Сказание о Шамирам. Книга 1. Смертная
- -
- 100%
- +
Жадные, голодные духи тянутся ко мне, умоляя: «Дай, дай!» Запах моей силы, моей благодати пьянит их, лишает разума. Несчастных давно не кормили – бросили, точно бездомных псов. Их участь – растаять и исчезнуть навсегда.
Мне нет до них дела. Но невольно представляется Шамирам: как она, без сил, смогла ужиться с ними? Она же богиня, и хоть сколько‐то благодати у нее осталось – лакомый кусочек для голодных духов. Мне действительно ее жаль. И чем дальше ведет меня сердце, тем сильнее это непривычное чувство. Каково великолепной богине жить в такой грязи, в такой вони? Не во дворце даже – в каменной клетке.
В переулке я останавливаюсь: серый, как и все здесь, дом-башня таращится в ответ стеклами окон. Внутри мне чудятся тоже не люди, а тени. Ах, Шамирам, неужели ты не смогла найти ничего лучше? Побег из царства смерти, должно быть, дорого тебе дался. Что ж, твоя беда для меня – удача: ты согласишься быстрее. Ведь так?
Ждать приходится недолго. Каменное сердце еле заметно теплеет – как и всегда, стоит Шамирам оказаться рядом. Я отвожу от дома взгляд и оборачиваюсь. Все вокруг тонет в туманном сумраке – опавшие, съежившиеся листья и замершая в воздухе дождевая взвесь. Мигает фонарь, и в его свете, неожиданно ярком, я вижу двух молодых смертных. Юноша – тусклая тень, как и все вокруг. Крупный, чем‐то похожий на Мардука, он преданно смотрит на маленькую, точеную, словно изящная статуэтка, девушку. Они о чем‐то беседуют, но я не вслушиваюсь – каменное сердце ощутимо теплеет. Шамирам здесь. В теле этой смертной. Что ж, она выбрала неплохой сосуд. Девушка кажется крепкой, здоровой и, похоже, любимой – хотя бы этим юношей.
На мгновение я думаю о том, что с ней станет, когда богиня покинет ее тело. Умрет, быть может. Впрочем, ее судьба нисколько меня не заботит.
Влюбленные прощаются: юноша остается стоять у крыльца, девушка взбегает по ступеням. Я направляюсь к ней – сейчас, хватит медлить! – когда меня знакомо обволакивает медовой благодатью, сладкой, как драгоценный нектар. Девушка скользит по мне взглядом – всего мгновение, не замечая в тени. Но я ее вижу хорошо. И замираю от неожиданности, потому что этого просто не может быть.
Волосы цвета звездного железа, что чернее ночи; взгляд искусительницы; черты, прекраснее которых невозможно представить. У смертной лицо Шамирам – юной, свежей и невинной, но все же Шамирам.
Это невозможно. Смертные рождаются порой похожими друг на друга – но не на богов! Я смотрю, и мне чудится сияние, исходящее от кожи девушки, бледной, точно лунный свет. А еще – благодать.
Дверь закрывается. Я остаюсь стоять, пораженный. Что это? Неужели присутствие богини в человеческом теле столь сильно изменило облик смертной? Должно быть, так и есть – иного объяснения я не вижу.
Но что, если у Шамирам каким‐то чудом получилось? Нет… Невозможно. Она потеряла свою силу, она не могла… Эрешкигаль не стала бы ей помогать.
Я отворачиваюсь и ловлю настороженный взгляд юноши. Он не ушел и смотрит, словно я ему враг. Смешно. Давно смертные так на меня не смотрели. После Саргона, в которого якобы без памяти влюбилась Шамирам, – никто.
Я гляжу в ответ, и каменное сердце ноет – юноша окутан благодатью. Это значит лишь одно: Шамирам действительно здесь, в теле этой девушки, и благоволит смертному. Странно, что она еще не забрала его сердце, ведь оно придало бы ей сил. Наверное, этот юноша у нее не единственный, и Шамирам бережет его. Тогда скорбная участь раба у ног сбежавшей богини для смертного всего лишь откладывается.
