- -
- 100%
- +
Лакей тотчас же подал прибор и проголодавшаяся девочка с наслаждением начала есть, но вместе с тем каждый кусок как-то туго проходил через горло.
Еще и часу не прошло, что она появилась в комнате графини и выдержала сцену с молодым виконтом, а затем взгляды всего семейства здесь в столовой, а Эльза уже чувствовала себя утомленной, раздраженной и печальной. Похоже, что выдержать здесь целую неделю, будет нелегко.
Половина обитателей замка, очевидно, смотрит на нее с высоты своего величия, насмешливо и презрительно, в том числе даже мальчуганы. Другая половина если и не неприязненно, то как-то оскорбительно.
Когда все поднялись из-за стола, Монклер сделал Эльзе резкий жест и выговорил добродушно-грубым голосом:
– Ну, mon petit singe[269], как зовет вас ваша матушка, пожалуйте! Идите за мной.
Эльза, поднявшись и двинувшись за уходящим скульптором, невольно обвела глазами всех присутствующих, увидев, что все смотрят на нее и все, одинаково улыбаясь, очевидно забавляются или ее смущением, или тем, что ей предстоит. И сильно неприязненное чувство ко всем вдруг вспыхнуло в ее груди.
«Дорого же мне обойдутся эти сто франков! – подумала она, выходя и следуя по коридорам и комнатам за быстро идущим Монклером. – Но, во всяком случае, вы ошибаетесь! – продолжала она мысленно. – Вы и не подозреваете, как я тоже на вас смотрю!»
Однако, девочка все-таки волновалась, не зная, что предстоит ей сейчас. Пройдя замок из конца в конец, она вслед за художником вошла в большую очень светлую комнату. Большие окна были наполовину снизу завешены зелеными занавесками. Посреди комнаты на двух подставках, или широких и низеньких тумбах было что-то накрыто мокрым полотном. Кругом повсюду виднелись «куклы»: и белые, и коричневые, маленькие и большие. В углу, тоже на большой тумбе, стояла, как живая, обнаженная коричневая женщина.
Эльза, глянув, тотчас же отвела от нее глаза в сторону. Если бы не эта нагая женщина, то комната понравилась бы ей. Она одна придавала всей обстановке что-то странное, неприятное и смущающее…
В настежь открытые двери, выходившие на балкон, Эльза увидела лужайку с массой цветов, которые она ужасно любила. За цветником расстилалась даль, прелестный ландшафт и на горизонте, в полумгле знойного дня, виднелись очертания Териэля, а несколько левее, на холме еще нечто, от чего сердце девочки встрепенулось. Этот холмик, будто блестевший и дрожавший в сиянии яркого солнца, на самом горизонте, было Териэльское кладбище.
Заметя, как воодушевилось лицо девочки, Монклер улыбнулся.
– Красивый вид?
– Да.
– Выйдите на балкон, посмотрите! Это лучшая комната в замке.
Эльза вышла на балкон. Внизу, метрах в пяти, были маленькие дорожки, клумбы и другие садовые затеи, вензеля и всякого рода рисунки из разноцветных камешков. От массы цветов поднимался сильный запах и будто врывался в комнату. Красивый, живописный ландшафт разворачивался во все стороны.
Монклер тоже вышел и тоже озирался, но затем позвал девочку в комнату, затворил балкон, совершенно задернул занавеску и вымолвил:
– Ну, вот стул, садитесь!
Он снял с подставки мокрое полотно и отбросил его в сторону. Под ним оказалась коричневая глиновидная масса пирамидкой.
– Ну-с, первый сеанс будет неинтересен, – выговорил Монклер.
Взяв в руки нечто вроде ножичка и лопаточки, артист дал несколько ударов в массу и быстро начал работать. Через несколько мгновений Эльза увидела, как из горки глины, стало появляться подобие человека с головой и плечами, и с туловищем.
Монклер продолжал быстро орудовать над массой, едва слышно мурлыча какую-то песенку без слов, и девочка понемногу забыла, где находится и задумалась все о том же… О своем появлении в замке, об отношении к ней всех обитателей и о том, как трудно будет ей прожить тут целую неделю.
Когда она пришла в себя, то изумилась… Перед ней на подставке была уже готовая фигура: голова с кучей вьющихся волос, глаза, нос, рот, уши. Эльза поглядела на плечи, затем ниже и смутилась очертанием бюста.
