властвовала, я видел лишь силуэты деревьев, никого не было. Где-то над облаками и тучами изредка рокотали самолеты, казалось, совсем низко. Я предпринял несколько попыток что-то увидеть, хоть точечку мерцающего огонька, но нет. Вообще, я был как будто в скорлупе, в гидрокостюме, я даже удивился, я ни о чем не думал, ничего не вспоминал, ничего меня не трогало, и то, что за полчаса мимо не проехало ни одной машины, меня не удивило. Ничего для меня не существовало. Затишье перед бурей. Или концом. Реборн или предсмертная агония.
– Опять вы? Что на этот раз будете делать?
– На этот раз я буду ставить сканеры в киоски, я звонил, предупреждал.
– Да, заходите.
Меня встретила девушка менеджер, у неё были немного кривые ноги, она была нескладной фигуры, но показалась мне довольно милой и почему-то очень родной. Но я ни разу не был здесь, и не производил никаких работ в этом ресторане, этой девушки я не помню. Её слова, её теплая встреча меня задели, мой гидрокостюм дал течь, и нежный ночной уют опустевшего помещения Макдака проник и растопил меня. Девушка повела меня в зал к киоскам заказа еды, спросила, нужно ли мне чего-нибудь, как настоящая гостеприимная хозяйка. «Да, сделай мне чаю, пожалуйста, милая! Я очень устал». Играл какой-то ненавязчивый гитарный джаз, только для нас двоих, в окнах мерцал опустевший ночной город. Она «хлопотала» на кухне. Я сдался. Я открыл киоски, пододвинул стул, сел и стал смотреть на неё, уставившись, сквозь обнаженные платы и провода. И казалось, моя душа нашла свое место. И казалось, долгий изнуряющий своей бессмысленной истощающей бесцветной неприкаянностью путь окончен. Вот он – Оазис.
Я вышел на улицу. Дождь перестал, ночная свежесть привела меня в порядок. Неожиданно приехал друг. Он подбежал сзади, попытавшись меня напугать, но я не успел. Мы доехали до парка и сели на скамеечку. О чем-то говорили, кажется, друг мне рассказывал о своей встрече. Но я всё уже знал, я думал о ней, или ни о чем, в сущности, я не грустил, этого тепла мне хватит на некоторое время, а чего еще нужно? За скамейкой в кустах что-то время от времени шуршало и шелестело, сначала мы не придали этому значения. Потом поняли: под нашей скамейкой умирал голубь. Лежа на земле, с завернутой головой и пустым взглядом, он иногда, видимо, находя очередные последние силы, двигал крыльями, шурша ими по земле.
***
Моё место здесь не так уж и важно, не так уж я и важен, чтобы постоянно думать о своем одиночестве. Не так уж и важно думать о своем месте здесь – повторял я про себя как мантру. Но когда я поднялся и меня подхватил ветерок, мне все-таки показалось, что на черной ветке дерева сверкнули влажные глаза моей голубки. Я полетел над парком, набирая высоту, и оказался над ночным прекрасным безлюдным городом. Я полон сил и пуст мыслями так, что никто не скажет, что я существую, и что я был когда-то. Я полетел к дому Иры и, кажется, увидел ее силуэт в окне. Заморосило.
Часть 3
23 Чел на моноцикле
Я продолжал жить у мамы. Мы даже ладили. Ей не было одиноко, и я не был совсем один, хотя чаще всего я скрывался в своей комнате. Так прошло лето, и наступила осень. Октябрь прошуршал листьями как-то совсем незаметно и мимо, в забытие. Я несколько раз ездил на крышу, смотрел на окна Иры. Но ничего там не видел. Там было пусто – дыра. Ее добрая улыбка осталась частью моей прошлой жизни.
Спускался ночной туман, по чёрному асфальту ползли огромные дождевые черви, застывая от надвигающегося холода, было пустынно, вдали мигал ситимобил аварийкой, целуя оранжевыми вспышками мокрый асфальт. Свежий ветер теребил прилипшие палые листья.
У мамы день рождения. Мы посидели вдвоем на кухне, выпили по два бокала домашнего вина. Зашел разговор о работе. Я оделся и вышел.