Он наконец отводит взгляд, а потом уходит, посмотрев на окно слева от двери. Там тоже мелькают тени, и мне опять чудится сладкий привкус меда.
Я гляжу вслед юноше. По привычке, как делал это со всеми любовниками моей неверной жены, я проклинаю его. Благосклонность Шамирам не даст ему умереть завтра, однако такие крепкие люди тяжело переносят болезнь. Что ж, так тому и быть. Возможно, эта судьба покажется ему даже лучше рабства у сбежавшей богини.
Проходит совсем немного времени. Я не успеваю решить, стоит ли навестить Шамирам в ее доме или обозначить свое присутствие и разговаривать там, где жене нечего будет разбить или сломать, в том числе и об меня. Конечно, я не чувствую боли, но ссора на глазах у смертных – это унизительно. Я так и не решаюсь – дверь снова открывается, и девушка с лицом Шамирам выскальзывает на улицу. Она вздрагивает от холода, и не нужно даже вглядываться в ее лицо, чтобы понять: она расстроена.
Не обращая на меня ровно никакого внимания, смертная смотрит на то же окно слева, потом обнимает себя за плечи и сбегает по ступеням прямо в лужу. Теперь она нисколько не напоминает мне Шамирам – сгорбленная, жалкая, несчастная.
Я смотрю, как она идет по улице мимо поникших деревьев, в темноту. Как трясутся ее плечи не то от холода, не то от слез. Смотрю, и странное чувство переполняет меня – смятение, должно быть. У нее лицо моей жены, но за тысячи лет я ни разу не видел Шамирам такой. Не могу же я жалеть человека?
Но отчего‐то не подхожу к ней, хотя времени удобнее, чтобы вызвать Шамирам, не придумаешь. Я просто иду следом.
И сам не сразу замечаю этих смертных: пять теней – их мысли понравились бы Мардуку. Приторное своеволие с гнилым душком насилия.
Девушка теперь еще меньше напоминает мою Шамирам. Жена ни за что бы так себя не повела. Она бы превратила их жестокость в свое наслаждение. Смертная же замирает, как жертва, и просто смотрит – равнодушно… Обреченно. И, когда ее толкают к стене, не сопротивляется.
Я наблюдаю. Сейчас Шамирам обозначит себя. Не может же она позволить навредить этому телу? Другого у нее нет, а стать призраком для некогда всесильной богини – воплощенный кошмар.
О нет, все это, конечно, игра. Я не единожды видел, как Шамирам расправляется с обнаглевшими людьми – так, что позавидует даже жестокий Мардук. Этой смертной достаточно лишь посмотреть на насильника. Уверен, ей об этом известно – я же видел, как старательно она избегала взгляда юноши у крыльца.
Ну же, давай, защити себя! Я чувствую, как тебе страшно, противно и мерзко. Всего лишь взгляд – и все они у твоих ног.
Но она, наоборот, отворачивается.
Я вдруг понимаю: это не игра. И еще успеваю удивиться: что мне до того? Пусть тело этой смертной растопчут, тем легче будет мне разговаривать с Шамирам. Не захочет же она скитаться, как бестелесный дух?
Но у этой девушки лицо моей жены. Я вижу, как оно кривится от ужаса, как по нему текут слезы.
И серый мир вокруг стремительно белеет.
Глава 3
Околдованная
Лена«Бежать, – бьется в голове. – Бежать, бежать!»
Все как Тёма предсказывал: Серый, его друзья – и я. Кричать бесполезно. Однажды я уже кричала. Это был не Серый, а один из маминых ухажеров, и мне тогда едва исполнилось тринадцать. Что я услышала в ответ? «Потаскуха». Сама соблазнила – сама и виновата.
Тогда я приложила – как же его звали? – в общем, бутылкой. Мама боялась, что будет сотрясение. Ага, мы потом еле ноги унесли, когда этот сотряснутый очнулся.
