- -
- 100%
- +
Ваня оторопел и глядит на Федю. Федя даже рот разинул и глядит на Ваню.
– Как же это, в самом деле? Ведь и то правда. Они ведь мусульмане.
Через залу идет папа. Ваня шепчет брату: спроси.
– Папа! – подходит Федя. – Ведь царица Ольга в Константинополе крестилась?
– Что за дичь!
– Вот и я, батюшка, говорю, как мол это можно! – прибавляет няня.
– Ольга приняла крещенье у греческого царя Константина Багрянородного в 857 г. в Царь-граде. – Папа произносит это очень важно.
– Видите вы, глупые! Еще в городе-то каком – в Царе-граде! Вот это так!
«Стало быть, более тысячи лет назад», – уже расчел про себя Ваня.
– А где же он? – допытывается Федя.
– Да он… – мямлит папа, – он… в Греции. Какой глупый вопрос, Федя! – добавляет он вдруг сурово. – У греческого царя, в Царь-граде, стало быть, в Греции, а не… не в Персии или Турции!
– Как? – тихо восклицает молчавший Ваня. – Да ведь Константинополь и Царь-град одно и то же.
Папа неспокойно ищет что-то в кармане.
– Да, почти… не совсем… но почти то же. Куда я девал?.. Есть разница, но небольшая, т. е. маленькая… Вот будете учиться, будете поменьше именины справлять, так и знать будете… это и все вообще узнаете.
Папа куда-то поспешно вышел. Горячий спор затевается у няни с Федей. Ваня молчит и припоминает что-то.
Через полчаса, когда папа поспешно опять проходит через залу, Федя кидается к нему.
– Узнали, папа, узнали! Ваня вспомнил, – кричит он. – Греки завоевали у турок Константинополь и назвали его Царь-градом, тогда Ольга и крестилась.
– Ну да, да. Ведь я же вам говорю. Константинополь и Царь-град все равно… одно и то же… только маленькая разница есть…
– Какая же?
– После, после… Мне некогда.
И папа поспешно выходит.
«Сам-то ты, батюшка, должно быть, получше Вани именины-то справлял, когда учился, – думает няня про себя. – Да и рожденья, я чаю, не позабывал тоже».
Через минуту в доме суматоха. Приехала очень важная особа. Она величественно входит в гостиную, встречаемая мамой и папой. Она изволит садиться и, проглотив аршин, любезно говорит маме, что не заметила ее на прошлом большом бале. Папа человек подначальный этой особе, поэтому мама рассыпается и вертится перед ним, как бес перед заутреней. Особа желает видеть детей. Папа кидается в детскую, натыкается на Андрея, едва не падает, ругает его мимоходом и велит вести детей в гостиную. Няня, поправив чепец, как овец гонит их гурьбой. На пороге встречает их папа, но, завидев Ваню, останавливает шествие.
– Нет, нянюшка, вы этого болвана приберите в детской. Он еще мне беды какой наделает со своей молчанкой.
Папа берет девочек и Федю, вводит их, представляет, улыбается и, вертясь, нещадно возит ногами по полу.
Особа милостиво ухмыляется.
– По стопам отца? – говорит она Феде.
Федя не понимает и молчит. Папа и мама встрепенулись. Особа все ждет. Федя все молчит.
– В гусары или в уланы?! – объясняет особа. Федя меняется в лице, но, опустив глаза, упрямо молчит. Мама и папа рады бы влезть оба зараз в кожу Феди, чтобы отвечать. Но это невозможно, и особа ждет опять, а Федя все молчит, как убитый. О ужас!
– Он очень робок… оробел… – ввязывается папа. Детям велят выйти. Они тихо отправляются.
– Ну, няня, в другой раз и меня без Вани не возьмут. Я больше его молчал, и всегда буду так делать. За что они его прогнали? Он не хуже нас.