– Мама, я писатель, какой таксист?
Но я ей этого не сказал, она ничего не знает. Поведать, что я пишу, у меня не хватает духа, и мне кажется, что я засмеюсь от неловкости, когда выдам ей такую новость.
– Мама, я тогда уволился ну типа чтобы стать писателем. Ну типа мне 30 лет, меня все заебало, я теперь писатель. Хахахаха! Вот тебе пару тыщь за еду, потерпи меня немного, хахаха, будет – еще дам на еду, кстати я расстался с мадам и вообще буду жить здесь. Хаха, как-то так.
Понимаешь, я хочу передохнуть. Хочу подышать свежим воздухом свободы, точнее, я уже его вдохнул и не в состоянии от него отказаться. И это не блажь, это – необходимость. Я серьезно нервно засмеюсь, а веточка березы, прислонившаяся к окошку нашей кухни, подмигнет и покажет мне «окей», выпалив «братух, хорошая шутка». Я вспомнил своего школьного друга с двумя высшими образованиями, который сейчас морит тараканов в заведениях. Работа такая. В детстве у него случилось горе – умерла мать. Он пришел в школу. Знал только я. Класснуха после урока подзывает его, я был рядом, говорит: «пусть твоя мама придет завтра». А он смеется. Нервно. Больно. Не может остановиться. Я тоже почти смеюсь, задыхаюсь, давлюсь. Два писанных дауна. Мы понимаем абсурд. «Мама не сможет прийти, она как бы типа умерла». Произнести вслух он этого не может, поэтому и смеется. Это был ад, понимаете, о чем я? Мама, я торчу в комнате, не трогай меня, я – писатель. Я позвонил другу, спросил, где он, нет ли сейчас заказов, я бы проехался с ним. Мне одиноко. Заказов нет, он укладывает детей. Я иду с октябрем наедине, дышу влагой, ночь обнимает меня, ласкает, убаюкивает. Не наступаю на гигантских червей. Я говорю с мамой, с отцом, с другом, с первой любовью, мечтаю – все, что мне остается, все – чем я живу. Никто не знает. Никто не догадывается. Я не хочу, чтобы кто-то знал, оставьте это мне, пока, сейчас, пока я не разберусь, пока не пойму, что делать. Да, мама, я знаю, что это может длиться бесконечно. Мама, знаешь, кто я? Туман становился все настойчивее, тяжелее, столбы освещения словно атланты окраин сдерживали его натиск, но уже с трудом, изгибались, тужились, напрягая звенящие ржавые жилы. Мама, знаешь, я – писатель.
В тот самый момент, в ту самую секунду, когда я мысленно признаюсь маме в своем грехе, из густой ночной пустоты улицы Коммуны возник он – чел на моноцикле, устроился на своем моноседле и конвульсивными ужимками вертит педали этого чудесного механизма, рассекая октябрьскую ночь. Я дернулся. Что за.?! Зачем?!?!? Нелепее картины я не видел.
24 Выборг – ебаный Париж
Выборг пожалел меня. Мы разговорились. Он увидел во мне такое же побитое существо. Знаете, Выборг – волшебный город! Это целый мир, как потрепанный кукольный домик, маленький и огромный, родной, смертельно больной. Да, он скоро умрет, прольются слезы бесснежными мокрыми зимами и отыграются черные панихиды бесконечных ветреных ночей. Но обязательно наступит весна, и руины настрадавшегося города сплавятся в оазис цветущего счастья. Мне так кажется.
