Имя вам Номер четыре

Я закрыл глаза и с обреченностью повторял одно и то же. Я хотел, чтобы все произошло быстро и безболезненно, и где-то глубоко внутри все же надеялся остаться живым! Моя надежда была неуместна в готовом рухнуть на мою голову доме.

И вот все смешалось в одно мгновение: раздался хруст разламывающейся деревянной оконной рамы, одновременно во все стороны со стоном разлетелись стекла, послышался свист чего-то очень быстрого, я зажмурился и весь сжался. Глухой звук – и комнату заполнил шум вращения. Он звучал так отчетливо, как будто только он и существовал во всей Вселенной. Я открыл глаза и с ужасом заглянул через плечо вправо: из стены торчал хвост ракеты, на котором отчаянно вращался пропеллер. В какой-то момент он стал сбавлять скорость вращения, и это стало сигналом, что мне нужно бежать, сломя голову. И снова весь мир переполнило биение сердца, оно стучало у меня в висках. Я спустился с лестницы в два рывка, перескакивая ступеньки.

Моим глазам предстал двор, и я его не узнал: старая яблоня была свалена поперек двора – не двинуться, крыша гаража снесена вместе с одной стеной, от большого дома остались только пару стен и лестница. Все происходило в мгновения – я кинулся на улицу и бежал вдоль домов все дальше и дальше от своего двора.

Я пришел в себя, когда был уже в конце нашей улицы, потребовалось усилие воли, чтобы заставить мышцы перестать сокращаться, неся тело. Успокоившись, я двинулся обратно. Шел медленно – ждал взрыва ракеты. Потерял счет времени и не мог прикинуть, пора ли пропеллеру остановиться или еще нет. В своих раздумьях я подошел к своему двору и увидел, как из нескольких соседних ворот выглядывают люди…

Приближаясь, я увидел, что сровняли с землей не только наш дом, но и соседский. Просто был дом десять минут назад, и нет его. В этом доме, не уезжая, оставались отец и трое сыновей. Старшего из них отец буквально до авиаудара отправил через несколько улиц к родственникам узнать, все ли живы. И вот, я слышу слабые стоны, доносящиеся из-под завалов дома, и обращаюсь к тем, с кем еще полчаса назад стоял и разговаривал, с просьбой подойти и помочь разгрести завалины, и достать человека. Однако, все продолжают все так же стоять на своих местах и выглядывать из-за ворот как загнанные зверьки. В этот момент к этой картине подоспевает старший сын соседа, которого отец отправлял навестить родных. Увидев разрушенный до основания дом и услышав стоны, доносящиеся из-под завалов, он начал плакать. – Сафия слышала дыхание Эдуарда, возможно, его унесло ожившими воспоминаниями. – Я подошел к нему и сказал: «Саlид, хlокху бухахь верг гой хьуна, мохь хьоькхуш? Тlаккха, тlеван цхьа а ваьхьаш воций гой хьуна? Хьоъ хlинца вуохахь, хlара кху бухлахь вуьсур ву хьуна»22.

Я был гораздо младше него, сегодня шестнадцать лет – это вообще ребенок, но сейчас я понимаю, что Всевышний вселил в мое сердце мужество и решительность, потому что Саlид растерялся… Бехк бацара цунна: оццул вуо тlехоьттича, милла а вухур вара…23

Так мы начали с ним разгребать завалы и первым вытащили его младшего брата, который был жив и издавал стоны. В коридоре мы обнаружили среднего брата. Он как будто хотел выбежать из дома, но споткнулся и упал на торчавшее острие алюминиевого шифера. Мы нашли его стоящим на коленях и с проткнутым подбородком. В зале в дверном проеме нашли их отца, он, видимо, как и я, искал более надежное место в доме, чтобы его не завалило, но из-за наступившего часа предопределения не нашел в этом месте спасения…

Эдуард вздохнул и продолжил:

– Мы вынесли из этого дома и положили у соседей два трупа – отца и сына – и раненого младшего брата Саlида. Для него этот день был страшным…

Спустя неделю окольными путями к нам приехал бывший сосед, чтобы увезти тех, кто передумал оставаться. И отец позвал меня на улицу, я думал – для поручения. До сих пор помню его сосредоточенное лицо, глаза, избегающие моего взгляда, решительность, которая была настояна семь дней и ночей. Он выдал мне переживания этих дней в одной сухой фразе «Кlант, хьо дlаваха веза»24. Не успел я даже облачить в слова свое несогласие, как он начал: «Вайшиъ цхьана дlавахар нийса хир дац. Хlинца хьо дlагlо, хьоьца кхин шиъ лулахо хир ву. Йухахула дlабогlучаьрца соъ дlавогlур ву25, – и все еще видя, как я колеблюсь, добавил. – Соьца къийса ца луш, хьайга бохург де, дерриге а дика хир ду26».

Согласившись с отцом, я уехал вместе с двумя соседями в наше родовое село на границе с другой республикой. Наш путь описывать не буду: это займет целые сутки. Конечно же, мать, сестры и остальные родственники были рады меня видеть. Каждый вечер у нас собирались соседи и расспрашивали о доме, о соседях, о военном Грозном, который я успел увидеть по дороге. И когда я начинал рассказывать, в комнате воцарялась тишина, старшие откладывали все дела. Рассаживались вокруг и слушали, прерывая меня только тихим «Астагlфируллахl»27 или «ццц». – Эдуард, мысленно возвращаясь к событиям тех дней, казалось, забывал про Сафию и замолкал. Но потом, возвращаясь к реальности, продолжал. – Я с нетерпением ждал следующей поездки водителя в город. Ждал прибытия отца. Бдительность моей совести была усыплена словами отца, как сторожевая собака сытной жижей. Однако где-то глубоко внутри меня таился страх, что что-то может случиться, помешать отцу приехать и что зря я согласился уезжать. Это чувство довлело надо мной тем сильнее, чем больше проходило дней.