Сейчас под рукой ни бутылки, ни шокера, ни даже камня. Я затравленно озираюсь, понимая, что убежать не успею.
Как мне все это надоело. Как я устала!
А может, и правда дело во мне? Если даже мама меня бросает, наверное, виновата я.
Сраженная этой мыслью, я просто смотрю, как Серый и его друзья подходят. И уже после покрываюсь липким потом от ужаса. Холодные руки ныряют под водолазку, крик замерзает на губах, а в голове теперь лишь одна мысль: «Посмотри на них! Посмотри, и все закончится».
Я очень этого хочу. Я знаю, что тогда все действительно прекратится. И пятеро парней отправятся в психушку из-за меня. Или повесятся, потому что такая – в ужасе – я не удержусь, я их сломаю. И это, как я давно выяснила, не лечится.
Нет. Ни за что. Я дала себе слово: больше никогда!
Я даже отворачиваюсь для верности. И тут что‐то происходит: я слышу, как Серый вскрикивает, а меня вдруг отпускают. В нос ударяет душный запах пыли, щеки колет от горячего песка. Путаясь в одежде, я сползаю на мокрую землю. Перед глазами мелькают тени, свет фонаря бьет в лицо, а мои руки движутся сами по себе, пытаясь поправить водолазку и натянуть джинсы.
Потом становится тихо. Тени успокаиваются, фонарь заслоняет чья‐то фигура, и звучный, странно знакомый, рвущий душу голос говорит:
– Вставай.
Я смотрю на протянутую руку – она плывет у меня перед глазами, странно раздваивается. Как будто это не рука, а какая‐то матрешка, точнее, рука в руке: одна крепкая, мужская, а поверх нее – грязная, почти детская.
То же и с человеком. Это мальчик, подросток, лет… не знаю, одиннадцати? Одет как бездомный: куртка не по размеру, рваные штаны, стоптанные кроссовки. Но под всем этим мне чудится что‐то иное. Что‐то из света, сияющее.
«Это, наверное, от страха», – думаю я. Меня действительно колотит даже не дрожь – судороги. Вот в глазах и двоится. Сейчас пройдет.
Сияющий мальчик смотрит и вздыхает. Лицо у него надменное, словно я – да и все вокруг – пыль под его ногами.
– Почему ты не забрала их сердца?
Боже, какой у него голос! Я в панике, но даже в таком состоянии это невозможно не заметить, такому голосу до́лжно поклоняться – настолько он прекрасен.
– Чт‐то?
Мне хочется, чтобы он говорил и говорил, неважно что. Вечно бы слушала!
– Ты могла забрать их сердца. И ты об этом знала. Но не сделала. Почему?
– Что? – Его голос и впрямь как музыка, но мне совершенно непонятно, что он говорит. Какие еще сердца?
Он снова вздыхает и как будто становится еще высокомернее. А потом вдруг снимает куртку – так изящно, точно танцуя, – и протягивает мне.
Меня трясет, мысли путаются. Я растерянно смотрю на мальчика-матрешку и не понимаю, что он от меня хочет.
Затем случается невероятное: куртка оборачивается плащом. Накидка, как в исторических фильмах, не то из шерсти, не то из шелка укрывает меня, точно одеяло. От нее волшебно пахнет пряностями, морем и цитрусами. И сразу становится тепло.
Я выдыхаю, даже закрываю на мгновение глаза. А когда открываю, мальчик смотрит на меня, словно оценщик на рынке. Наверное, приходит к выводу, что товар с гнильцой, но можно с ним повозиться, потому что говорит:
– Идем со мной.
– К-куда?
– Куда я пожелаю, туда и пойдешь. – В чарующем голосе слышится злость, и я вздрагиваю. Его взгляд немедленно смягчается. – Я не причиню тебе вреда. Идем со мной.
Медленно, шатаясь я встаю и действительно иду за ним – за его голосом. Он тащит меня, как на аркане.