“Пригородный поезд «Санкт-Петербург – Ладожское озеро» отправится с 5 пути” – трещал громкоговоритель. Я стоял на перроне и ждал 7:25, чтобы впустили в Ласточку. Ноябрь. На улице +12. Синоптики говорят, что может повториться бесснежная зима прошлого года. Мне же плевать. Светает. Пахнет вокзалом, шпалами. Студёный ветер нагло забирается под одежду, как и должно быть на любом перроне вокзала в 7 утра. Крыши прилегающих зданий показывают свои очертания. Летит самолет в небе цвета апрель. Наконец, я сел в поезд. Еще 30 минут и тронемся. Тронулись. Удельная, Зеленогорск, Рощино. И, наконец, Выборг. Я иду в ТЦ Кубус. Там Макдоналдс, из которого я должен забрать сломанные гарнитуры работников и отвезти их в город. За это мне платят, а главное, заплатят за билеты на Ласточку туда-обратно. Воздух плывет в дымке раннего утра. Чудится весна. Включил весенние треки, впрыснул в кровь жизнеутверждающей радости. Расплылся. «Опасно слушать весну в ноябре» – говорили мне многочисленные вывески ритуальных контор. Не хочу умирать, когда мне хорошо. Справа старинные здания, фактурные, мудрые. Слева – советские жд-постройки и прочее благолепие из серых плит и некогда белого кирпича, кое-где покрытого щербатой штукатуркой из мха. Солнце заполняет собой все вокруг, преграждает путь; темные очки не особо спасают. Я как дикое животное противостою природе, прокладывая тропу, с достоинством принимая мир хаоса – это мой смысл на сейчас. Щетинистые пыльные эркеры и башенки Выборгских зданий что-то мне говорили. Я услышал их еще в крадущейся к городу электричке. Но язык был мне непонятен и чужд. Сейчас, ступая по узким кривым тротуарам, погрузившись в спокойные воды покинутой временем архитектуры, я, кажется, стал понимать язык этих зданий, замерших в чудесном остракизме. Они говорили:
– Чувак, бля, да расслабься ты, живи минутой, не парься, в общем. Понял?
– Да вроде да, че тут не понять – ответил я, щурясь от льющегося света.
Но понял я не до конца, если честно. Преодолевая солнечную стену, мне было хорошо, что появился смысл, хорошо, что здания приняли меня как своего и беседовали со мной. Но что-то не давало мне переступить, шагнуть на твердый берег. Я спросил:
– Вот я вижу все эти отколотые лепнины и барельефы на некогда богатых фасадах, убогие белые стеклопакеты и металлические двери вместо резного дерева. Как это?
– Так а че? Что было, то было. Нам и так норм.
– А не хочется обратно? Чтоб все по красоте?
– Так а толку, хочется не хочется.
Я задумался. Насколько искренне говорят мне эти здания. Что у них на их каменной душе на самом деле. И насколько важно в жизни преодоление. Где грань между искусством непрерывного познания и искусством легкости? Есть ли баланс? Я спросил у них.
– Ты ничего не понял, чувак. Твоя ебаная жизнь – через преодоление. Кому это нужно? Тебе. Но и тебе же это мешает. Сила в легкости. Тем более она не отрицает познание. Ты чего хочешь? Любви или тупого прогресса?
Я вновь задумался. Тут заговорили коробки из некогда белого кирпича с другой стороны улицы.
– Да слушай ты этих лепнинных пидоров. Они родились с серебряной ложкой во рту, вот и разглагольствуют. Что они знают про настоящую жизнь, про неутомимое желание понравиться? Что они знают о бескорыстной любви?
– Да пошел ты – донеслось через дорогу.
Я уже не слушал разбушевавшиеся здания. Я размышлял, чего я хочу. Любви или вечного поиска. И нужно ли вообще выбирать. Мне казалось, что освободится от нескончаемой борьбы и преодоления я смогу, только преодолев невидимую пока границу манящего солнечного эфира впереди. У меня была цель. Я шел и боролся с белым ветром звезды, с раскиданными гранитными валунами, с плебейскими скалистыми монмартрами и радовался и улыбался, и в моей счастливой улыбке отражался ноябрьский сияющий Выборг, прекрасный как весна.
«Выборг – ебаный Париж» – шептал я, любя. Древние мудрые здания и советские коробки, отбросив колкие отповеди, дружно и одобрительно кивали своими пыльными крышами в такт моему шагу.