Спустя неделю водитель не смог поехать, потому что в городе вовсю шли бои. Как я сожалел, как я сокрушался о том, что уехал, знаю только я и Господь Бог, – низким голосом, словно на исповеди, проговорил с чувством Эдуард. – Я вымещал зло на дровах, которые каждый день приходилось колоть. Мне не хотелось общаться со своими сверстниками. Они, уехавшие в самом начале и не различившие кровожадного лица войны, казались мне детьми. Простые человеческие радости не утратили своего очарования и силы над ними, а мои мысли были заняты отцом. Каждый день по несколько раз в голове прокручивался последний разговор. Доброта сквозь строгость и непреклонность, проявляющаяся в заботе о нас, а особенно во взгляде глубоко посаженных, с возрастным прищуром карих глаз, – теперь я вспоминал такое привычное лицо с новыми для себя чувствами. Когда я помогал в чем-то по хозяйству женщинам – а вместе с нами жили очень много беженцев, на которых тоже нужно было рассчитывать еду, воду, тепло – мыслями я бывал с отцом. Одним из ярких открытий, от которого к горлу подступил ком и глазницы переполнились слезами, для меня стало осознание того, что в какой-то момент я перерос отца. Сафия, чтобы ты понимала, это был безусловный авторитет, строгий глава семьи, который был чужд внешним проявлениям эмоций и чувств, но у которого любовь выражалась в том, чтобы довезти до школы, спросить, как дела и нужно ли чего – причем после этой фразы он каждый раз выдерживал многозначительную паузу, давая понять, что на него можно рассчитывать, – пока снимаем урожай с деревьев или грядок, рассказывать о голоде, который испытали старшие в депортации, чтобы мы научились ценить каждый кусок хлеба. Любовь родителей в этом и заключается – в том, чтобы передавать мудрость, накопленную за годы жизни, во имя неповторения новым поколением ошибок предшествующих. И в этом он проявлял самую высшую степень любви, – тут голос Эдуарда сорвался. Сафия долго слушала тишину по ту сторону телефона. Потом послышались шаги, какие-то приглушенные звуки, шум воды и, наконец, – Извини, я отходил попить воды.

– Да, конечно, – сказала Сафия.

– Через месяц после моего возвращения до нас дошла весть, что отца убили.

– Астагlфируллахl, – воскликнула Сафия, надеявшаяся, что рассказ идет к иному концу.

– Да, после ночной бомбежки он по обыкновению шел проведать соседей, когда снайпер выстрелил, – тяжело сглотнул, – выстрелил ему в голову.

– Дала геч дойла цунна! Дала гlазот къобал дойла цунна!28 Ты же понимаешь, что он в лучшем мире, – ей очень хотелось успокоить его.

– Вот такое наследие мне оставила эта война, – как бы не слушая Сафию, произнес он.

– Такое наследие она оставила каждой семье, – сказала Сафия, задумавшись.

– Но не каждому она оставила сожаление на всю оставшуюся жизнь, – возразил Эдуард.

– Эдуард, если ты о чувстве вины, то от тебя в этой истории ничего не зависело, – с жаром заявила Сафия.

– Иногда понимаю, – помолчал, – или хочу так понимать.

– Ты знаешь, что такое предопределение? – спросила Сафия.

– Ну, а как ты его понимаешь? – то ли с сарказмом, то ли с искренним интересом спросил Эдуард.

– Не буду вдаваться в долгие объяснения, – начала Сафия. – Говорят, три вещи неизменны – это день рождения человека на этот свет, день, когда он свяжет себя узами брака, и день, когда покинет эту землю. А на все остальное человек способен влиять: мольбой, намерением и действиями. Они тоже предопределены, но человеку дается выбор и разум.

– Да это понятно, я и не считал, что смог бы изменить ход событий, – запнулся Эдуард. – Хотя вру, бывало, что и такие мысли лезли. Но в основном это другое чувство. Чувство, что ты сбежал, струсил, стоило прозвучать просьбе уехать, как был рад это сделать, оставив своего отца в кровавом месиве!

– Но ты не был рад, ты же знаешь это, – Сафия думала, как быть убедительнее.

– Каждый раз, когда я представляю, как он лежит ниц посреди улицы… в собственной крови, я уже ничего не знаю, – уставшим голосом выдавил он из себя. – И когда понимаю, что не было никого из родных омыть его тело, подготовить его в последний путь и прочитать джаназа-намаз29, мне начинает видеться, как я ухватился за возможность сбежать из ада на земле.

– Тогда подумай вот над чем, – сказала Сафия, – твой отец не хотел бы подвергать тебя опасности! Он не захотел бы, чтобы в тот злосчастный день ты оказался там! – На глаза Сафии навернулись слезы – уже в который раз за этот разговор, – а ком в горле не позволял продолжить. Но, сглотнув, она продолжила:

– Он был спокоен, что ты, его сын, в безопасности, что ты есть, чтобы сберечь семью! И между собой и тобой, – тут Сафия заплакала, – он бы выбрал умереть сам еще тысячу раз!

– Мне не хватало этих слов, – после долгой паузы тихо произнес Эдуард. – Спасибо тебе, Сафия!

– Да, – только и выдавила из себя Сафия.