«Это же не с меня… Это он сам… подумалось ей. Да и лицо не мое».
Но затем она догадалась, что кукла еще далеко не готова, недаром же ей придется еще неделю сидеть перед художником.
Наконец, Монклер отбросил свой инструмент, закурил сигаретку и, оглядывая острым взглядом и девочку, и то, что вылепил, вымолвил:
– Началом я доволен. Ну-ка, сядьте ко мне профилем. Хорошо! поверните ко мне голову… Смотрите на меня… Наклоните немножко голову! Нет, не так!.. На левое плечо… Нет, не так! Погодите…
Монклер подошел к ней, взял ее руками за голову и точь-в-точь так, как часто брал ее отец, чтобы поцеловать. Кроме отца никто никогда этого не делал и Эльза смутилась. Монклер заметил что-то в ее живом, легко изменяющемся лице и серьезно произнес:
– Voyons! Voyons![270] Надо привыкать! Что вы все стесняетесь! Если сейчас так, то, что же будет потом? Поймите, дитя мое, вы для меня ни девочка, ни женщина, ни человек! Вы просто предмет, который мне нравится так же, как вам понравился вид с балкона. Вы, как я вижу, более развиты умственно, нежели физически. Я не верю, что вам уже шестнадцать лет, как говорит графиня.
– Мне и шестнадцати нет!
– Ну, так это может быть потому, что вы не француженка.
– Я – француженка… Такая же, как и вы.
– Да, но не совсем… Ведь вы же креолка?
– Ну, так и что же из этого! – вспыхнув, раздражительно выговорила Эльза. – Чем же я виновата?
Монклер удивленно смотрел на Эльзу, ничего не понимая, но и любуясь страстным от гнева лицом.
– Не виноват же мой отец, что он…
Эльза не договорила и отвернулась от взгляда художника.
– Да никто вам ничего такого не говорит. Ничем вы не виноваты. Масса женщин пожелали бы быть такими же виноватыми. Что-то я не понимаю. Чему это вы обижаетесь? Объяснитесь!
Но Эльза молчала, насупившись, и Монклер пробурчал себе под нос:
– Drôle de pistolet![271]
Затем, намочив и выжав холст, он начал плотно укрывать свою работу.
– Ну-с, вы свободны. Перед обедом я сегодня вряд ли позову вас опять. Начало всякой работы меня утомляет больше всего. Итак, до завтра, ma Psyché![272]
Глава 21
В первые три дня своего пребывания в замке Эльза вполне оправдала носимое ею прозвище. Она вела себя, как дикий зверок, и именно как газель, то есть зверек чуткий, пугливый, робко озирающаяся огненными глазами вокруг себя и с грациозной быстротой вмиг уносящийся от всякой опасности, иногда лишь кажущейся…
Впрочем, Эльза-Газель стала настоящей дикой газелью среди обитателей замка почти поневоле и в силу обстоятельств. С вечера первого же дня она почуяла около себя трех врагов, одинаково опасных, хотя каждый действовал на свой лад.
Художник по два раза в день призывал ее к себе, творя с нее «куклу»-изваяние в натуральную величину… Голова и лицо уже начинали поражать сходством…
Но у коричневой куклы из глины, которая была так удивительно на нее похожа, был, однако обнаженный стан, голые руки и ноги… Эльза только изредка, совестливо или обиженно, тайком и искоса, взглядывала на работу художника… и тревожилась, стыдилась, оскорблялась и недоумевала… Девочке чудилось, что художник поступает нечестно по отношению к ней. Ведь было же условлено между артистом с графиней и ее матерью, что Монклер будет лепить из глины только ее голову. Впрочем, он это и делает! Всякий раз он был занят одной отделкой лица… А тело он на второй день вылепил без нее, «сам», то есть выдумал, сочинил…
«Да… Сам… Сам! – повторяла Эльза про себя. – Это все не с меня… У нее только лицо мое».
А между тем, от этого соображения ей было не легче. Девочке все казалось в будущем нечто, чем ей грозят. Ей, как чуткой газели, слышалась или чудилась опасность, еще пока укрытая утесами и ущельями, но уже приближающаяся к ней… Все же, надо быть наготове…
Монклер был добродушно ласков с Эльзой, старался, как бы понравиться ей, и стать ее хорошим приятелем, он постоянно угощал ее сластями, за которыми посылал в Териэль, шутил с ней и изыскивал все на свете, чтобы смешить ее… В его обращении не было и тени ухаживания. Он добивался простого дружеского расположения девочки, добивался быть с ней en camarade[273].