25 Зарево
Ночные метания продолжались. Днем осень прикидывалась ярким праздником, карнавалом акварельных картинок, но с наступлением тьмы, придавливала меня к своей сыреющей с каждым днем земле. Вообще, все смешалось, и я не мог разглядеть границ. Очередная ночь. Алкашня орала под окнами. Потом врубили музыку. – Твою мать, ну они охуели в край!! Твою мать, какой крутой трек! – мое покрасневшее гневное лицо сквозь остатки бредового сна хотело шазамнуть. Потянулся за телефоном – 2 часа. Решил не шазамить, лишить удовольствия этих пьяных лесбух. Это, наверное, опять эти лесбухи. Хороший вкус, умеют отдыхать. Пытаюсь уснуть, злюсь, ненавижу лесбух, думаю, интересно, на чем слушают, неплохо пробивает двор, наверное, последние JBLки. «Он любил, чтобы во время тоски его касались чьи-то руки»
Опостылая хуйня. Надо уснуть.
– Мама, я начал свой темный путь. Возможно, я его продолжаю, но я только сейчас это осознал.
– У этого пиздюка даже не будет денег похоронить меня – наверное думает моя мама, пытаясь заснуть каждый вечер.
Хэй, ночь. Разреши, открой полеты за грезами, что так манили меня. Зачем мне все это вокруг? Зачем мне эти неуютные белые окна? Смотри, полюбуйся: я ведь как ковбой в сраном вестерне, тянусь к револьверу, гадаю, кто кого раньше прикончит, я – работу менеджером, или куча отвратительных вакансий менеджеров на хэхэ меня. Полюбуйся, я в вакууме, абсолютно один, лечу на своей кроватке к затормаживающей и растягивающей душные ночные метания черной дыре. «Он любил, чтобы во время тоски его касались чьи-то руки».
Открыл окно, впустил мутного от тумана ночного воздуха. Ты – не зря – шепчу пустой ночной остановке. Спи, бесцельный мученик – в ответ. Над лесом висело зарево, жирное, желтое, как мои прибивающие сны. Туман такой, что вновь вырастают жабры. Вдохи резкие, глубокие, как стрелы. Ебать, это что вообще? Это не планета Земля! Смазанные уходящие, исчезающие линии чертили пустой Ленинград, а меня-то здесь нет. Еще. А буду ли? Холодно. Вернулся под одеяло. Все еще не могу уснуть, хоть и лесбухи успокоились. Закопался. Сражаюсь. Нет…
Полез в телефон. Читаю меню ресторана Турандот. Что бы я сейчас взял? Тартар из лосося с чёрной икрой и хрустящим козлобородником – 1590. Неплохо, но я не знаю, что такое козлобородник, а показаться невеждой не хотелось бы. Борщ со спелой вишней и круассанами с фуа-гра – 850. Хм – вот это нормально! Борщ с вишней, еще и спелой. Стоит попробовать. И останется еще на Овощи “Турандот” – 990. Домой пойду пешком.
Написал своему старому другу, приехавшему погостить в Питер. Он живет в Лондоне, работает айтишником, в общем, чувак с яйцами и может взять на ручки, как любят дамы, в курсе про роли в отношениях, как любят дамы. Хотел бы его увидеть, прикоснуться к успеху, прикоснуться к Англии, к колыбели всего правильного мирового искусства, прикоснуться к человеку, который в состоянии заказать себе несколько сот фуа-гра и при этом поехать домой на такси, возможно, он даже знает, что такое козлобородник. Думаю, спрошу его совета, какой онлайн-курс выбрать.
Туман лезет в окно, вонзая желтое зарево мне в грудь, бесцеремонно скинув с меня одеяло. Брошенные тротуары Ленинграда лунной дорожкой забрались на мой пятый этаж, приглашая прогуляться в оконный проем. Я прищурился, улыбнулся. Не в этот раз, Ленинград. Окраина, отпусти!
– Как мне быть сильным, если я слаб? – заорал я в окно.
– Кого это волнует, педик?!! – крикнули мне в ответ.
Я высунулся, оглянулся – пусто. Чудеса.
Растворился в комнате. Чернеющая бездна, как-то так вышло, что она начала побеждать. Кислые обои въедались в поры, разрывая тромбоциты пространства. Ночной бред. Поебень.
Вышел снова на балкон. Пару горящих неуютным белым светом окон в соседнем доме – торчат лысые мужские затылки и бесформенные бабки в ночнушках. А вот и первый снег. Обними меня, скажи: «ты – не зря».