Я как будто сплю. Не понимаю как, но мы оказываемся в пустом кафе. Никогда здесь раньше не была. Рядом никого – ни официантов, ни поваров. Искусственный огонь потрескивает в камине слева от нашего столика. Или все‐таки настоящий? У меня в глазах плывет, не могу сосредоточиться, не понимаю.
Передо мной исходит ароматным паром чашка чая, фиолетового, как ночное небо, со звездами бадьяна и полумесяцем лимона. Пахнет остро и пряно, но попробовать я не решаюсь.
Мне страшно.
Сияющий мальчик сидит напротив и изучает меня, словно бабочку в шкатулке коллекционера.
– Не бойся. Я же сказал, что не причиню тебе вреда.
Его плащ теперь давит на мои плечи, как оковы. Я почему‐то не могу его сбросить – вообще не могу пошевелиться. Язык еле ворочается, когда я спрашиваю:
– Кт‐то ты?
Мальчик улыбается мягко, точно змей-искуситель.
– А ты? Как зовут тебя, смертная?
– Чт‐то?
– Как твое имя? – терпеливо повторяет он.
– Лена.
Мальчик старательно проговаривает, добавляя:
– Лена, посмотри на меня.
Я упрямо гляжу в сторону. На стену, где пляшут наши тени: моя – нормальная, его – переменчивая. То мальчик, то мужчина, снова мальчик и опять мужчина. Или вихрь? А может, какой‐то зверь? Чудовище?
– Лена, ты можешь на меня посмотреть, – говорит он. – На меня можно.
– Отпусти меня, – вырывается шепотом.
Кажется, мальчик в ответ морщится. И тут же резко подается ко мне, хватает за подбородок, заставляя смотреть.
Земля уходит из-под ног. И вместо зала кафе вокруг зеленый луг под звездным небом. Поют сверчки, шелестят травы, и юноша-мечта склоняется надо мной. В лунном свете его кожа почему‐то светится золотом, а в глазах отражаюсь я – обнаженная, с распущенными волосами, бесстыдно раскинувшаяся.
– Шамирам, – зовет юноша.
Я вздрагиваю – и как будто просыпаюсь. Удивляюсь:
– Кто?
Мальчик отпускает меня, но не отворачивается. В его глазах, как и в голосе, мне чудится боль.
– Шамирам, прости меня…
– Кто эта Шамирам? – мой голос крепнет. – Что происходит? Сколько… Сколько я на тебя смотрела?!
Явно дольше минуты – значит, он уже должен настойчиво интересоваться, чем может мне услужить. Черт! А что, если он уже спятил?
Мальчик в ответ таращится на меня. Он и это умудряется делать надменно, но кажется таким изумленным, будто кресло под ним заговорило.
– Я… – У меня перехватывает горло. Что сказать?
А вот у мальчишки со словами все в порядке.
– Почему? – Он снова хватает меня за подбородок, а потом за плечи. И встряхивает. – Шамирам, довольно игр!
– Да кто ты такой? – вскрикиваю я и отшатываюсь, чуть не перевернув кресло. – Что еще за Шамирам? Отпусти меня!
Он растерянно моргает и действительно убирает руку. Взгляд становится задумчивым.
– Лена.
Я хватаюсь за подлокотники, потому что мое имя, произнесенное его голосом, звучит так сладко, что кажется, будто земля под ногами снова шатается.
– Выпей, ну же. Тебе станет легче.
Не размышляя, я подношу кружку с чаем к губам, вдыхаю пряный, дурманящий аромат. Потом опускаю и заставляю себя спросить:
– Ты… С тобой все в порядке? Ты не… не…
Он усмехается.
– На меня не действует твоя сила, Шами… Лена. Скажи, почему ты не защитила себя? Пять человек для тебя слишком много – в этом все дело?
– Что?..
– Но ты могла выбрать одного. И поставить их на колени, каждого, друг за другом.
– Откуда ты знаешь? – вырывается у меня.
Он надменно улыбается.
– Так почему же ты этого не сделала… Лена?