Но именно в этом старании, неумелом или неискусно скрытом, и чудилась Эльзе опасность. В этом всячески навязывающемся друге она предвидела своего врага. У него, очевидно, было что-то на уме и что-то для нее враждебное!
Второй человек, на которого косилась Эльза, был сам граф. Старик, лишь изредка встречая ее в замке и раза два встретив в парке вместе с субреткой, любезно заговаривал с ней, говорил по нескольку слов и удалялся… В пустых незначащих словах не было ничего особенного. Но взгляд старого графа, его слащавые глаза, окруженные морщинами, смущали девочку. Она сама себе не верила и спрашивала себя, не грезится ли ей то, что она видит в них. Неужели и граф Отвиль, знатный и богатый человек, важный землевладелец и депутат от их округа… может походить на людей вроде…
«Ну, хоть вроде урода и нахала Филиппа!» – невольно сравнивала Эльза.
И против воли, девочке постоянно казалось, что во взглядах, украдкой бросаемых на нее важным владельцем замка и депутатом, было что-то такое же отвратительное, что раздражало ее в рабочем с мельницы.
Однако Эльза, размышляя о графе Отвиле, постоянно уверяла себя, что она ошибается, и что старик неумышленно «противно смотрит». Тем не менее, раза два, завидя в парке старого графа и будучи одна, Эльза искусно избежала встречи и разговора с ним.
Относительно третьего человека, считаемого девочкой своим врагом, не могло быть ни сомнений, ни недоразумений. Виконт Камилл не стеснялся и вел себя по отношению к Эльзе прямо и открыто дерзким образом…
«Этот уже совсем Филипп», – говорила себе девочка, для которой рабочий с мельницы стал вдруг в замке каким-то мерилом.
Разница между графом и виконтом была та, что старик смотрел лисой, а молодой человек волком. Первый будто стеснялся посторонних и свидетелей, второй действовал, говорил и глядел, не стесняясь никем и ничем.
Виконт на второй же день сказал Эльзе при графине:
– Mademoiselle Gazelle, я собираюсь от тоски начать за вами ухаживать. Можно?
– Зачем? – просто отозвалась Эльза, прямо и твердо глядя ему в лицо и выдерживая его насмешливо заигрывающий взгляд.
– Зачем? Pour vous séduire[274].
Эльза презрительно улыбнулась и хотела ответить резко, что это будет очень мудрено, но графиня ответила за нее:
– Peine perdue![275]
Гувернантка мальчуганов мисс Эдвин почему-то с первого же дня возненавидела Эльзу, неприязненно взирала на нее и девочка старалась избегать ее, как и ее неблаговоспитанных питомцев.
Зато у нее неожиданно оказался новый и настоящий приятель в лице старого привратника, человека с несколько оригинальным прошлым.
Господин Изидор Мартен уже более десяти лет был консьержем в замке Отвиль и недаром пользовался большой известностью в округе. Старик уже за шестьдесят лет, но бодрый, живой, умный, страстно любил чтение, был яростный политикан, подписчик на «Petit Journal» и на «Gazette de France». Первый журнал он выписывал почти со дня его основания, то есть лет уже тридцать, а второй, давно отпраздновавший столетие существования, он стал получать с тех пор, как появился в Отвиле.
Господин Изидор, на вид личность более или менее заурядная, был человеком с одной характерной особенностью, которую и сам в себе не подозревал или объяснял не верно. Еще будучи сравнительно очень молодым человеком, он, оглянувшись сознательно вокруг себя в Mиpe Божьем, тотчас почувствовал в себе потребность жить не так, как хочется, а как подсказывает самообожание. Жить не для себя, а для других. И этим, так или иначе, если и не быть выше толпы, то всегда, всячески, старательно отличать себя от нее чем бы то ни было.
И с этих двадцати пяти или тридцати лет Изидор как бы надел на себя костюм, избранный из многих других, избранный очень умно, догадливо и лукаво. И остался в нем до старости.
Костюм этот стал еще ярче впоследствии. Мартен, будучи главным заведующим большого ресторана в Париже с обычными званием «gérant»[276], стал приглядываться к элегантной и веселой толпе молодых прожигателей жизни, которые посещали этот Café-Royal, где он приглядывал за гарсонами и за кухней.