Няня, узнав обо всем, уговаривает Федю. Ее внутренне глубоко обидел папа; она рада, что Федя отомстил за брата, который, остановленный на пороге, ушел прямо к себе и заперся; но все-таки няня уверяет ребенка, что нехорошо делать родным на смех.
– Я, няня, не на смех, – восклицает удивленный Федя. – Я только хочу, чтобы нас обоих брали всегда, или и меня оставляли с Ваней.
Но за обедом, к пущей горести именинника, Федя сидит без пирожного.
Глава 5
Уже вечер. Дети бегают и играют в зале, освещенной двумя стенными лампами. Ваня тоже развеселился и ловит сестер. Изредка все они останавливаются и прислушиваются к шуму проезжающих карет. Наконец, одна из них смолкла у ворот, и дети видят на дворе два двигающиеся к подъезду фонаря.
– Надя, Саша! – кричат они и выглядывают в переднюю, – Они! они!
И вся гурьба кидается в переднюю. Расфранченная горничная, ливрейный лакей и камердинер папы, Андрей, раздевают мальчика лет 10-ти и девочку, ровесницу Вани. Целая куча: платочки, наушники, теплые сапожки, муфты, салопы, фуфайки, меховые боа, – все скопляется на дубовой скамье передней. Можно подумать, что не двух, а десяток детей привезли в них. Разоблаченье еще не кончилось, а уже крик:
– До каких пор? Когда за вами приедут? Кто?
– Мама сама приедет к твоей маме, – говорит кокетливо одетая Надя.
– Чудо, чудо! – подымается крик. – Стало быть, надолго?
– Мама с Аннетой на бал поедут в 12 часов.
Все бегут в залу.
– А у нас новые лошади! – говорит Саша, страшный хвастун и корчащий большого человека. – Папа три тысячи за них дал!
Но Ваня и Федя с ним не очень дружны. Он постоянно рассказывает про себя и своих, очень груб с их няней, говорит, что она мещанка, и беспрестанно кричит, все у всех отнимает, ломает, дерется и сам же пойдет потом жаловаться. Когда у него спрашивают новые знакомые дети, как его имя, он, вместо «Саша», отвечает: le prince Alexandre Oubinine. Отец его, князь Убинин, важное лицо.
– Сегодня утром, – продолжает Саша, – к маме бедные приходили, какая-то женщина и две девочки. Какие они смешные, пугливые. Мама говорит, что они совсем des sauvageons!.. (дикарки (франц) А когда они ушли в девичью чай пить, то в гостиной мама курить велела, потому что ужасно дурно пахло.
– Они прежалкие были, – вступается Надя. – Грязные, в больших башмаках, и салопы совсем худые. Я одной даю мою куклу старую, Лизбетту, ты знаешь, Катя?
– Как? Да ведь ты очень любила Лизбетту?
– Мне очень жалко стало, – добрым голосом говорит Надя. – Ну, я старшей даю Лизбетту, а она, вообрази, прячется от нее за юбки матери.
– Она верно никогда кукол больших не видала и испугалась, – хохочет Саша.
– Ты, Саша, всему хохочешь. Все говорят, что ты злой! Вот что! – нравоучительно и укоризненно говорит Надя брату.
– А ты в девичьей все сидишь с девками. Это даже мама говорила и сердилась, – злобно произносит брат. – Хороша княжна! В девичьей! – добавляет он вчера слышанные от отца слова.
Дети отворачиваются от него к Наде. Они все не любят Сашу, потому что у него даже голос злой. Все идут к маме.
– Матушка, – говорит приехавшая горничная няне, – не подпускайте вы княжну нашу к окошкам. Все они кашляют. Мамзель проклятая их простудила.
– Отчего это их с вами прислали? – допытывается няня. – Мамзель-то что же?
– Да так! – многозначительно улыбается расфранченная горничная. – Она, кажется, отходит… Нынче утром с княгиней повздорили…
– Да что ж такое? за что?