Я снова хватаюсь за кружку. В голове теснятся мысли, одна другой интереснее. Сияющий мальчик укладывает на лопатки пятерых здоровенных парней. Его куртка превращается в плащ. Ах да, и мой взгляд на него не действует. Не действует же?
Я проверяю – мельком заглядываю ему в глаза. Мальчик снисходительно смотрит в ответ.
Точно не действует. Но почему? Кто он такой?
– Лена, – его голос очаровывает, подчиняет, – почему?
Вот-вот, почему? Но отвечаю я, а не он – словно в трансе:
– Потому что испугалась. Мужчина выдержит мой взгляд не дольше минуты, большинство – еще меньше. Обычно я чувствую, как они ломаются. Если задержу взгляд после, они… сходят с ума. Чтобы точно определить время, я должна считать про себя. До тридцати. Когда Серый… В тот момент я слишком испугалась. Я бы сбилась.
– Выходит, ты их пожалела? Они напали на тебя, а ты их пожалела? – бросает он презрительно.
Я вдыхаю аромат пряностей и зачем‐то добавляю:
– Просто это не должно повториться. Больше никогда. Я слишком хорошо знаю, какими будут последствия. Мамины… друзья… Один повесился, второй выпрыгнул из окна. А один мой друг сошел с ума. Мне было одиннадцать. Я… никогда не позволю этому случиться снова.
Мальчик не перебивает, но смотрит теперь так скучающе, будто я только что провалила экзамен и все равно вымаливаю у него отличную оценку.
– Наверное, Шамирам совсем обессилела, а я зря потратил время. Разве что…
Он вдруг начинает петь – на чужом языке, слова которого я отлично понимаю. Боже, как это красиво, как… хорошо! Пряный голос, пахнущий зноем и бризом, уносит меня куда‐то на юг, где за высокими стенами величавого города раскинулась дышащая жаром пустыня. Там прекрасная богиня собирает сердца в резную шкатулку, а ее муж с тоской наблюдает, ведь его сердце она забрала первым…
– Стоп! – вырывается у меня, и чары замирают, словно струна, что продолжает и продолжает звенеть. – У нее есть муж?
Мальчик внимательно смотрит на меня.
– Да.
– И она собирает сердца других мужчин? – уточняю я. – А с телами что делает?
Он усмехается.
– Попробуй сама догадаться.
Ну да, конечно. Картина в моем воображении вырисовывается та еще: десяток окровавленных тел, у которых вырваны сердца, – и красивая психопатка рыщет от одного к другому. Самое оно для фильма ужасов. Только мне почему‐то смешно.
– Что, ее муж настолько плох? – ехидно уточняю я.
Мальчик недобро щурится.
– Почему ты так решила?
– Потому что у него жена направо и налево гуляет. Значит…
– …виноват он? – подхватывает мальчик.
Я морщусь.
– Оба. Но и он тоже. Темпераментная богиня и зануда-супруг. Представляю!
Мальчик смеется, качая головой, и что‐то бормочет на том же чужом языке. Потом снова устремляет на меня внимательный взгляд.
– Я могу продолжить?
– Да, конечно. Извини, – усмехаюсь я. Нужно уйти, но я не могу отказать себе в удовольствии послушать этот голос еще.
Итак, прекрасная богиня перебирает любовников как перчатки… То есть шпильки – в той жаре перчатки ей без надобности. В общем, перебирает, пока не встречает его. Он, естественно, красив, удачлив и умен настолько, что умудряется украсть ее сердце, а не отдать свое. Короче, богиня попала. В смысле, влюбилась.
И тут начинается мыльная опера!
Обманутый муж решает не вести благоверную к семейному психологу, а начистить физиономию ее любовнику.
– Опомнился, – бормочу я.
– Ты позволишь мне продолжить? – сердито спрашивает мальчик.
– Молчу-молчу.
Любовник от скромности не страдает и в ответ обещает оторвать богу некоторые части тела, которыми тот все равно не пользуется.