Это было в дни славы и могущества Второй Империи. Звезда Наполеона III была в зените. И, в те самые дни, когда представители многих древнейших французских фамилий становились бонапартистами, господин Изидор, не принадлежавший по своему происхождению или по своим политическим убеждениям ни к какой парии, так как таковых убеждений у него и быть не могло, внезапно объявился отчаянным и яростнейшим легитимистом.
В его маленькой комнатке появились те самые портреты короля и королевы – мучеников, которые висят и теперь.
Изидор Мартен сообразил, что быть легитимистом – костюм несравненно красивейший для человека, вышедшего из крестьян. Если бы он был на службе или мечтал сделаться членом какого-либо бюро, какой-либо администрации, то, конечно, было бы выгоднее стать бонапартистом, но существуя на свете в качестве «gerant» в ресторане и мечтая открыть свой собственный кабачок, Изидор не нуждался в благорасположении правительства.
В этом стремлении отличиться от толпы он, однако, едва не пострадал серьезно.
В день покушения на жизнь императора, совершенного итальянцем Орсини, Изидор, будучи в густой толпе народа, осаждавшей здание Оперы, близ которой произошло покушение, вел себя так мятежно, что был арестован. Он прямо заявил в толпе, что было бы очень хорошо, если бы Badinguet, – кличка Наполеона, – был убит, а на его место Франция призвала бы Генриха V. Разумеется, странного легитимиста, заведующего рестораном, недолго продержали под арестом, приняв за придурковатого выскочку и, пригрозив ему, выпустили.
Но явившийся вновь к исправлению должности Изидор сразу увидел, что он сделался в Café-Royal некоторого рода знаменитостью. И с этого дня он начал уже напропалую рисоваться своими политическими убеждениями. Прежде всего, он завел визитные карточки, на которых значилось – «Isidore Martin, legitimiste», а внизу стояло мелкими буквами, как бы обозначая его звание: «Plus royaliste que le roi»[277].
Если недавно имя заведующего рестораном, попав в газеты вследствие ареста, обежало весь Париж, то теперь несколько сотен карточек этого забавника-фрондера распространилось по всему Парижу.
Разумеется, все хохотали над карточкой, но шли в кафе-ресторан, чтобы посмотреть на заведующего им. Успех был колоссальный. Такой, какой только может быть в новом Вавилоне. Разумеется – успех порций бифштекса, омлета и чашек кофе.
Сообразительный Изидор рассчитался со своим патроном, а затем открыл свой собственный ресторан около площади Бастилии, но опять – с загадочным наименованием.
Мартен, подав прошение на открытие ресторана, заранее изготовил вывеску огромных размеров с ярко золотыми буквами и радостно принялся устанавливать ее над входом. Надпись гласила: «Café-réstaurant a Henry Cinq»[278].
Разумеется, полиция тотчас стащила вывеску, уничтожив ее, а Мартену объяснили в префектуре, что его имя уже хорошо известно агентам тайной полиции, и посему ему рекомендуется вести себя более или менее смирно.
Но Мартен не унялся и добился того, что ему позволили нацепить вывеску: «Café-réstaurant aux Cinq Henry»[279]. Разумеется, происшествие и новая выходка тоже прогремели, а праздная парижская толпа повалила в ресторан «Пяти Генрихов», болтая о том, что вывеска мистификация и насмешка над правительством, а ресторан назван в честь претендента на престол Франции.
Став более свободен в качестве хозяина, Изидор начал много читать, еще более заниматься политикой и трактовать со своими приятелями и знакомыми о шансах спасения Франции под державой Генриха V. Прежде всего, яростный приверженец графа Шамборского занялся чтением, чтобы узнать, кто такие были предки этого Генриха V и каким образом Бурбоны потеряли престол, а главное, узнать и понять, что собственно за событие la grande Révolution, которое всем его знакомым легитимистам представлялось ввиде явления миpy самого Антихриста.
Одним словом, Изидор занялся чтением истории.