– Не знаем-с! – ухмыляется горничная, – она очень дурно с княжной обходилась. А уж сами знаете, наша Надежда Николаевна как есть андел. Редкий ребенок. Совсем не похожа на княжеское дитя, ни гордости этой нету, ни чванства. Ну, а мамзель с ними не ладила, особливо за уроками… Ну, княгиня нынче ее и распекала, а она отказалась. Не хочу, говорит, оставаться, грубить стала.
– Да ведь они с вашей старшей барышней приятельницы большие?..
Горничная насупилась.
– Ну, княжна Анна Николаевна… сами изволите знать… нрава крутого. Повелевать любят, а эта мамзель Луиза все им потакала и всякие подлости около них делала. Ну, княжна и дарила ее всем. А я, матушка, что ж, не завидую. Я княгиней много обласкана. А должна сказать правду. Я за 7 лет от Анны Николаевны ниточки экой не видала, а не то, что платьица, али чего другого… А мамзель эта, матушка, приехала к нам, у нее один худой сундучишко был. Просто срам! Хуже нашей сестры; уж на что мы, горничные девки, а и у нас именьице кой-какое есть. А теперь, матушка, три сундука битком набиты милостями господ, да княжны. Будет съезжать, четвертый прикупит в Гостином дворе: в трех не вывезешь всего добра. Ей-Богу с! А уж скряга какая! Раз, об святки, наряжались мы промеж себя. Вот и пришла я к ней увальку попросить надеть…
Дети вбегают в залу. Расфранченная горничная шепчет и, раскланявшись с няней, подходит к Наде.
– Княжна, я домой поеду-с. Не прикажете ли маменьке что сказать?
– Нет, Анюта, ничего. Погляди только, чтобы папашина собака игрушки не испортила.
– Извольте, моя ненаглядная! Нарочно с работой буду сидеть в детской.
Горничная целует руку у Нади и, поглядев на Сашу, прибавляет грубо:
– А уж вы, ваше сиятельство, взлохматили себе волосики на головке. Точно наш портной деревенский – Алеша. Право! А еще князь!
Саша краснеет, как рак. Дети смеются. Горничная прощается со всеми, у девочек целует ручки и, не обращая никакого внимания на Сашу, выходит в переднюю, где разговаривают и тихо хихикают лакеи дома с приезжим.
– Иван Иваныч, – обращается она к ливрейному лакею, – поедемте, мне еще княгиню на бал одевать.
– Ну, поспеет еще. А я вот про мамзель-то им рассказываю… Ну-с, я вот эфто и заприметил, – обращается он опять к Андрею. – Как она только за угол, а этот офицер уж ждет; сейчас извозчика, пролетку и марш куда-то. И все значит в одну сторону! Так ты, думаю, князя надуваешь, на его деньги с офицерами шляндаешься да дебоширничаешь! Хорошо! Вот мы-с и порешили меж собой князю открыть ее надуванье. Я это его вчера раздеваю, и эдак, знаете, тонким манером и говорю: «Что я, мол, ваше сиятельство, ваш верный завсегда слуга, и по гроб моей жизни милости ваши не забуду, но мамзель эту самую на угле с офицером видал многие разы»… Как это он вскочит с дивана, как был на босу ногу. Побелел весь лицом. Руки трясутся!
– Что вы?
– Провалиться сквозь землю! Себя не помнит. Врешь! кричит мне, неправду говоришь! Я тебя под суд, кричит, упеку. «Я, значит, говорю, вас сведу сам на угол. А коли прикажете, мол, батюшка, ваше сиятельство, так мы рады стараться для вашей милости. Мы вам и офицера и ее – живьем доставим. Только приказать извольте!» Так, знаете ли… просто чуть не плачет, ходит по комнате и все по французскому что-то говорит. А в комнате, окромя меня, никого нет!
– Недаром французинка. Эдак завладать!