26 Свинья на Советской
Я много ходил. Очень много. Порой до последних сил, чтобы доползти домой и просто рухнуть на кровать. Бесцельно и тяжело. Это было как пьянство, такое, не чтобы забыться, а чтобы убить себя.
Во время очередного похода на Советской напротив недавно выстроенного храма паслась свинья. Я шел, думал о своем. Ну свинья и свинья. Не домашняя, полноразмерная, упитанная, светлая розовенькая с темными крупными пятнами. Звать, кажется, Дусей. Собрался народ. Прицелили телефоны, снимают, улыбаются. Я подошел к толпе. Чтож. Прицелился телефоном, ткнул на экране красную кнопку, пошел отсчет. Одна секунда, две, три… на пятнадцатой оборвал – как раз для сториз. Дуся повернулась задом, вертит вензельком хвостика. А в наушниках продолжил играть The Cure, захотелось послушать старичков, осень ведь. Ни то свинья, ни то старички Cure – не знаю – вспомнилось былое. «Я буду любить тебя вечно» – вертелось почему-то в голове. Прекрасные слова из прошлого, которые звучат смехотворно сейчас, но отчего же?! Что поменялось? Я взрослее, время другое. Будоражащая юношеская наивность исчезла. Но тут на Советской, глядя на радостный свиной вензелек, я готов признаться всем тем, с кем был, потому что я до сих пор люблю. Каждую, которой говорил прощай, вырывая, думалось, занозу из сердца, а не его сосуд. Время рассудит. Но какая разница, и так и так проливается кровь. Усталость. Малокровие. Равнодушие. Гаснущие глаза. Лекции о ролях в отношениях и планы выучить, наконец, язык, или накройняк – онлайн-курс smm. Сториз грузится, возникает греющая связь, пластырь на сердце, через 24 часа он сорвется, смоется, но не беда – наклеим другой, новые просмотры от некогда самых близких. Обновляем холодными руками на ходу мимо Магнита, где был когда-то музыкальный магазин, чекаем, отмечаем – так и живем. Перекрёсток Бакунина и Исполкомской со сплошным деревянным забором. Здесь мы с другом, который сейчас морит тараканов, ждали трамвай под ноябрьским снегом с новенькой гитарой J&D в картонном коробе. Блядь, вещи, которые иные вспоминают только на пьянках и встречах одноклассников, я вспоминаю почти каждый день. Я хорошо помню свои мысли под ноябрьским снегом в тот день. Музыка, сцена, магия, когда ты играешь гитарный рифф и вступают барабаны, и возникает Волшебство, мечты о славе. «Мечты о славе». «Я буду любить тебя вечно». Какое-то наебалово. Приду домой – запишусь на курсы smm.
Вчера я видел взлетающий самолет в розовом облаке. Я подумал, что это знак. Что все будет охуенно. Заметил сториз, что Кристина прилетает. Мониторю самолеты из Уфы. Гадаю. В общем-то я могу этим и не заниматься, но делать больше нечего. Не читать же Чехова. Сториз – прилетела. Сториз – гуляет по городу. Сториз – какая-то хата в центре. Сториз – тусит на Рубинштейна. Сториз – какой-то педик с карэ. Давно нет онлайн. Что-то настроение не очень, если честно. Если честно, хочется сдохнуть, не знаю почему. Может, просто одиноко и осень. Сел на 24й автобус – отправляюсь домой. Гляжу в окно автобуса на суетливый город, люблю его. Модники, бомжи, старухи, парочки, ебланы в костюмах животных с огромными жопами, пристающие к прохожим, рекламы онлайн-курсов и 1+1 суши. Понимаю, что за всем этим сториз-карнавалом – проголодался. На суши денег нет, даже 1+1. Вдруг на билборде у остановки рекламу онлайн-курса сменяет искрящееся бликами вечернего прекрасного города изображение Биг-Мака. Тут огромная жопа костюма жирафа смещается в сторону, и возникает надпись “теперь 89 рублей”. Боже. Розовое облачко не соврало. Выскочил на Индустриальном. Суетливо нацепил ебучую маску, заказал Биг Мак. Задумался. Добавил картошку. Задумался. Кинул пирожок с вишней. Задумался. Удалил. Задумался. Добавил обратно и скоро нажал оплатить. Теплый бумажный пакетик греет израненную душу. Домой шел быстро, буквально парил, слегка улыбался, предвкушал, вспомнил, что в холодильнике осталась баночка пива.