Сильнейшая тоска часто одолевала его, но он нашел от нее лекарство, или стимул к продолжению чтения. Все, что он прочитывал днем, он рассказывал вечером. И это доставляло ему наслаждение. Иногда он зазывал знакомых приятелей и даже незнакомых людей в свой ресторан, даром угощал их, заставляя выслушивать целые речи, целые тирады из истории Франции. Друзья, утомленные его рассказами, частенько говорили ему:
– Mais oui, oui! Connu! Connu![280]
Но Изидор продолжал подробно рассказывать, как был убит Генрих III, или как мальчишески был влюблен Генрих IV в Гарбиэль Д’Эстрэ и т. д. Слушатели, ради дарового вкусного обеда или ужина, все это выслушивали, и патрон «Пяти Генрихов» был бесконечно счастлив.
Впрочем, через год или два Изидор, начитавшийся всяких мемуаров, в том числе вызубривший хронику «de l’Oeil de Boeuf», или «Круглого окна», разумеется, мог рассказать уже действительно интересные для своих слушателей интимные подробности нравов при дворах Людовиков XIV и XV.
Однако, дела ресторатора-политикана шли не очень, а затем пошли еще хуже. Наконец, однажды, в те самые дни, когда Изидор, просветившись, уже мечтал сам начать писать свои мемуары про времена короля «La Poire» императора «Badinguet», он прогорел… Он очутился на улице, не имея даже возможности продать инвентарь и движимое имущество своего ресторана, так как все было в плачевном состоянии.
Один из его приятелей предложил ему скромное место заведующего «порядком» в банкирской конторе. Увы! Знаменитый легитимист должен был теперь смотреть за чистотой помещения и состоять по пыльной или мусорной части.
Конечно, прославившийся фрондер времен Наполеона, известный во всем Париже своими визитными карточками, долго не мог примириться со своей судьбой и утешиться. И много мест, по крайней мере, семь или восемь, переменил неугомонный лицедей-легитимист, когда, наконец, по рекомендации попал в консьержи замка Отвиль, где, уже утомленный своей «политической карьерой», перестал мечтать о славе.
Место оказалось спокойное, Отвили обращались с ним ласково и, главное, крайне вежливо, а в районе и в Tepиэле monsieur Isidore стал сразу другого рода знаменитостью. Про него говорили, что он знает все на свете, и, изумляясь, рассказывали, что он и химик, и астроном, и философ.
Наконец Генриха V уже не было на свете, а легитимистам пришлось сделаться орлеанистами или Blancs d’Espagne или ренегатами. Лагерь республиканцев вокруг Изидора все увеличивался. Сначала изо всех щелей появились гамбеттиеты, а затем зародились и вдруг пошли расти, как грибы – буланжисты, опортунисты, ферристы, гедисты и всякие прочие «исты». Но Мартен всех их называл «Saligaudistes»!
Граф Отвиль – сын известного роялиста – был еще недавно усердным бонапартистом, как вдруг сделался Янусом-республиканцем, Raillé, и тотчас попал в палату депутатов.
За все это время всяческих превращений в стране, Изидор остался себе верен и именовал себя званием собственного изобретения: «Légitimiste quand même»[281].
А про орлеанов он продолжал выражаться:
– Les descendants du traitre![282]
Одно время старика смущало, как бы свежеиспеченный республиканец Отвиль не выкинул его вон из его «Домика консьержа», и как бы опять не пострадать за свои политические убеждения. Однако вскоре лукавый старик понял, что республиканцу графу Отвилю очень нравится иметь привратником в замке отчаянного монархиста «qui a fait ses preuves»[283], и который оказался вдобавок остроумнее господ les blancs d’Espagne, изобретя себе звание «Легитимист вопреки всему».
В действительности старинные дворяне, давно ставшие политическими ренегатами, забавлялись своим слугой как бы в оправдание самих себя. Отвили подшучивали над его любовью к чтению, его водевильным политиканством, над событиями его прошлой жизни, арестом, рестораном «Пяти Генрихов» и даже над его портретами Людовика и Марии-Антуанетты. И привратник замка частенько служил темой забавных разговоров с гостями из Парижа.
Впрочем, безукоризненно чистоплотная и чопорная фигурка маленького старика с театрально важной, но вместе с тем с сугубо почтительной манерой разговаривать с господами – нравилась всем, и Отвилям, и их гостям.
Конечно новой обитательнице замка, девочке из домика железнодорожного сигнальщика, этот добрый, вежливый и чистенький старичок понравился сильно. Эльза нашла в этом человеке то, что инстинктивно любила – искренность и простоту. Изо всех обитателей замка он показался девочке самым честным. Кроме того, он всегда радостно встречал девочку, и она с удовольствием заходила в eго маленький, безукоризненно чистенький домик.