– Ну-с, а нынче утром, слышу: в детской у них разговоры, – вступается горничная. – Я по-ихнему малость понимаю. Детей-то князь выслал, в залу, а сам ей все говорит: кошон, тронпе, але-вузан… К дьяволу, то есть, значит. Ты, свинья, надувать меня вздумала, так съезжай сейчас к своему офицеру. Что ж, вы думаете, она? Прямо к барыне. А я к дверям и слышу, говорит ей: ваш, говорит, князь вас не любит; меня, говорит, любит, пристает ко мне, а я, говорит, честная девушка, сирота! Мне, говорит, нельзя оставаться, и я, чтобы ваше счастье не расстраивать, сама уеду.
– Ну, что ж княгиня?
– Страсть! В обморок! Уж мы хлопотали, хлопотали с ней. Измучились все.
Глава 6
Во владение детей отдается, кроме залы, еще одна гостиная и столовая, чтобы прятаться. Уже раз они прятались, все найдены и ходят по гостиной, и никак не найдут Федю.
– Вот спрятался-то! Не ушел ли он в детскую? Няня, он верно в детской!
– Нет, нет, здесь! Ищите! – говорит няня, хитро улыбаясь. – Молчи, Федя. Не сказывайся.
– Молодец Федя! Молодец! – ликует Ваня, радуясь, что брат всех превзошел.
– Я знаю, где он! – шепчет Надя на ухо Вани.
– И я знаю, да не скажу. Пусть ваш брат постарается, пусть намучается побольше.
– Пусть, пусть. Не надо говорить, Ваня.
И они, переглядываясь, не ищут, а стоят в стороне. Девочки все обшаривают, а Саша, весь мокрый, с остервенением лазит по всем углам, под всякое кресло и страшно сопит. Его начинает сердить, что он всех нашел скоро, а за Федей возится полчаса.
– Хорош ваш Федя! – восклицает он вдруг злобно. – Говорит, что никогда не лжет, а теперь его ищут, зовут, а он молчит и всех надувает.
– А ты не молчишь, когда тебя ищут? – запальчиво вступается Ваня за брата.
– Да я не хвастаюсь за то, что всегда правду говорю. А Федя ведь все кричит: не надо лгать, а сам выходит такой же обманщик.
Саша злится и угрюмо ходит по комнате, уже не обшаривая ничего.
– Какая злючка! – шепчет Надя.
– Обманщик, обманщик! – повторяет он. – Федя! Ты где!? – кричит он и прибавляет, – видите, молчит, как и мы все; надувает.
– Да я здесь! – раздается наивный голос Феди.
– Э-эх, дурачок ты мой! Молчал бы да молчал, – говорит няня. Между ее юбкой и платьем зашевелилось что-то и на свет показывается растрепанная голова Феди.
Все кидаются к нему. Хохот. Крики.
– Глупый, зачем ты ответил? – кричит Надя. – Ведь он нарочно тебя спрашивал.
– Он говорит: я обманываю, – смущенно объясняет Федя. – Ну, я и ответил…
– Э-эх, Федя! – укоряет его брат. – Такое место и даром пропало. Ты бы меня, няня, посадила туда. Я бы молчал.
– Христос с тобой, мой родимый. И Федя насилу уселся… а ты вишь какой уж вырос, тебя сейчас бы нашли. Экой ты, Федя, право! – добавляет она.
– Э-э-эх! Федя, Федя! – укоряют все. Федя только руки растопыривает: Саша в восторге.
– Прятаться! Прятаться! Соне искать!
Соня остается в зале. Все рассыпаются в гостиной. Слышатся голоса:
– Саша, тише, занавеску оборвешь!
– Пусти, я первый.
– Мама не велела около канделябров. Надя, слышишь… Не велела!
– Так я уйду в другое место.
Гостиная пуста. Только чуть шевелятся занавески; кто-то пискнул под диваном. Саша расхохотался уже Бог-весть откуда.
Через темную столовую, прыжками, как козочка, летит Надя, и вдруг останавливается на середке.
«Как темно! – думает она. – Да чего же бояться. Бояться нечего! Зато искать долго будут, да еще побоятся прийти, чудо!»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.