– Да этой богине везет на мужчин! Как выбирала‐то, а? Извини, продолжай.
В общем, схлестнулись эти двое, а победил угадайте кто? Правильно: бог. И вот любовник красиво отдает концы, неверная жена, она же богиня, рыдает. И, верно, в запале произносит: «Я спущусь за тебя в подземный мир, любовь моя, только живи!»
– О, дай угадаю: в подземный мир спускается обманутый муж? Чтобы не видеть больше эту стерву. Да? – насмешливо интересуюсь я.
Мальчик смотрит на меня так, будто сам бы предпочел провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть меня.
– Нет. История заканчивается иначе. Богиня спустилась в подземный мир, ее любимый выжил. Он продолжил царствовать и ничуть не расстроился. Богиня нужна была ему как способ получить трон и удержаться на нем. Она пожертвовала собой зря, – добавляет он и пытливо смотрит на меня.
– А муж? – зачем‐то интересуюсь я. – Который, по твоим словам, так сильно ее любил. Тоже не стал вызволять ее из этого вашего подземного мира?
– После всего, что она сделала, ты правда ждала, что он вступится за жену? – поднимает брови мальчик.
– Вот и вся любовь, – заключаю я.
Мальчик молча смотрит на меня. Я кусаю щеку изнутри, стряхивая наваждение.
– Что ж, спасибо тебе. И легенда интересная. Но я, пожалуй, пойду. Уже поздно.
Мальчик склоняет голову набок.
– У нее есть продолжение. Оте… Верховный бог пожелал уничтожить людской род, и вступиться за него больше некому.
– А что, та богиня любила людей? – удивляюсь я. И сама же отвечаю: – Ну да, нужно же было у кого‐то сердца вырывать. И что? При чем тут я?
Мальчик прищуривается.
– Тебя это совершенно не волнует? Люди умрут.
– Это же всего лишь легенда. Еще раз спасибо тебе большое, держи свою куртку, то есть плащ. Я пошла.
Мальчик смотрит, как я встаю, потом пошатываясь иду к двери. Взгляд у него странный – все еще высокомерный, но вместе с тем как будто… обреченный.
– Лена, ты ключи забыла. – Его голос останавливает меня у порога.
Я оборачиваюсь. И ловлю связку ключей с брелоком-котиком – ту самую, которую действительно оставила дома!
– Откуда?..
Мальчик снисходительно улыбается. И вдруг превращается в того юношу-мечту, что целовал меня в видении на лугу под звездами. Его лицо до боли знакомо – эти острые скулы, правильные, словно по линейке выверенные черты. Волосы – золотистые кудри до плеч, я знаю, что они мягкие, в них приятно зарываться пальцами. А глаза выдают вечного страдальца. Я посмеивалась над этим его отчаянием, потому что он сам его выбрал. Только надменная улыбка кажется странной – мне он всегда улыбался мягче, нежнее. Еще я знаю, что, когда он встанет, моя макушка окажется на уровне его груди. Он хорошо сложен, у него фигура атлета. И конечно, мне известно его имя…
– Дзумудзи, – выдыхаю я, точно в полусне.
Он вздрагивает, потом поднимается. Но я уже захлопываю дверь. Хватит, с меня хватит! Я не знаю, что произошло, – и знать не хочу!
На улице тихо и пусто. Сколько прошло времени? Ни следа Серого и его друзей. У меня мелькают мысли: не стоило ли вызвать им скорую? что сделал этот мальчик, который совсем не мальчик? и что это только что было?
Нет, меня это точно не касается! А Серый с друзьями обойдутся – они вообще на меня напали. Я не дура, я не пойду их проверять. Чтобы они продолжили начатое? Вот уж нет!
С черного беззвездного неба срывается ледяная морось. Я тут же принимаюсь стучать зубами от холода – и хорошо, это придает мне сил и скорости. Надеюсь, мама уже разобралась со своим Володей, потому что прямо сейчас мне плевать, увидит он меня или нет. Я замерзла, устала, разбита и хочу только одного: упасть в теплую постель. И никогда-никогда больше не вспоминать этого… как его… Дзумудзи?