Изидор, давно не ораторствовавший, так как последнее время хворал и не отлучался к знакомым в Териэль, был радехонек, что мог заполучить девочку в качестве слушательницы и ученицы. Он без конца повествовал различные истории, и с наслаждением слушал самого себя. Но, кроме того, на этот раз он понимал, что видит перед собой довольно умную и любознательную девочку, которая с трепетом слушает его, распахнув удивленные глаза, не проронив ни слова, или жадно расспрашивает, с воодушевлением вникая во все, о чем бы ни шла речь.
Не прошло и трех дней, как Эльза уже любила старика, а одинокий monsieur Isidore стал серьезно и искренно относиться к этой умной «petite gazelle qui veut tout connaître, tout savoir»[284].
Глава 22
Однажды после целой почти недели пребывания Эльзы в замке случились две довольно простые и заурядные вещи, но имевшие, как оказалось впоследствии, огромное значение в жизни девочки… Она почти не обратила внимания на эти два случая, но позднее, она вспомнила, что произошли они в один и тот же день. Со временем она стала чаще вспоминать о них, так как они сыграли немалую роль в ее последующей жизни.
Граф и русский – вошли в ее жизнь!..
Отбыв однажды свое скучное и утомительное занятиe – сидеть не шевелясь перед скульптором, Эльза наконец весело отправилась к своему новому другу в его домик. Изидор на этот раз оказался хворающим, был не в духе и не стал ораторствовать о королях Франции.
Когда Эльза, не желая стеснять друга, собралась уже уходить, старик обратился к ней с просьбой. Так как граф позволял привратнику брать для чтения книги из библиотеки замка, то Изидор попросил Эльзу принести ему следующий пятый том «Путешествия вокруг света» Дюмон-Дюрвиля. Он объяснил девочке, где библиотека, в какую дверь из коридора надо войти, и в каком шкафу найти книгу. Эльза охотно согласилась и пустилась бегом услужить доброму старику.
В первый раз девочка рассмотрела, что в коридоре были в ряд три большие и одинаковые двери из дуба с красивой отделкой и одна дверь попроще и поменьше… Изидор объяснил ей, что в библиотеку ведет вторая дверь от столовой. «Но считать ли маленькую дверь?» – думала Эльза, застыв в нерешительности.
Сообразив, что если она и ошибется, то большой беды не будет, Эльза смело отворила первую большую дверь после маленькой и, глянув в комнату, увидела два больших шкафа, картины и высокие кресла, обитые красной кожей. Не успела девочка осмотреться с порога на затейливую обстановку комнаты, как из угла раздался громкий голос, от которого она невольно вздрогнула:
– Ба! Дорогая гостья. Soyez la bienvenue, mademoiselle Caradol[285].
И навстречу к Эльзе двинулся сам граф Отвиль, поднявшийся с кресла с книгой в руках.
– Pardon![286] – воскликнула Эльза.
Испугавшись, сама не зная чему, девочка резко захлопнула дверь и собралась бежать прямо к себе, отложив поручение старика до другого раза.
Но дверь тотчас же снова отворилась, и граф вышел в коридор. Эльза окаменела на месте, словно виноватая.
– Нет! Нет. Коль скоро вы ко мне попали волей судьбы, то пожалуйте, – настойчиво и любезно заговорил он. – Я покажу вам много интересных вещей… Мы поболтаем. Мне сейчас нечего делать и я скучаю до смерти.
Эльза застыла в нерешительности.
– Извините, я ошиблась! Я не знала, какая дверь мне нужна… Я думала, что…
– Знаю, знаю! Такова судьба… Пожалуйте!
И граф уже собирался взять Эльзу за талию, чтобы заставить все же войти. Девочка поневоле, хотя и сильно смущаясь, снова переступила порог.
– Садитесь! – весело воскликнул граф. – Прежде всего, не смотрите на меня, как на депутата и пожилого человека. Traitez moi en camarade![287] Несмотря на мои годы, я такой же весельчак, как и любой двадцатилетний. И вдобавок я обожаю хорошеньких женщин.
Усадив Эльзу в огромное кресло, куда могли бы поместиться три таких девочки, как она, граф сел напротив и стал ее обо всем расспрашивать. Начались все те же вечные вопросы о том, кто она, чем занята, что делает, где ее отец и мать, кто они такие. И расспросы привели все к тому же жгучему вопросу о ее происхождении.