Запели ангелы, я задыхался, но не боялся умереть, протуберанцы счастья били искрящейся радугой в слоумо, искривляя пространство, но я не боялся быть разорванным. Мои тысячи глаз ловили каждую вспышку вещества и окон нависших надо мной панелек, и я как муха ускользал от тяжелых ладоней смерти. Господи, прости. Счастье есть.
Когда кругом пиздец, когда тебя пытаются уничтожить, стереть и перемолоть жерновами, засыпать серостью заебалых низких облаков массированной методичной атакой, тонкий луч света, пробравшийся между мусором и завалами над тобой, может подарить надежду. Не знаю, что послужило спасительным лучиком, может, очередной вспыхнувший кухонный огонек девятиэтажки. А, может, Биг Мак и пивас в холодильнике. Не знаю почему, но внезапно по телу расплылось натурально согревающее тепло. Вообще, это была мысль, это была радость, что кто-то там вместе, Кристина с педиком с карэ или кто-то другой – не важно, ведь огонек чьего-то окна зажегся и выстроился в пазл вечерней панельки. Я стал им, я стал половинкой всех влюбленных пар, нажимающих прямо сейчас выключатели, входя в уютный дом и захлопывая за собой дверь и ставящих чайник.
Я совсем не рассказывал вам о моей Рите. В ее телефоне я был записан как А. Просто А. Это не значит ничего или очень много. Я так ее и не разгадал. Помню, как ждал ее дома. Она опаздывала, и я немного злился. Ждал-ждал. Она позвонила в дверь, я открыл. Зашла Рита, непривычно взволнованная, раскрасневшаяся и теплая, в руках у нее были пирожные из Буше. Она ездила и выбирала именно определенные пирожные, а их нигде не было. Я не помню, что это были за пирожные, помню, что она была очень красивая в юбке широким колокольчиком и очень-очень теплая – почти горячая. Ее удлиненный носик как у колли и пышная львиная прическа, ее непривычное возбуждение я запомню навсегда. Я хотел сказать ей тогда, что люблю ее, потому что так и было, но так и не смог. Мне кажется, это было 29 мая. Ровно три дня до лета.
27 ЕГОР ШИП
Работы не было. Я не находил себе места, писал на бумаге «Что делать?» «Что дальше?» Бумага молчала. Волны перестали. Тишина, Пустота, которая ну совсем. Людей в моей жизни так же не было, что можно отрубить язык. Меня не существовало. Ад – это другие, которых нет. Скоро и болезненно стемнело, и я прогуливался по району, по местам моих далеких начал.
Помню, как впервые ехал сюда с Парка Победы на машине, как постепенно падало мое настроение и исчезал во мне человек, превращаясь в жалкое согбенное существо. Сначала это архитектура центра и ухоженность, потом это индустриальный тяжелый, но все-таки характерный и мной любимый Обводный, потом это Новочеркасская, в целом зеленая и приятная. Потом дикое место – станция метро Ладожская. Далее немного парков, окольцованных шумными дорогами, с несущимися по ним ревущими делимобилями с безумцами за рулем, целью которых является не дай Бог не опустить стрелку тахометра ниже 4к оборотов. И затем наши дома у лесопарка (читай, леса), где не за что зацепиться человеческому глазу и душе. Только не смейте проделать описанный мной путь в дождливую ноябрьскую погоду как сейчас. Фонари освещения представляются виселицами, и я не преувеличиваю. Это Ржевка. Здесь творятся чудеса.
Здесь возможно все. Здесь отчаяние сменяется леденящим восторгом. И даже наоборот. Бесконечные лабиринты припаркованных машин рождают увлекательную игру. И имя ей тьма. Пресс-папье из чугунных теней уродливых оград, голых деревьев и монолитных зданий придавило неминуемый, но бессмысленный рассвет. Время есть, можно вздохнуть глубоко, а секвенция ночных огней Красногвардейского района рисует мелодию надежды. Я заглядываю в окна первых этажей. Ловлю движения живых существ. Ловлю тепло.