Что за имя такое? Откуда оно у меня в голове?
А, неважно! Бр-р-р, как же холодно!
Прежде чем дверь подъезда захлопывается, мне чудится чей‐то силуэт под фонарем у крыльца. Я даже оборачиваюсь, но тут же останавливаю себя. Мало ли, прохожий?
А с меня хватит!
Глава 4
Обреченный
ДзумудзиКомната смертной такая же серая и унылая, как и все вокруг. Вдобавок она еще и бедна. «Ты и правда лишилась разума, Шамирам, раз согласилась жить в таких условиях», – думаю я, оглядываясь.
Выцветшая бумага, которой в этом мире оклеивают стены, пузырится и отслаивается. Пол, застеленный даже не ковром, а чем‐то вроде переработанной смолы – кажется, здесь эту смесь называют «линолеумом», – местами продавлен, а рисунок или стерт, или покрыт пятнами. Мебели так много, что свободного места почти нет: низкая кровать упирается в стол, рядом ютится подобие кресла.
Так теперь выглядит твой храм, Шамирам? Неужели он тебе по нраву? Я знаю, ты там, в теле смертной девочки, которая спит сейчас так крепко, что не слышит, как крадется к двери ее мать. Это так нелепо, что даже смешно.
Если хотя бы на мгновение представить, Шамирам, что у тебя получилось и ты действительно переродилась в человека, – неужели выбрала родиться у такого ничтожества? У испуганной, запутавшейся, стареющей женщины, которая боится тебя, но не как должно жрице – с благоговением, а как соперница – с завистью? Нет, это невозможно. Даже без сил ты нашла бы кого‐нибудь интереснее и богаче. С нищими ты, бывало, развлекалась и даже утверждала, что в твоих глазах смертные равны. Но благословляла только царей.
И уж конечно, жена моя, ты встретила бы меня, украшенная рубинами – сердцами мужчин, которые тебе приглянулись. Они сделали бы тебя сильнее и подарили бы удовольствие, которое ты так ценишь.
Что ж, Шамирам, воля твоя. Знаю, ты меня услышала. Я понял это, еще когда ты обвинила меня в нашем разладе. И позже, когда повторила свои последние слова – те, что бросила, уходя. Помнишь? «Вот и вся любовь». Они тонули в вое галлу, но я услышал.
Не знаю, какую игру ты ведешь, Шамирам, и для чего сделала смертную похожей на себя внешне. Меня это не касается. Пусть люди в нашем мире умрут – мне нет до них дела. Я пришел лишь потому, что не хотел становиться камнем. Помнишь, Мать грозила проклясть любого, кто снова поднимет руку на ее смертные игрушки? Она наверняка имела в виду Отца, потому он, быть может, и не захотел сделать все сам. Но мне от этого не легче. Наша Мать безумна, она никого не пощадит – тем более сына, который так похож на ее постылого мужа.
Но ты и так это знаешь, Шамирам. Тебе все равно. Для тебя я один из многих. Первый, но не единственный. К чему меня жалеть?
Может, оно и к лучшему. Надеюсь, став камнем, я наконец обрету покой. Теперь такой исход кажется большой удачей, если не счастьем.
Глупец. Не стоило искать тебя, Шамирам. Не стоило. Снова я угодил в прежнюю ловушку: решил, ты нуждаешься во мне и мы поможем друг другу. Забыл, что тебе не нужен никто. Меньше всех – я.
Что ж, прощай. Мне довольно знать, что ты жива, что ты есть. Безумная, но, быть может, по-своему счастливая.
Я бросаю последний взгляд на смертную девочку – она вздыхает во сне и улыбается так знакомо, что мое каменное сердце теплеет. Мысли вмиг исчезают, намерение уйти кажется жалким – в этот момент я готов остаться и служить ей, как последний дух, только бы рядом быть. Всего лишь потому, что она похожа.